Братец Кощей. Книга 2. Иди туда — не знаю куда.

Кощей всю дорогу клевал носом, намертво вцепившись в обтягивающие Ра кожаные ремни, и поход проходил в тишине, давая возможность сталкеру подумать над дальнейшими действиями.

Пару раз делали привал. Йен с Кощеем восстанавливали силы запасами из рюкзака, а «волчица» отлучалась по своим охотничьим делам в чащу, наводя там шороху, и возвращалась, довольно облизывая окровавленную морду. А после продолжали путь.

На одной из остановок прозвучал резонный вопрос:

— Йен, ты что‑нибудь придумал?

— Скорее нет, чем да. Версий немного, и все упираются в здравый смысл. Самый простой вариант — «взять языка» и как следует его разговорить. Ты их понимаешь и сможешь перевести. Но, во‑первых, не факт, что получится захватить кого‑то живым: бойцы они будь здоров и сражаться готовы до конца. А во‑вторых, судя по тому, что я видел, к боли они привычные, так что даже если и удастся кого‑то поймать, то пытать будет, скорее всего, бессмысленно. И сильно сомневаюсь, что получится кого‑то уговорить на добровольную помощь, как на это согласилась наша девочка, — Ра навострила уши и мельком глянула на Роджера. Похоже, что не только Кощей понимал смысл всех слов.

— А к ним точно надо идти?

— А сам как считаешь?

Кощей замолчал, сосредоточенно жуя кусок питательного батончика. Наконец, взвесив все варианты, решительно, почти обречённо, произнёс:

— Да, надо.

— Вот и я считаю, что надо. Я вообще думал, что после пещеры всё закончится. Уж слишком оно стремительно разваливалось на части, как и полагается в конце пути. А на деле всё самое интересное только начинается.

Какое‑то время сидели в тишине, затем Йен снова взял слово:

— Для начала надо бы узнать, где и как они живут. Судя по солнцу, мы пришли с той стороны, — сталкер махнул рукой назад, где остались заболоченные пустоши с гигантскими полипами и лесные чащи, полные хищных растений, животных и кричащих чистым страхом виверн. — Поэтому пока двигаемся поверху и смотрим по сторонам: ищем что‑то необычное. Вряд ли мы их пропустим: там наверняка будут и костры, и жилища, и прочие признаки цивилизации. Главное — самим не попадаться на глаза и не привлекать внимания.

Кощей кивнул, соглашаясь с услышанным. Роджер продолжил:

— Ядро у них только одно — это видно по одинаковой фактуре «гнезда». И от него потихоньку отщипывают кусочки. Значит, для них эта процедура будет особенно важна: думаю, что‑то типа ритуала для отличившихся. Те бойцы, что на нас вышли, вполне вероятно, какой‑то элитный отряд: половина были заряжены почти полностью, включая того — с перчаткой. Если у них все такие, то у нас серьёзные проблемы. Но сомневаюсь, что это так: воинами не рождаются, воинами становятся. Шрамы, узоры на теле, ранения — всё это признаки существующей системы подготовки: а значит, будут вылазки, задания, обряды, инициации. Где‑то там можно будет и «языка взять», и что‑то получше узнать. Будем решать задачу постепенно, как нас в школе учили. — Последняя фраза уронила на лицо Йена грустную улыбку, полную спрятанной благодарности за все усвоенные им уроки.

— А как потом его забрать? Ядро, — ещё один закономерный вопрос, подводящий итог всем рассуждениям. — Их там будет не пятеро, они там будут все.

— Пока не знаю. Слишком рано об этом думать. Падать им на голову и махать мечами перед носом точно никто не собирается. Может быть, получится выкрасть ночью и тихо уйти. Может быть, устроим какой‑то отвлекающий манёвр. Может быть, что‑то полезное найдём по пути. Вариантов, как я сказал, немного, и все они упираются в здравый смысл. — Йен закончил разговор тем же, с чего начал.

И пока Кощей доедал свой обед, он достал из треснувшего рюкзака точильный набор и обновил лезвия клинков. Несмотря на отсутствие намерения махать мечами без нужды, держать оружие в боевом порядке было первой и главной необходимостью в их непростом пути.

Едва они снова отправились в дорогу, Кощей, покачиваясь верхом на Ра, словно боясь забыть что‑то важное, торопливо спросил:

— А что происходит, когда кто‑то умирает?

— Того хоронят, или сжигают, или оставляют гнить, а сами живут дальше, — скучно ответил сталкер, даже не пытаясь уточнить, что имеется в виду. Впрочем, Кощея этот вариант не устроил.

— Нет, я имею в виду: что происходит с теми, кто умирает?

Йен не сбавил шага и не повернул головы, видимо, заранее предчувствуя, к чему всё идёт. Вместо этого прозвучало:

— Ты сейчас затрагиваешь тему, вокруг которой целые цивилизации строятся, рассказывая про это каждая на свой лад. И то, что я тебе могу ответить, вовсе не обязательно окажется действительной правдой.

— Всё равно расскажи.

— Ну хорошо. У меня есть две версии: которую я понимаю, и которую я чувствую. Они друг друга не исключают, но каждая немного о своём. Тебе какую?

— Обе! — Кощей даже оживился, скидывая с себя дремоту и усталость. — Начни с той, которую понимаешь.

— Хорошо, — смиренно согласился Роджер, — но ты должен знать, что всё то, что я тебе сейчас расскажу, станет как основой твоих последующих решений, так и непосредственно повлияет на то, что случится конкретно с тобой, когда ты умрёшь. Потому что пока ты ничего этого не знаешь, у тебя может случиться всё что угодно. А после — всё дальнейшее будет зависеть только от тебя, без каких‑то там «может быть» и «или‑или». Ты на это согласен?

Неожиданный встречный вопрос поставил Кощея в тупик. Право выбора, последствия которого сокращают пространство возможностей до одного единственного неизбежного варианта, — это всегда очень непростое действие, к которому надо относиться крайне серьёзно.

— Согласен, — наконец прозвучал ответ: словно положил голову на плаху.

Всё так же, не оборачиваясь, Йен начал:

— Не будем принимать во внимание самую очевидную материалистическую версию, что «потом не будет ничего», и попробуем свести к общему знаменателю принципы всех культурно‑исторических трактатов о том, что происходит после смерти. Тогда самым закономерным получается вывод, что после смерти любое осознающее себя существо переходит в то состояние, в которое оно верит. Таким образом, пространство посмертного перехода подготавливается ещё при жизни, в ходе которой происходит нужная настройка восприятия и узнавания. Что осуществляется за счёт применения различных практик познания, включающих в себя изучение соответствующих инструкций и писаний, а также взаимодействие с другими личностями, обладающими той же верой, и через неё трактующих происходящие в жизни события.

Монотонная речь Роджера звучала так, будто он повторял когда‑то хорошо заученный материал. Он отвечал на поставленный вопрос буквально, нимало не заботясь о том, как именно его слова будут поняты. Раз уж Кощей видит все заложенные в слова смыслы, значит, надо говорить строго по существу, не приводя долгих и размытых примеров из тех бесконечных описаний «как надо правильно жить», которые создавались всеми на свете религиями.

— Ключевым фактором, — продолжал он, — здесь является понимание того, что под словом «вера» подразумевается не пассивное переживание и бескомпромиссное принятие предлагаемых объяснений. Вера — это активный мыслительный процесс, который через внутренний диалог создаёт и поддерживает картинку непрерывно наблюдаемой реальности. Таким образом, используемая «вера» начинает объяснять события, формировать ожидания, вносить готовые термины и суждения. То есть фактически выступает в качестве смысловой линзы, которая для каждого индивидуального сознания, наблюдающего реальность через эту «веру», дорисовывает недостающее или стирает несущественное. Тем самым каждое сознание автоматически объясняет себе правильность и неправильность происходящего, с которыми происходит согласие или создаётся конфликт, требуя защищать используемую «веру».

Йен настолько погрузился в себя, извлекая из памяти предельно точные формулировки, что перестал следить за дорогой. В любой другой ситуации это могло стоить ему жизни. Но шагающая рядом Ра, послушно держа на своей спине слушающего во все уши Кощея, приняла у него эту вахту дежурства и своим агрессивным рычанием и грозным видом отгоняла возможные опасности с их пути.

— Следовательно, можно говорить о том, что любое сознание в ходе проживания своей жизни самостоятельно формирует для себя то состояние, которое оно будет воспринимать и узнавать после физической смерти тела, называемого «собой». Ключевым ограничителем в реализации этого переживания является наличие чувства страха, который в общем случае всегда сводится к страху смерти. То есть, какой бы ни была «вера», если сознание испытывает страх, то оно в нём и останется, и будет развивать и усиливать его до момента понимания того, что оно само и является для себя же источником этого страха. При этом процесс преодоления чувства страха через любые формы познания себя и наблюдаемой реальности — это и есть тот самый процесс укрепления своей «веры». И чем быстрее исчезает страх, тем сильнее становится акт верования, от которого зависит всё остальное.

Несколько шагов прошли в молчании, ставшем таким странным после столь глубокого погружения в произносимые слова и смыслы. Сталкер о чём-то размышлял, вспоминая и собираясь с мыслями, затем продолжил:

— Смерть есть непосредственное продолжение жизни и создаётся всем индивидуальным жизненным опытом, веруя в правильность совершаемых действий. Однако, какой бы ни была «вера», для сознания всё равно первичным остаётся внутреннее знание о том, что его ждёт. Это знание проистекает из совершения действий, которые поддерживают противоречие и несогласие с имеющимися убеждениями и личными ценностями. Таким образом создаётся внутренний конфликт, в котором управление на себя берут чувство вины, попытки самооправдания и прочие признаки нечистой совести. Фактически происходит неприятие собственной личности как «хорошей», «правильной», что приводит к называнию себя «виноватым», «плохим», со всеми последующими способами это как-то исправить. В конечном счёте сознание, точно зная, что им было сделано вразрез с собственными представлениями о правильном и неправильном, формирует себе всё требуемое множество переживаний. Где будет место самобичеванию, искуплению, смирению или вечным мукам, длящимся ровно до момента осознания этих причин и следствий и прощения себя за совершённые ошибки. Во что бы ты ни верил, ты всегда точно знаешь, что тебя ждёт за то, что ты делаешь, потому что сам себе это постоянно объясняешь и рассказываешь. И ты это или принимаешь и готов к встрече с собственноручно созданными последствиями, или продолжаешь и дальше вести борьбу с самим собой, в которой никогда не будет победителя.

Йен сделал паузу и, после пары шагов в тишине, остановился, повернулся к Кощею и, внимательно глядя ему в глаза, произнёс:

— При этом то, что называется «грехами», наличие которых приводит к обнаружению себя в мучительном аду, по сути своей является различными ментальными и эмоциональными артефактами и искажениями. В общем виде к ним можно отнести чувство вины, сожаление, привязанность, стыд, гнев, обиду, зависть и подобные им состояния, заставляющие сознание панически бояться жить или умирать. И этот самый мучительный ад существует не только в посмертном состоянии, а начинается ещё при жизни, в ходе которой эти ошибки накапливаются, но не осознаются и не исправляются. Оставаясь в проживании этих чувств, сознание самостоятельно создаёт себе полный набор как заслуженных наказаний, так и требуемых им искуплений. То есть создаётся самодостаточный замкнутый цикл, поддерживаемый внутренним согласием с теми правилами, по которым проживалась конкретная жизнь. Сами правила при этом могут быть любыми, но все они сводятся к тому, каким образом внутри личности даётся ответ на вопрос «кто я?».

Наступила тишина, давая понять, что мысль была завершена. Кощей не спешил с ответом, прокручивая в себе услышанное.

— Теперь я понял, почему ты у меня спрашивал согласия это мне рассказать, — наконец прохрипели его с трудом подбираемые слова, — это не так просто понять, и ещё сложнее это принять. Я не жалею о том, что это спросил, но теперь мне надо решить, как со всем этим поступить.

— Я могу тебе рассказать трактовку, которую я чувствую. Возможно, она тебе что‑то подскажет, — Йен позволил себе поддерживающую улыбку, понимая, какой груз только что передал своему попутчику.

— Расскажи, — Кощей вдруг стал отстранённым, погружаясь в переживания и эмоции от только что полученного откровения.

— Это было где‑то десять лет назад, я тогда как раз ушёл со службы и первый год жил и осваивался на «гражданке», — сосредоточенный лекторский тон вдруг сменился тёплой волной, наполняющей живыми красками каждое слово. — У меня тогда, помнится, спину что‑то прихватило, и друзья познакомили с Аней. Она держала чайную лавку, я у неё ещё закупался регулярно, и массажный кабинет был тут же. Она была прекрасным человеком, удивительным: смелая, сильная, мудрая, весёлая, поддерживающая. Всегда было о чём поговорить за чашкой чая и что‑то интересное от неё услышать. Хотя, казалось бы, я к тому времени уже знал всё, что можно и нужно.

Йен поднял глаза к небесам, что‑то в них разглядывая. Его всегда сосредоточенный взгляд вдруг стал необычайно грустным. Но это была не удушающая тоска, а тёплая, бережно хранимая печаль, когда‑то подарившая ему что‑то очень важное.

— Семья у неё была отличная: воспитывала сына и дочь, тоже со всех сторон достойные молодые люди. Я всего несколько раз с ними встречался, но там сразу было видны и характер, и качества, и сила. И вот как‑то раз, помню, это пятница была, друзья мне звонят: «Ты про Аню слышал? Разбились с сыном сегодня утром. За город рано утром поехали. Туман был, им на встречку кто‑то выскочил, и лоб в лоб столкнулись. При этом в той машине вроде как переломами да царапинами отделались, а они с Николя там и остались. Тела вырезать из тачки пришлось. Послезавтра похороны». А я на завтра к ней на сеанс записан. И чай как раз заканчивался, а она какой‑то новый вкус обещала эксклюзивно привезти.

Йен глубоко вздохнул, но после улыбнулся своим словам и мыслям.

— Казалось бы, банальщина! Но именно такие банальные вещи почему‑то вдруг ценятся больше всего. При этом, что характерно, к тому, что рядом кто‑то умирает, я как‑то привык. У нас в отряде «двухсотые», конечно, были редкостью, но всё же случались. Но и там я знал и понимал, почему кто‑то умер, как и за что. И что теперь с ним будет, и что будем делать мы. А здесь — представляешь? — в первый раз растерялся. Еду в метро — какие‑то дела в течение дня — а в голове только и мысли: и что дальше? И где ещё таких людей встретишь? И где они теперь будут? Во что они верили и куда ушли?

Он повернулся к Кощею, который, широко распахнув глаза, предельно внимательно внимал каждому слову. Тот растерянно замотал лысой головой, показывая, что не знает ответов на эти вопросы.

— И вдруг понимаю, что я теперь точно знаю, куда они ушли и где теперь они будут жить. И ответ простой такой, очевидный: в моих воспоминаниях, в моих мыслях, в моих чувствах, в моём сердце. И в мыслях, чувствах и воспоминаниях всех тех людей, которые их знали, их ценили, их уважали. И кто будет добрым словом их вспоминать, приводить в пример себе и другим. И кто своей собственной жизнью будет оживлять их души, сохраняя внутри себя самый тёплый уголок, полный счастья и любви. И тогда получается, что не так важно, в самом ли деле какая‑то там вера создаёт тебе твой личный ад и рай. Тот же ад тебе могут обеспечить гневные мысли твоих недругов и завистников, которые собственноручно будут варить тебя в котлах, разогреваемых их личной ненавистью, неприязнью и болью. А они в том аду будут самые главные черти. И тот же рай будут создавать сердца и мысли друзей, хранящих о тебе добрую память и свою любовь и благодарящих тебя за эти мысли и чувства.

Йен остановился и замолчал, переводя дух. Ра стала рядом, ожидая команды для дальнейших действий.

— И ты знаешь, когда я это понял, вдруг так легко стало, так понятно. Сижу в вагоне, где‑то глубоко под землёй, и улыбаюсь. И если бы кто спросил тогда: «А чему это я так улыбаюсь?», то ответ был бы более чем странный: «Да так, друзья у меня умерли». Никто не поймёт такой реакции: не так обычно встречают чью‑то гибель. А я тогда для себя самые главные ответы нашёл. И ответы эти стали моей самой главной благодарностью им за эту смерть, самым тёплым чувством, которое я вообще когда‑либо испытывал.

С последними словами налетевший порыв ветра снова вернул Йену привычное лицо: собранное, сосредоточенное, готовое к любым неожиданностям. Сделав пару глубоких вздохов, он в привычном ритме шагнул вперёд, показывая, что сказал всё, что нужно, и этот разговор окончен.

— Йен, — долетел до него сломанной веткой голос приходящего в себя Кощея. Сталкер обернулся, глядя в благодарные глаза своего спутника, — мне стало понятно. Я увидел. Спасибо.

***

Остаток дня прошёл без происшествий. После всех разговоров Кощей всё так же дремал, сидя верхом на мягко ступающей по земле Ра. Йен, то и дело оглядываясь по сторонам, выбирал восходящие или нисходящие тропы, путая следы. Путь оставался чистым и безопасным. Гора окончательно успокоилась, прекратив ссыпать с себя камни, и им также не встречалось расщелин ночного извержения: видимо, выбросивший их проём был самым крайним. А также, возможно, что и отряд разведчиков был единственным, уже завершавшим свой патруль по маршруту дежурства, и новой погони можно было не ожидать.

В любом случае выигранное расстояние выглядело безопасным, чтобы сделать привал и устроиться на ночлег. Несмотря на отсутствие каких‑то потасовок, Йен чувствовал себя измотанным и нуждался в отдыхе.

Для стоянки выбрали небольшое плато, упирающееся в высокие горные стены, на котором нашлась пустая и довольно просторная расщелина. Клубящиеся облака, скрывающие вершины, стали чуть ближе, но оставались всё ещё недосягаемыми, кружа голову своим грозным видом. Далёкий вид позади скрывался в падающих на землю густых сумерках, быстро превращавшихся в ночь. Кощей окончательно выспался, практически полностью восстановив силы, и завершающую часть пути шёл своим ходом, немного снизив общий темп, но старательно поспевая за всеми. Ра, избавившись от наездника, время от времени срывалась куда‑то в кусты: то ли кого‑то преследуя, то ли кого‑то отгоняя.

Ни костра, ни каменного камина решили не ставить: в ночной тьме любой свет стал бы заметен издалека и свёл бы к нулю всю ту маскировку, что они старательно держали в течение дня. К тому же внутри грота было сухо и безветренно. Набегающий холод, вернувшийся со своими острыми иглами, вдруг обнаружил свою беспомощность перед воспрявшим духом худосочным мужчиной, неподвижно смотрящим в густой мрак, в который изредка пробивались искры далёких звёзд, и закованным в броню плотной одежды воином, разогретым дальней дорогой.

Жар Кощея практически полностью прошёл, и его самочувствие и настроение заметно улучшились. Его уже не шатало, когда он стоял на ногах, а взгляд стал осознанным и жёстким: видимо, размышления о сложившейся ситуации, на которые у него было полно времени в пути, настроили его на решительный лад, где не было места панике и растерянности.

Йен сначала предложил спать по очереди, но Кощей отказался, сказав, что достаточно выспался по дороге. Поэтому он останется дежурить на ночь и в случае необходимости поднимет тревогу. Роджер согласно кивнул и стал готовиться к отдыху: достав оба спальных мешка, повторил ту кровать, на которой засыпал несколько дней назад, аккурат перед встречей с гигантским полипом. Только теперь неожиданная начинка того монстра сидела с ним рядом и намеревалась охранять его покой.

Перед сном сталкер собрался помедитировать и, уже сняв с себя оружие, опустился на колени и закрыл глаза, как его планы нарушил неожиданный вопрос, который, казалось, и терзал Кощея весь его молчаливый вечер.

— Йен, а что будет, если Образ не удастся разрушить?

Отрезвляющая, понятная, практичная тема, очень уместная в текущей ситуации. Предстоящее сражение с целым войском уже выглядело как чистой воды самоубийство. А то, что Йен успел рассказать о природе окружающей действительности, в самом деле требовало уточнения: что будет дальше. Так что Кощея можно было понять.

Воин не спешил с ответом. Он продолжал сидеть в той же позе, не открывая глаз, медленно и глубоко дыша. Кощей, зная, что он был услышан, терпеливо ждал.

— Я не знаю, — наконец прозвучали слова, ещё более холодные, чем гуляющий рядом ночной мороз‑иглотерапевт. — Более того, не я решаю, когда будет рушиться Образ и рушится ли он вообще.

— То есть как это? Ты же сам говорил, что когда проходишь все сложности, то Образ рушится и исчезает!

— Да, именно это я и говорил. Но Образ рушится и исчезает для меня и той цели, вокруг которой Образ был создан. Можно в равной степени говорить, что это меня выбрасывает из Образа, а сам Образ остаётся. Я же говорил, что Образ — это...

— То, что есть на самом деле. Я помню... — Кощей в своём нетерпении явно прятал сильное беспокойство.

— Помнишь, но не понимаешь, — всё те же ледяные слова остудили жаркое возбуждение компаньона. — Образ — это идеальный мир: он есть всегда, он всегда одинаков, и для каждого он свой.

Кощей поперхнулся словами. Количество парадоксов, которые могли быть им поняты, превысило все пределы, и он на какое‑то время замолчал, осмысляя услышанное. Йен продолжал сидеть, не открывая глаз и погрузившись в то внутреннее пространство, что существовало только для него одного.

— Опять не понимаю, — Кощей внимательно сопоставил все разговоры на эту тему и упёрся в новые противоречия. — Ты же сам говорил, что Образы разные — то осада крепости, то одинокая башня. А теперь говоришь, что он — одинаковый. Как такое может быть?

— Башня остаётся башней, крепость остаётся крепостью. Образ про башню и крепость остаётся самим собой. Когда бы ты в него ни вошёл, ты попадёшь в ту же башню и в ту же крепость. Но каждый будет видеть там что‑то своё: замечать одно и пропускать другое. Кто‑то будет ходить вокруг башни, кто‑то поднимется на самый её верх, а кто‑то и вовсе не заметит, что она здесь стоит. Способность увидеть суть Образа, понять его природу — это ключ к тому, чтобы этот Образ разрушить. Так как ни один Образ не выносит разоблачения. Понимание Образа — это путь к разочарованию им, поскольку всё могущество Образа строится на том, чтобы им любоваться или с ним конфликтовать — то есть придавать ему ту или иную ценность.

Холодные слова, произносимые в сгустившейся темноте, звучали жестоко и больно. Так говорят: «Я тебя не люблю» человеку, с которым вместе прожили много лет, построили дом и воспитали детей, добавляя в конце: «И никогда не любил».

Снова повисла пауза, зловещая и печальная. Кощей что‑то собирал в своих мыслях, крутя головой и шевеля пальцами, и его сосредоточенное сопение и кряхтение были единственными звуками, заполнявшими небольшую пещеру. Йен в своей неподвижности уподобился камню и безмолвно застыл. Казалось, даже что он забыл, как дышать. Ра молчаливо лежала у самого входа, вслушиваясь в странный разговор двух людей, и во все шесть глаз глядела на звёзды, кое‑где выглядывающие на лоскутах неба, стягиваемых швами молний.

— Тогда куда ты возвращаешься, когда Образ разрушается, если твой дом — такое же место, как и здесь? — в затянувшейся паузе слова прозвучали как странная аномалия, которой здесь быть не должно. И именно они вдруг поменяли устоявшиеся правила, сломав ту неподвижность, которой всё обрастало на облепляющем со всех сторон холоде.

— Ха! — неожиданно громко отреагировал Йен, мгновенно выходя из своей молчаливой сосредоточенности. — Это очень хороший вопрос. Только, боюсь, что подробное объяснение отнимет у нас всё время мира и запутает тебя ещё больше.

— Всё равно расскажи! — Кощей остался непреклонен. — Ты же нашёл на него ответ, и ты с ним разобрался. Значит, сможешь рассказать!

— Справедливо, — в темноте глаза охотника блеснули тем хищным огоньком, который не раз в нём зажигался в момент столкновения со смертельной опасностью. Когда вместо того, чтобы от неё убегать, он обнажал оружие и сам становился ещё большей угрозой, с которой надо считаться. — Ну что же, давай попробуем, — и, подняв голову к молчаливым небесам, будто про себя пробурчал: — Сан Саныч, помогай!

Замолчав ещё на несколько секунд, подбирая правильные слова, Йен осторожно начал: