Полная версия
— Что с ней?
— Врачи говорят — нервный срыв. Сильное истощение. Обезвоживание. Но есть одна странность. — Он замялся. — Вы хорошо знаете Алису?
— Десять лет.
— У неё были... враги? Может, кто-то угрожал?
— О чём вы?
Вместо ответа он открыл дверь палаты и жестом пригласил войти.
Алиса лежала на кровати, подключённая к капельнице. Лицо бледное, осунувшееся, словно она похудела на десять килограммов за пару дней. Но не это заставило меня замереть на пороге.
Её руки.
Обе руки от запястий до локтей были покрыты порезами. Десятки, нет, сотни тонких, ровных линий, пересекающих кожу, как паутина. Они не были глубокими — ни один не угрожал жизни. Но их было так много, что кожа напоминала исчерканный лист бумаги.
— Что это? — прошептала я.
— Мы надеялись, вы нам расскажете, — сказал Соболев. — Следов взлома в её квартире нет. Записок не найдено. Но это не похоже на нападение. — Он понизил голос. — Врачи говорят, что часть порезов нанесена под разными углами. Словно она сама...
— Нет, — перебила я. — Алиса никогда бы не причинила себе вред. У неё даже тату нет, она боится иголок.
— Тогда кто?
Я смотрела на руки подруги, и в голове всплывала картина из сна. Вера, втыкающая иглу в тряпичное тело. «Их наказывают».
Кукла. Я отдала куклу Алисе.
— Капитан, — сказала я, не узнавая собственный голос. — У неё в вещах не было... куклы? Маленькой, тряпичной.
Соболев странно посмотрел на меня.
— Нет. Никакой куклы не было. А что?
Я не ответила. Я смотрела на Алису, и внезапно она открыла глаза. Медленно, с трудом, словно веки весили тонну. Её взгляд блуждал по потолку, потом остановился на мне.
— Дина, — прошептала она. Голос был слабым, как дуновение ветра. — Она здесь.
— Кто? — я наклонилась ближе, сжимая её холодную ладонь.
— Твоя кукла. Она была здесь. Ночью. В палате.
— Алиса, тебе приснилось...
— Нет. — Она замотала головой, и в её глазах блеснул страх — живой, липкий, животный страх. — Я проснулась от боли. Сначала левая рука. Потом правая. Я видела её, Дин. Она сидела на подоконнике и смотрела на меня. И у неё в руках была игла.
— Кукла? — переспросил Соболев. — Вы про куклу сейчас говорите?
Алиса перевела взгляд на него, словно только заметила.
— Вы не понимаете, — прошептала она. — Это не просто кукла. Это она. Это Вера. Она забирает нас по одному.
— Кого — нас? — спросил капитан.
Но Алиса уже закрыла глаза и провалилась в сон — или забытьё. Врач, стоявший у двери, сделал мне знак выйти.
Мы с Соболевым стояли в коридоре. Он молчал, я молчала. Потом он сказал:
— У меня есть ещё несколько пострадавших с похожими симптомами. За последние полгода — семеро. Все найдены с необъяснимыми порезами. Четверо умерли — остановка сердца, хотя сердца были здоровые. Выжившие трое — включая вашу подругу — говорят одно и то же. Куклы. Какая-то женщина. Лавка.
— Вы не верите? — спросила я.
— Я следователь, — ответил он. — Я верю в улики. А улик нет. Есть только свидетельства людей, которых врачи списывают на психоз.
— Но вы же позвонили мне. Почему?
Соболев посмотрел на меня долгим взглядом.
— Потому что в вещах одного из погибших нашли чек из антикварной лавки. Называется «Отражение». А в лавке этой, как выяснилось, последние полгода работала женщина по имени Вера. И знаете что? Сегодня я поехал туда. Лавка закрыта. Витрина заколочена. А хозяйка, со слов соседей, уехала в неизвестном направлении три дня назад.
— Три дня назад, — повторила я. — Это день, когда Алиса забрала куклу.
— Расскажите мне всё, — сказал он.
И я рассказала.
Всё. С самого начала. Блошиный рынок, лавку «Отражение», Веру, куклу с моим лицом, сон, букет с колючками, вторую куклу, исчезновение Алисы. Соболев слушал молча, не перебивая, только желваки на скулах двигались.
Когда я закончила, он долго смотрел в окно.
— Я должен вам кое-что показать, — сказал он наконец.
Мы спустились на первый этаж, в комнату для персонала. Там, на столе, лежала папка с делом. Соболев открыл её и протянул мне несколько фотографий.
— Это жертвы. Те, что выжили.
Я посмотрела. Мужчина лет сорока, с волевым лицом — но на фото он выглядел сломленным, с пустыми глазами. Женщина лет тридцати, худая, с синяками под глазами. Подросток, мальчик, лет шестнадцати.
— И все они, — продолжал Соболев, — перед тем как заболеть, покупали или получали в подарок куклу. Игрушечную. А через несколько дней начинались боли. Порезы. Удушье. У некоторых — переломы, хотя кости были целы.
— И вы ничего не сделали?
— А что я мог сделать? — он впервые повысил голос. — Пойдите в прокуратуру с рапортом о куклах-убийцах! Меня бы в тот же день списали в психушку!
Я вернула ему фотографии. Руки дрожали.
— Что теперь?
— Теперь у нас есть вы, — сказал он. — Свидетель, который видел Веру в лицо и может её опознать. И ещё кое-что.
Он достал из папки листок. Фотография, сделанная камерой наблюдения. Расплывчатый снимок, но я сразу узнала фигуру. Высокая, статная. Тёмное платье. Гладкие волосы.
— Вера. За два дня до исчезновения. Камера у входа в дом Алисы.
— Она следила за ней?
— Похоже на то. — Соболев убрал фото. — Дина, я понимаю, как это звучит. Но мне нужна ваша помощь. Вы — единственная, кто может её узнать. И единственная, кто выжил после прямого контакта.
— Почему выжила?
Он помолчал. Потом сказал то, от чего моя кровь застыла в жилах:
— Думаю, она ещё не закончила с вами.
Глава 4. Скептик
Я осталась в больнице до вечера. Сидела в коридоре на жёстком стуле, пила кофе из автомата и смотрела, как за окном сгущаются сумерки. Врачи сказали, что состояние Алисы стабильное, но навещать её пока нельзя.
Соболев уехал по вызову — очередное тело в парке, на этот раз без внешних повреждений, но с теми же признаками: остановка сердца, гримаса ужаса на лице. Перед уходом он оставил мне свою визитку и сказал:
— Если что-то вспомните, звоните. В любое время.
Я кивнула, хотя знала: вспоминать больше нечего. Я рассказала всё. Но легче не стало.
В десятом часу я вышла из больницы и поехала не в гостиницу, а к дому Веры. Тому самому, где располагалась лавка «Отражение». Адрес нашёлся быстро — я ещё в первую ночь запомнила его, сама не зная зачем.
Рынок спал. Брезентовые навесы обвисли, как крылья мёртвых птиц. Я прошла переулком, тем же самым, где три дня назад увидела янтарный свет.
Теперь света не было.
Лавка стояла тёмная, слепая. Витрина заколочена досками. На двери — ржавый замок. Надпись «Отражение» сорвана, остались только светлые следы от букв на выцветшей штукатурке.
Я обошла здание. Задний двор, заваленный мусором. Пожарная лестница, ведущая на второй этаж. Я подёргала нижнюю перекладину — держалась крепко.
Стоило ли лезть? Одна, в темноте, без оружия. Глупость. Чистой воды глупость.
Но я полезла.
Окно на втором этаже было приоткрыто. Я подтянулась, заглянула внутрь. Тёмная комната. Пахнет воском и сухими травами — тот же запах, что в лавке, но гуще, тяжелее.
Я перелезла через подоконник и оказалась внутри.
Это была мастерская. Я поняла это сразу. Столы, заваленные обрезками ткани, мотками ниток, кусками фарфора. Стеллажи вдоль стен. И на каждом стеллаже — куклы.
Десятки. Сотни.
Все разные. Мужские, женские, детские. Одни — готовые, одетые, причёсанные. Другие — голые заготовки, без лиц, без одежды. Третьи — полуразобранные, с выпотрошенными тряпичными внутренностями.
Я прошла вдоль стеллажей, зажигая фонарик на телефоне. Луч света выхватывал из темноты лица — и каждое казалось знакомым. Где-то я уже видела эти черты. В новостях? В газетах?
Я остановилась у одного стеллажа. На полке стояли семь кукол. У каждой на груди — бирка с именем. Я прочитала их одно за другим:
Колесников А.В.Маркова Е.С.Сомов П.Н.Горелова А.И.
Алиса.
Я схватила куклу с именем подруги. Это была она — точная копия, как и моя. Волосы, глаза, даже родинка на щеке. В груди куклы торчали булавки — много, не меньше двух десятков. Я начала вытаскивать их одну за другой, но остановилась. Что, если это навредит? Что, если, вытаскивая иглы из куклы, я причиню боль настоящей Алисе?
Я не знала правил этой игры.
За спиной скрипнула половица. Я замерла.
— Здесь нельзя находиться, — произнёс голос.
Я обернулась. В дверях стоял Соболев.
— Как вы...
— Поехал за вами от больницы, — сказал он, входя в комнату. — Догадывался, что вы сюда рванёте. Женская интуиция — это, конечно, хорошо, но вламываться в частную собственность...
— Вы тоже здесь, — перебила я. — Значит, догадывались правильно.
Он осмотрелся. Лицо его было напряжённым, но не удивлённым. Казалось, он ожидал увидеть нечто подобное.
— Это называется улики, — сказал он, кивая на стеллажи. — Сотни улик. Но ни одна не принимается судом, потому что это всего лишь куклы
Глава 5. Первый укол
Соболев щелкнул выключателем у двери. Вспыхнула тусклая лампочка под потолком, залив комнату мертвенным желтым светом. Теперь мастерская выглядела еще хуже, чем в темноте. Повсюду были куклы. Они сидели на полках, лежали на столах, висели на крючках, вбитых в стены. Их глаза — стеклянные, фарфоровые, нарисованные — следили за каждым нашим движением.
— Твою мать, — выдохнул Соболев. Он медленно поворачивался вокруг своей оси, оглядывая помещение. — Это что, целая фабрика?
— Похоже на то, — сказала я, все еще сжимая в руке куклу Алисы. — Здесь сотни. Вы видели бирки? Имена, даты. Это всё люди. Бывшие или будущие жертвы.
Он подошел ко мне, взял куклу из моих рук — осторожно, двумя пальцами, словно она была радиоактивной. Повертел, рассматривая булавки, торчащие из тряпичной груди.
— И вы верите, что это работает? — спросил он. — Что если воткнуть иглу в куклу, человеку становится больно?
— Я не знаю, во что я верю. Но Алиса лежит в больнице с сотней порезов. А за два дня до этого я отдала ей куклу.
Он хмыкнул, положил куклу обратно на полку и достал телефон.
— Я вызову группу. Это незаконное проникновение, но...
— Но вы капитан полиции, а я свидетель, — закончила я за него. — Придумаем что-нибудь.
Он кивнул и отошел к окну — ловить связь. Я осталась у стеллажа, разглядывая кукол. Их было слишком много. Неужели Вера успела навредить такому количеству людей? Или многие из этих кукол еще «спали» — ждали своего часа?
Мой взгляд упал на дальний стеллаж, в углу. Там стояли непохожие на других куклы. Без бирок. Без имен. Просто заготовки — тряпичные тела без лиц, без одежды. Но что-то в них было неправильное. Я подошла ближе.
У каждой заготовки на груди был вышит символ. Один и тот же. Круг, вписанный в треугольник, а внутри круга — глаз.
— Соболев, — позвала я. — Посмотрите.
Он подошел, все еще держа телефон у уха. Увидел символ и нахмурился.
— Где-то я это видел, — пробормотал он. — В деле одного из погибших. Этот символ был нарисован на полу, рядом с телом.
— Что это значит?
— Понятия не имею. Но в понедельник покажу эксперту по оккультным сектам. У нас есть такой, на полставки.
Мы провели в мастерской еще около часа. Соболев фотографировал всё на телефон, а я просто ходила между стеллажами, пытаясь запомнить имена. Вдруг кого-то еще можно спасти
Среди готовых кукол я нашла еще две с иглами в теле. Одна была мужская — бирка гласила «Сомов П.Н.». Вторая — женская, «Маркова Е.С.». Та самая фамилия, которую Соболев упоминал в разговоре о выживших.
— Они еще живы? — спросила я.
— Сомов — да. Маркова умерла вчера. Сердце.
Я посмотрела на куклу Марковой. Из ее груди торчала одна-единственная игла — длинная, с черной бусиной на конце. Точно такая же, как в моем сне.
— А что, если вытащить иглу? — спросила я. — Может, это разорвет связь?
— А может, убьет быстрее, — ответил Соболев. — Не трогайте ничего. Я вызову экспертов.
Он снова отошел к окну. А я осталась стоять перед куклой Марковой, глядя на черную бусину. Что-то внутри меня требовало вытащить иглу. Что-то глубокое, инстинктивное, не поддающееся логике. Я уже протянула руку, но в последний момент одернула себя.
— Дина! — окликнул Соболев. — Уходим. Группа будет здесь через двадцать минут. Вам лучше не светиться.
Я кивнула и пошла к окну. И тут заметила кое-что на рабочем столе Веры. Среди обрезков ткани и мотков ниток лежал лист бумаги. Список. Я схватила его, пробежала глазами.
Имена. Даты. Суммы.
Колесников — 500 000. Оплачено.
Маркова — 350 000. Оплачено.
Сомов — 700 000. Частично.
Горелова — 0 (подарок).
Морозова — ??
Моё имя было последним в списке. Без цифры, но с двумя вопросительными знаками и припиской сбоку, сделанной другим почерком — более размашистым, мужским:
«Не продавать. Личный интерес. Клуб».
Клуб. Какое-то мгновение я просто смотрела на это слово, а потом сунула список в карман и вылезла в окно вслед за Соболевым.
Мы спустились по пожарной лестнице. На улице было тихо и прохладно. Где-то далеко выла сирена — скорая или полиция, не разобрать.
— Что теперь? — спросила я.
— Теперь вы едете в гостиницу и сидите там, — сказал Соболев. — Я серьезно. Никакой самодеятельности. Завтра утром я пришлю к вам человека. Он будет вас охранять.
— Охранять? От кого?
— От Веры. От ее клиентов. От тех, кто сделал заказ на ваше имя. — Он посмотрел на меня тяжелым взглядом. — Вы видели список. Там есть слово «Клуб». Если это то, о чем я думаю...
— А о чем вы думаете?
— Пока не готов сказать. Но это плохо, Дина. Очень плохо.
Он посадил меня в машину и довез до гостиницы. Всю дорогу молчал, крутил руль и о чем-то напряженно думал. У подъезда он остановился и сказал:
— Запритесь. Никому не открывайте. Если что-то покажется странным — звоните мне, а потом уже в службу спасения. Договорились?
— Договорились.
Я поднялась в номер. Заперла дверь на замок и цепочку. Проверила окно — закрыто. Села на кровать.
В голове крутилось слово: «Клуб».
Что за Клуб? Кто эти люди? Они заказывают куклы у Веры? Платят ей за чью-то боль, за чью-то смерть?
Я достала список, разложила на тумбочке. Пять имен не считая моего. Одно вычеркнуто — Маркова. Одно с пометкой «подарок» — Алиса. Остальные — с суммами. Крупными суммами. Кто-то платил полмиллиона за то, чтобы другой человек страдал.
Я перевернула лист. На обороте было написано еще кое-что. Всего одна строчка, тем же размашистым почерком:
«Вторая среда каждого месяца. Особняк на Грузинской, 14. Пароль: Отражение».
Вторая среда. Сегодня было воскресенье. Значит, следующая встреча через десять дней.
Я сфотографировала список и отправила Соболеву. Через минуту он перезвонил.
— Откуда это? — голос был резким, взволнованным.
— Лежало на столе Веры. Вы не заметили, а я сунула в карман.
— Дина...
— Не надо меня ругать. Лучше скажите: вы знаете, что за особняк на Грузинской?
Долгая пауза. Потом он ответил:
— Знаю. Это закрытый клуб. Очень старый, очень богатый. Формально — джентльменское собрание, коллекционеры антиквариата. Фактически... никто не знает, чем они занимаются. У них есть покровители в верхах.
— Коллекционеры антиквариата, — повторила я. — Например, коллекционеры кукол.
— Именно.
— И они платят Вере за убийства.
— За идеальные убийства, — поправил он. — Без улик, без свидетелей, без возможности доказать что-либо в суде. Жертва просто умирает от боли. Или сходит с ума. Или проводит остаток жизни в больнице, как ваша подруга.
Я закрыла глаза. Перед внутренним взором снова всплыло лицо Алисы — бледное, измученное, и её руки, исчерченные порезами.
— Что мы будем делать? — спросила я.
— Мы? — он усмехнулся, но в голосе не было веселья. — Вообще-то, это полицейское расследование. Вы — гражданское лицо.
— Я — цель. Судя по списку, мной заинтересовались лично. Не продавать. Личный интерес. Что это значит?
Соболев помолчал.
— Это значит, что Вера не просто выполняет заказ. Она что-то задумала. Что-то, что касается лично вас.
— Почему я?
— Пока не знаю. Но узнаю. А пока — сидите в номере и никуда не выходите. Я пришлю человека утром.
Он повесил трубку. Я осталась одна.
Ночь тянулась бесконечно. Я пыталась уснуть, но каждый раз, закрывая глаза, видела кукол. Сотни кукол на полках. Их лица. Их имена. И черные бусины игл, торчащих из тряпичных тел.
Где-то в четвертом часу я всё-таки провалилась в дрему. И мне снова приснился сон.
На этот раз я была не в лавке. Я была в незнакомом месте — большом зале с высокими потолками и тяжелыми шторами. В камине горел огонь. Вокруг длинного стола сидели люди — мужчины и женщины в дорогой одежде. Их лица были размыты, как на плохой фотографии.
Они разговаривали. Голоса звучали глухо, словно через толщу воды.
— ...новая партия. Вера превзошла себя.
— А что с блогершей? Она слишком много знает.
— Вера говорит, что возьмет её лично. Говорит, что у них особая связь.
— Особая связь? Смешно. Она просто одержима этой девчонкой.
— Вера всегда была... увлекающейся. Но пока она приносит результат, меня не волнуют её странности.
— А если блогерша пойдет в полицию?
— Уже пошла. Там работает Соболев.
— Соболев? Это проблема.
— Не проблема. Он одиночка. Ему никто не верит. А если начнут верить... что ж, у нас есть связи в прокуратуре.
Один из голосов вдруг стал громче, ближе:
— Тихо! Она нас слышит.
Все головы повернулись ко мне. Размытые лица, пустые глаза. И голос — властный, мужской, с хрипотцой:
— Дина Морозова. Добро пожаловать в Клуб.
Я проснулась от собственного крика.
В номере было светло. Утро. Солнце пробивалось сквозь шторы. Телефон надрывался на тумбочке — входящий вызов. Незнакомый номер.
Я схватила трубку.
— Алло?
— Дина? — женский голос. Знакомый. Слишком знакомый. — Доброе утро. Надеюсь, я не разбудила?
Вера.
— Что вам нужно? — мой голос дрожал, как натянутая струна.
— Всего лишь извиниться. Я была негостеприимна в нашу первую встречу. Позвольте загладить вину. Приходите сегодня в полдень. Грузинская, 14. Вас ждут.
— Я никуда не приду.
— Придете. — В её голосе послышалась усмешка. — Потому что ваша подруга всё ещё в больнице. И иглы всё ещё в её теле. Вы же не хотите, чтобы их стало больше?
Связь оборвалась. Я сидела на кровати, сжимая телефон в побелевшей руке, и смотрела в стену.
Грузинская, 14. Особняк. Клуб.
Она пригласила меня туда. Открыто. Зная, что я расскажу Соболеву. Зная, что он может устроить облаву.
Или не зная? Или ей всё равно? Или это ловушка?
Я набрала Соболева. Он ответил сразу:
— Что случилось?
— Она звонила. Вера. Пригласила меня на Грузинскую, 14. Сегодня в полдень.
Долгая пауза. Потом:
— Не ходите.
— А если она навредит Алисе?
— Она навредит ей в любом случае, если захочет. Кукла у неё. А вы — живой человек. Не дайте ей получить и вас.
— Но я могу узнать, кто они такие. Члены Клуба. Я могу их запомнить, сфотографировать...
— Дина — он почти кричал. — Это не игра. Это не материал для блога. Это убийцы. Богатые, влиятельные убийцы, которые годами избегали наказания. Они сожрут вас и не подавятся.
Я молчала. Потом сказала:
— Я пойду.
— Вы с ума сошли?
— Возможно. — Я усмехнулась. — Но подруга в больнице, капитан. А я сижу в гостинице и ничего не делаю. Это невыносимо.
— Тогда хотя бы дождитесь охрану. Я пришлю человека. Он пойдет с вами.
— Согласна.
Я повесила трубку и начала одеваться. В голове крутилась одна мысль: «Ты сама выбрала». Так было написано в первой записке. И сейчас я действительно выбирала. Не бежать. Не прятаться. Идти в пасть ко льву.
В дверь постучали. Я глянула в глазок. Молодой парень в штатском, с короткой стрижкой и напряженным лицом.
— Капитан Соболев прислал. Меня зовут лейтенант Ковалев.
Я открыла. Он вошел, оглядел номер профессиональным цепким взглядом.
— Капитан сказал, вы собираетесь на встречу с подозреваемой. Это правда?
— Правда.
— Тогда у меня инструкция: не отходить от вас ни на шаг. И еще кое-что.
Он достал из кармана маленький предмет — черный, круглый, размером с пуговицу.
— Жучок. Прикрепите на одежду. Мы будем слышать всё, что происходит.
Я взяла жучок, повертела в руках. Крошечная вещица. Незаметная. Но она давала иллюзию защиты.
— Полдень, — сказала я. — Едем.
Глава 6. Связь
Особняк на Грузинской, 14, не был похож на место преступления. Старинный двухэтажный дом с лепниной и коваными решетками на окнах. Ухоженный палисадник. Табличка у ворот: «Закрытое собрание коллекционеров». Всё чинно, благородно, даже скучно.
Но когда я подошла к двери, меня встретили.
Высокий мужчина в черном костюме, с лицом, которое ничего не выражало, открыл дверь до того, как я успела позвонить.
— Дина Морозова? — спросил он.
— Да.
— Вас ждут. Проходите.
Я обернулась. Лейтенант Ковалев остался в машине, припаркованной через дорогу. Он кивнул — мол, всё под контролем, я слышу тебя. Жучок был прикреплен к внутренней стороне воротника.
Я вошла.
Внутри особняк оказался роскошным. Мраморный пол, темное дерево, картины на стенах. Тишина, нарушаемая только тиканьем старинных часов. Мужчина провел меня через анфиладу комнат в большой зал с камином. Тот самый зал из моего сна.
У камина стояла Вера. Всё в том же черном платье, с той же холодной улыбкой. Рядом с ней — двое мужчин. Один пожилой, с благородной сединой и тяжелым перстнем на пальце. Второй моложе, лет сорока, с цепким взглядом и тонкими губами.
— Дина, — Вера развела руки, словно приветствуя старую подругу. — Я знала, что вы придете.
— Где кукла Алисы? — спросила я без предисловий. — Вы сказали, что прекратите, если я приду.
— Сказала. — Она кивнула. — И прекращу. Если вы согласитесь на сотрудничество.
— Какое сотрудничество?
Пожилой мужчина заговорил. Голос у него был глубокий, хорошо поставленный — голос человека, привыкшего выступать перед аудиторией.
— Мы — Клуб, — сказал он. — Коллекционеры. Но коллекционируем мы не марки и не монеты. Мы коллекционируем справедливость.
— Справедливость?
— Именно. Видите ли, в мире много зла. Несправедливости. Люди, которые причиняют страдания другим, часто остаются безнаказанными. Суды продажны, законы несовершенны. А мы... мы восстанавливаем равновесие.
Я переводила взгляд с него на Веру, с Веры на второго мужчину. Восстанавливают равновесие. Убивая людей.
— Вы заказываете смерти, — сказала я. — Платите за то, чтобы кто-то страдал и умирал.
— Мы заказываем возмездие, — поправил пожилой. — Каждый из тех, кто пострадал, был виновен. Мы тщательно проверяем... кандидатов. Вера лишь исполняет приговор.
— А Алиса? — мой голос сорвался. — В чем виновата Алиса? Она просто взяла у меня куклу!
Наступила тишина. Вера опустила глаза. Молодой мужчина хмыкнул.
— Это была моя инициатива, — сказала Вера. — Не Клуба. Ваша подруга... она влезла не в свое дело. Она могла всё испортить. Её пришлось остановить.
— Вы называете это «остановить»? — я шагнула вперед, сжимая кулаки. — Она в больнице! У неё сотня порезов! Она может остаться инвалидом!
— Она останется жива, если вы согласитесь, — холодно произнесла Вера. — Я уберу иглы. Все до единой. Она выздоровеет. Без последствий. Обещаю.
— Что я должна сделать?
Вера улыбнулась. На этот раз в улыбке было что-то почти нежное.
— Вы — блогер. У вас десятки тысяч подписчиков. Вы умеете рассказывать истории. Мы хотим, чтобы вы рассказали нашу историю.
— В смысле?
— Клуб ищет новых членов, — пояснил пожилой. — Достойных людей, разделяющих наши... ценности. Но мы не можем разместить объявление в газете. А вы можете привлечь к нам внимание нужной аудитории. Рассказать о миссии Клуба. Разумеется, без упоминания конкретных лиц и методов. Просто идея. Справедливость вне закона. Возмездие для тех, кто избежал наказания.
— Вы хотите, чтобы я стала вашим рекламным агентом, — медленно проговорила я. — Чтобы я рекламировала убийства.
— Мы хотим, чтобы вы стали частью Клуба, — сказал пожилой. — Полноправным членом. Со всеми привилегиями. Защита, финансирование, доступ к информации. Вы талантливы, Дина. Такие люди нам нужны.
Я смотрела на них и не верила своим ушам. Они предлагали мне работать на них. Быть их голосом.
— А если я откажусь?
Вера развела руками.
— Тогда я не смогу гарантировать здоровье вашей подруги. И ваше собственное. У нас есть ваша кукла, Дина. Очень точная. Очень... чувствительная. Я делала её с особой тщательностью.
