Полная версия
Карина Тихомирова, Мелиса Куллукджу
Двойник вуду
Глава 1. Находка
Я ненавижу август.
Ненавижу эту липкую духоту, когда воздух плавится над асфальтом дрожащим маревом, а одежда прикипает к спине уже через пять минут после выхода из дома. Ненавижу запах раскаленной пыли и ощущение, что город медленно варится в собственном соку.
Но больше всего я ненавижу творческое бессилие. Оно подкрадывается незаметно — ты просто просыпаешься однажды утром и понимаешь, что внутри пусто. Ни одной идеи. Ни одной зацепки. Только гулкая тишина и растущая паника.
Третья неделя. Двадцать один день без единой публикации. Комментарии под старыми постами уже перешли от вежливого «скучаем» к откровенному сарказму. «Дина, ты там жива вообще или тебя призрак сожрал?» «Ребята, ставьте лайк, если тоже думаете, что автор нас бросила».
Я не бросила. Я просто застряла в этом богом забытом городке, где обещанная мистическая легенда оказалась пшиком. Заброшенная церковь? Скучно. Местный краевед? Пресно. Легенда о купце-самоубийце? Слышала уже в пяти вариациях, и ни одна не стоила выеденного яйца.
Мой блог называется «Шепот окраин». Я ищу странное, жуткое, необъяснимое. То, от чего у зрителя бегут мурашки по коже. Но этот городишко, кажется, умер еще лет двадцать назад и с тех пор даже призраки разбежались.
К вечеру я откровенно психовала. Камера висела на плече бесполезным грузом, телефон разрядился, а в голове крутилась одна мысль: «Провал. Ты теряешь форму».
Блошиный рынок возник внезапно. Я просто свернула не туда, уходя от какого-то пьяного скандала у пивного ларька, и оказалась на пустыре, заставленном шаткими столами и брезентовыми навесами. Здесь пахло старьем, куриным пометом и кислым вином. Десятки людей, в основном старики, копошились в грудах хлама, выискивая что-то ценное.
Я пошла наугад, машинально скользя взглядом по прилавкам. Фарфоровые статуэтки. Связки ржавых ключей. Граммофон без трубы. Гора обуви, явно с покойников — слишком уж хорошая для такой помойки.
Шум драки я услышала раньше, чем увидела. Двое мужчин орали друг на друга, размахивая руками, толпа вокруг них сгущалась, как молоко при кипении.
— Ты мне втюхал подделку, паскуда!
— Я тебе ничего не втюхивал, сам смотрел!
Я не люблю конфликты. Инстинктивно попятилась, отступая спиной в узкий просвет между палатками. Брезент мазнул меня по лицу, оставив на щеке влажный след с запахом плесени. Я сделала еще шаг, потом еще — и вдруг поняла, что рынок остался позади.
Переулок был пуст. Стены домов сходились над головой, почти заслоняя небо, и в этом полумраке я сразу заметила свет.
Он горел впереди — мягкий, янтарный, живой. Так горят свечи в церкви, когда их много, десятки, сотни, и пламя каждой колышется в такт чьему-то дыханию. Но здесь не было церкви. Здесь вообще не должно было быть ничего, кроме облупленной штукатурки и ржавых гаражей.
Я сделала несколько шагов вперед, щурясь от этого теплого сияния. Витрина. Старая, деревянная, с резными наличниками, покрытыми потрескавшимся лаком. Вывеска над дверью гласила: «Отражение». Буквы были вырезаны от руки — кривовато, но с каким-то странным изяществом, словно их выводил человек, привыкший работать с чем-то хрупким.
Разум говорил: уходи. Уходи немедленно. Это место не должно здесь быть, оно неправильное, чужеродное, как заноза под кожей. Но я уже стояла перед витриной, прижав ладони к стеклу, и не могла оторвать взгляд.
За стеклом, на черном бархате, сидели куклы.
Десятки. Нет, сотни. Они заполняли витрину, как прихожане заполняют храм во время службы — плотно, плечом к плечу, в молчаливом ожидании. Я никогда не видела ничего подобного. Это не были игрушки. У игрушек нет таких лиц. Фарфоровые и тряпичные, одетые в крошечные костюмы и платья, сшитые с пугающей точностью — каждая пуговка, каждая складочка на месте. Их лица были проработаны до мельчайших деталей: брови, ресницы, родинки, даже морщинки в уголках глаз.
В центре, на небольшом постаменте, сидела кукла в синем бархатном платье. Она была самой красивой и самой жуткой. Её стеклянные глаза смотрели прямо на меня. В глубине зрачков плясал янтарный огонек, хотя никакого источника света в витрине не было.
— Нравятся?
Я вздрогнула так сильно, что ударилась локтем о дверной косяк. Рядом со мной стояла женщина. Я не слышала, как она подошла — ни шагов, ни дыхания, только внезапно прозвучавший голос, низкий и тягучий, как мед.
Она была высокой и статной, лет сорока или около того. Темные волосы убраны в строгий пучок на затылке. Простое черное платье с глухим воротом. Бледное лицо с правильными, даже благородными чертами, но взгляд... Взгляд был тяжелым. Так смотрят люди, которые привыкли, что им подчиняются.
— Простите, я не хотела пялиться, — пробормотала я, отступая на шаг. — Просто... это удивительная работа.
Женщина чуть склонила голову, и в этом движении мне почудилось что-то птичье, хищное.
— Вы любите кукол?
— Я... — я замялась. Люблю ли я кукол? В детстве у меня была одна — тряпичная, с нарисованными глазами. Но эти куклы... они были другими. Они пугали и завораживали одновременно. — Я не знаю. Но ваши — это что-то особенное.
Она улыбнулась. Улыбка вышла странной — губы растянулись ровно настолько, насколько нужно, но глаза остались холодными.
— Меня зовут Вера. Я создаю их. Каждая — уникальна. Каждая знает свое предназначение.
— Предназначение?
— Разумеется. — Вера плавным движением открыла дверь, и звякнул колокольчик, которого я не заметила раньше. — Куклы-хранители, куклы-памяти, куклы-судьбы. В древности люди знали, что кукла — это не просто предмет. Это сосуд для того, чего нельзя увидеть глазами.
Она говорила так, будто читала лекцию — поставленным голосом, с паузами в нужных местах. И всё же что-то в её словах заставило меня замереть на пороге.
— Зайдите, — Вера отступила вглубь лавки, и янтарный свет упал на её лицо, делая черты резче, старше. — Я покажу вам то, что не показываю другим.
Мне нужно было уйти. Каждая клеточка тела кричала об этом. Но я уже переступала порог, вдыхая густой запах сухих трав и расплавленного воска, а колокольчик за моей спиной звякнул еще раз, словно поставил точку в конце предложения.
Лавка оказалась больше, чем выглядела снаружи. Стеллажи уходили в темноту, теряясь где-то в глубине помещения, заставленные куклами всех размеров и форм. Где-то тихо тикали часы. Где-то капала вода. Воздух был плотным и сладким, как будто им редко дышали.
Вера остановилась у небольшого прилавка и повернулась ко мне. В руках у неё была кукла — та самая, в синем бархатном платье. Вблизи она выглядела еще более реальной. Казалось, еще мгновение — и она моргнет.
— Это моя любимая, — сказала Вера, поглаживая куклу по фарфоровой голове. — Её зовут Ангелина. Она умеет слушать.
Прозвучало это так буднично, что я не сразу осознала смысл. А когда осознала, по спине пробежал холодок.
— Что значит «слушать»?
Вера посмотрела на меня долгим взглядом, и в её зрачках отразилось пламя свечи — или мне показалось?
— Кукла — это зеркало, Дина. Она отражает того, кто на неё смотрит. Хотите, я сделаю куклу для вас?
Я сглотнула. Горло внезапно пересохло, словно я выпила не воды, а песка.
— Откуда вы знаете мое имя?
Вера улыбнулась снова — той же холодной, ровной улыбкой.
— Вы назвали его сами, когда вошли. Разве нет?
Я хотела возразить, но поняла, что не помню. Не помню, называла ли. Не помню, говорила ли вообще хоть слово после «здравствуйте». Голова слегка кружилась. В лавке было слишком душно, слишком много запахов, слишком много глаз, смотрящих на меня с полок.
— Я... мне пора, — я попятилась к двери. — Извините, у меня встреча.
— Конечно, — Вера кивнула и поставила куклу Ангелину обратно на подставку. — Но прежде чем уйти, взгляните вот на это.
Она достала из-под прилавка небольшую куклу — тряпичную, с волосами из шерстяных ниток и глазами-пуговицами. Самая простая из всех, что я здесь видела. Но что-то в ней было не так. Я пригляделась.
Лицо.
Тряпичное лицо куклы повторяло мои черты. Высокие скулы, маленький подбородок, родинка над левой бровью. Нитки-волосы были выкрашены в тот же каштановый оттенок, что и мои волосы.
— Как вы это сделали? — прошептала я, протягивая руку. — Откуда...
— Это не для продажи, — Вера мягко отвела мою руку в сторону. — Это образец. Я называю их «отражениями». Куклы-вуду — так грубо звучит. А «отражение» — это другое. Тоньше. Искусство, понимаете?
Я понимала только одно: мне нужно бежать отсюда. Прямо сейчас. Но взгляд помимо воли возвращался к тряпичной кукле. К моей тряпичной кукле.
— Если передумаете, — голос Веры доносился будто издалека, — приходите. Я сделаю для вас настоящего хранителя. Такого, который возьмет на себя всё плохое и оставит вам только хорошее. Нужна лишь капля вашей крови. Для связи.
— Крови? — переспросила я, пятясь к двери.
— Ритуал, не более. Символизм. — Она пожала плечами. — Мы, мастера, любим символы.
Колокольчик звякнул, и я вывалилась наружу, в переулок, где всё так же пахло мочой и мокрой штукатуркой. Прохладный вечерний воздух ударил в лицо, прогоняя дурман. Я сделала несколько шагов, потом побежала — прочь от витрины, от янтарного света, от женщины по имени Вера и её слишком живых кукол.
Остановилась только на углу, у выхода к рынку. Прислонилась спиной к стене и попыталась отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле.
«Бред, — сказала я себе. — Просто бред. У тебя тепловой удар. Поезжай в гостиницу, выпей воды, прими душ».
Я кивнула сама себе и полезла в карман за телефоном. Пальцы наткнулись на что-то мягкое.
Я вытащила предмет и уставилась на него, не веря глазам.
Кукла. Тряпичная кукла с лицом-копией моего лица. Родинка над бровью, каштановые нитки-волосы, глаза-пуговицы. Та самая, которую Вера убрала под прилавок.
Я замерла, глядя на неё. В груди разрастался холодный ком.
Я не брала её. Я точно помнила, что не брала. Но она лежала в моей ладони, лёгкая, как засушенный цветок, и её глаза-пуговицы смотрели на меня с немым вопросом.
А потом я заметила кое-что еще.
На шее у куклы был крошечный клочок бумаги, приколотый булавкой. Я развернула его дрожащими пальцами.
Всего три слова, выведенные аккуратным каллиграфическим почерком:
«Ты сама выбрала».
Вечерний воздух стал ледяным.
Глава 2. Не просто кукла
До гостиницы я добралась на автопилоте.
Ноги несли меня сами — мимо закрытых ларьков, мимо пьяной компании у круглосуточного магазина, мимо облезлой церкви, которая днем казалась такой многообещающей для контента. Теперь всё это не имело значения. Я прижимала к груди куклу, завернутую в салфетку, словно украденного младенца, и боялась на неё смотреть.
— Девушка, вы ключ забыли! — окликнула меня администратор, когда я прошла мимо стойки.
Я вернулась, взяла ключ с тяжёлым брелоком-грушей и поднялась на третий этаж. Номер встретил меня застоявшейся духотой и запахом дешёвого кондиционера для белья. Я включила свет, заперла дверь на цепочку и только потом развернула салфетку.
Кукла лежала на ладони. Маленькая, чуть больше спичечного коробка, но невероятно детальная. Я разглядывала её и не могла оторваться. Мои скулы. Мои брови. Моя родинка над левым глазом — крошечная точка, вышитая коричневой ниткой. Даже шрам на подбородке — детский, оставшийся после падения с велосипеда — был воспроизведен тонким стежком.
«Ты сама выбрала».
Записка лежала тут же, на тумбочке. Я перечитала её трижды, хотя слова уже отпечатались в памяти. Я не выбирала. Я даже не прикасалась к кукле. Вера убрала её под прилавок — я видела это своими глазами. Но факт оставался фактом: кукла была у меня.
Я достала телефон и набрала номер подруги.
Алиса ответила после третьего гудка. На заднем плане слышалась музыка и чей-то смех.
— О, Динка! Ты где вообще? Мы тут у Вика на крыше, закат обалденный!
— Алис, мне нужна твоя помощь.
Что-то в моём голосе заставило её замолчать. Музыка стихла — она, видимо, отошла в сторону.
— Что случилось? Ты цела?
— Цела. Вроде. Слушай, ты же у нас таролог, ведьма, всё такое...
— Практикующий эзотерик, — поправила она с иронией. — Ближе к делу.
— Я купила куклу. Вернее, не купила. Она сама...
Я запнулась. Как объяснить? Я попыталась описать лавку, Веру, странное ощущение, что кукла «перешла» ко мне. Алиса слушала молча, что было на неё не похоже.
— Дин, — сказала она наконец. — Ты меня разыгрываешь?
— Нет.
— Тогда слушай. Ничего не делай с куклой. Не выбрасывай, не дари, не закапывай. Я приеду завтра утром.
— Думаешь, это опасно?
Она помолчала. Потом сказала то, что я меньше всего ожидала услышать от человека, который зарабатывает на жизнь картами Таро и чисткой аур:
— Не знаю. Но мне не нравится, как звучит твой голос. Как будто ты уже наполовину спишь.
Мы попрощались, и я осталась одна. В комнате было тихо, только кондиционер мерно жужжал над головой. Я положила куклу на тумбочку, подальше от себя, и легла в постель.
Сон не шёл. Я ворочалась, сбивая простыни, прислушиваясь к звукам гостиницы — шаги в коридоре, хлопанье дверей, приглушенный смех за стеной. Обычные звуки. Но сегодня они казались чужими, зловещими.
Где-то после полуночи я всё-таки провалилась в дрему. И мне приснился сон.
Мне снилась лавка Веры, залитая янтарным светом. Но теперь я видела её иначе — словно со стороны, с высоты полки. Я была одной из кукол. Я не могла пошевелиться, но всё чувствовала: запах воска, сквозняк от двери, чужие пальцы, касающиеся моего лица.
Вера стояла у прилавка и разговаривала с кем-то, кого я не видела. Её голос звучал глухо, как через подушку:
— ...да, новая. Похожа на неё, правда? Сходство — это важно. Чем точнее слепок, тем сильнее связь.
— Она знает? — спросил второй голос. Мужской, низкий, с хрипотцой.
— Пока нет. Но скоро узнает. Они всегда узнают.
— И что тогда?
— А что бывает с куклами, когда они перестают слушаться? — Вера усмехнулась. — Их наказывают.
Она взяла со стола иглу — длинную, тонкую, с чёрной бусиной на конце — и без колебаний вонзила её в куклу, которую держала в руках. Не в меня. В кого-то другого.
Но боль пронзила моё тело с такой силой, что я закричала.
И проснулась.
В комнате было темно и душно. Сердце колотилось, футболка прилипла к спине. Я села на кровати, хватая ртом воздух, и потянулась к выключателю.
Свет залил номер. Всё было на своих местах. Сумка на стуле, камера на столе, кукла на тумбочке...
Кукла лежала не так, как я её оставила.
Когда я ложилась, она смотрела в потолок. Теперь её голова была повернута в мою сторону. Глаза-пуговицы уставились прямо на меня.
— Нет, — прошептала я. — Этого не может быть.
Я схватила куклу, повертела в руках, ища механизм, шарнир, что угодно. Голова была пришита намертво, без малейшей возможности поворота. Чтобы изменить её положение, нужно было разрезать ткань и пришить заново.
Но я не резала. И никто не резал. Я спала одна.
Я положила куклу обратно, на этот раз в ящик тумбочки, и задвинула его до упора. Потом проверила цепочку на двери — закрыто. Окно — заперто.
Остаток ночи я просидела в кресле, включив телевизор без звука. Мерцающий свет экрана успокаивал, создавал иллюзию, что я не одна.
Утром приехала Алиса.
Она ворвалась в номер, как ураган — в развевающемся цветном платье, с кофром для карт и пучком шалфея в руке. От неё пахло ладаном и кофе, а под глазами залегли тени, говорившие о бессонной ночи.
— Показывай, — потребовала она с порога.
Я выдвинула ящик и замерла.
Кукла лежала лицом вниз. Я точно помнила, что клала её на спину. Помнила, как поправляла платье, как расправляла нитки-волосы. Теперь она лежала ничком, уткнувшись лицом в деревянное дно ящика.
Алиса взяла куклу двумя пальцами, осторожно, как ядовитое насекомое, и поднесла к глазам. Долго рассматривала. Потом достала из кофра лупу и изучила швы, ткань, нитки.
— Работа потрясающая, — сказала она наконец. — Мастеру лет двадцать опыта, не меньше. Швы ручные, ткань старая, скорее всего довоенная. Видишь, как выцвела? Этой тряпке лет сто.
— Мне плевать на возраст ткани. Как она двигается?
Алиса посмотрела на меня серьёзно, без тени обычной иронии.
— Никак. Тряпка и нитки не могут двигаться сами по себе. Ты устала, перенервничала, надышалась какой-то дрянью в этой лавке. Плюс жара. Плюс одиночество. Мозг играет с нами злые шутки, когда мы выбиты из колеи.
— Но я видела...
— Ты видела то, что ожидала увидеть. — Она вздохнула. — Слушай, Дин. Я пятнадцать лет в эзотерике. Я видела много странного. Но даже я в первую очередь ищу рациональное объяснение. А во вторую, и в третью — тоже. И только когда рациональных объяснений не остаётся, я допускаю, что дело в чём-то ином.
— И что ты допускаешь сейчас?
Алиса помолчала. Потом достала колоду Таро и начала тасовать.
— Давай спросим.
Она разложила три карты рубашкой вверх. Перевернула первую. Луна. Вторая — Башня. Третья — Верховная Жрица.
— Не очень радужный расклад для утра пятницы, — пробормотала Алиса. — Луна — это иллюзии, страхи, обман. Башня — разрушение, крушение привычного мира. А Жрица указывает на женщину, обладающую тайным знанием. На твою Веру, полагаю.
— Это опасно?
— Луна в сочетании с Башней — да. Это значит, что опасность реальна, но ты её пока не видишь. — Она собрала карты и спрятала в кофр. — Знаешь что? Давай-ка я заберу куклу.
— Зачем?
— Изучу. У меня есть знакомая, она работает с такими вещами. Музейными артефактами, ритуальными предметами. Покажу ей. Если кто и разберётся, что это за штука, то она.
Я хотела отказаться. Что-то внутри меня протестовало против того, чтобы отдавать куклу. Но я пересилила себя и кивнула.
Алиса завернула куклу в платок, положила в сумку и засобиралась. На пороге она обернулась.
— Дин, я серьёзно. Пока я не разберусь, не делай глупостей. Не ходи в эту лавку. Не пытайся вернуть куклу. И ни в коем случае не отдавай этой Вере свои личные вещи. Волосы, ногти, кровь — ничего. Обещай мне.
— Обещаю.
Она ушла, и в номере стало тихо. Я села на кровать и уставилась в стену.
Крови. Вера упоминала кровь. Ритуал, символизм. А я тогда просто сбежала.
И тут меня осенило.
Я схватила телефон и набрала Алису, но она уже спустилась в метро — связь обрывалась. Тогда я открыла браузер и вбила в поиск: «кукла вуду привязка кровь».
Результатов было много — сайты о магии, статьи, форумы. Я пролистывала их, чувствуя, как внутри разрастается холод.
«Для создания связи между куклой и жертвой необходим биологический материал — волосы, ногти или кровь...»
Кровь.
В лавке было душно, я помню. У меня закружилась голова. Я прислонилась к прилавку. Я могла... обо что я могла порезаться? Иголка? Ножницы? Я не помнила. Но когда я пришла в гостиницу и мыла руки, на указательном пальце был крошечный порез. Я решила, что просто зацепилась за что-то на рынке.
Теперь я не была в этом уверена.
Я снова открыла ящик тумбочки. Пусто. Кукла у Алисы. Но что-то лежало на дне, чего я не заметила раньше. Маленький клочок бумаги, вроде того, что был приколот к кукле.
Я развернула его.
«Подарок не возвращают. Первое правило».
Тем же каллиграфическим почерком.
В дверь постучали. Я вздрогнула и обернулась. Стук повторился — три удара, чётких, размеренных.
— Кто там? — спросила я.
— Цветы для вас, — ответил мужской голос.
Я подошла к двери, глянула в глазок. Курьер в кепке с букетом. Я открыла.
— Дина Морозова?
— Да.
— Распишитесь.
Я черкнула подпись, взяла букет — и обмерла. Это были не розы. Не лилии. Это был букет из сухих трав и веток, перевязанный чёрной лентой. А в центре, среди колючек, сидела крошечная кукла.
Новая кукла.
С моим лицом.
Я выронила букет, но было поздно. Курьер уже ушёл. В коридоре стояла тишина, только где-то далеко хлопнула дверь лифта.
Я медленно подняла букет с пола. Колючки оцарапали ладонь, выступила кровь. Я смотрела на алую каплю и думала только об одном: вторая кукла. Теперь у Веры есть моя кровь.
Телефон зажужжал. Сообщение от Алисы:
«Дин, я ещё в метро, но только что посмотрела куклу внимательнее. На внутренней стороне платья вышито имя. Твоё имя, Дин. Полное. Дата рождения. И что-то ещё, не могу разобрать, какой-то символ. Это не просто кукла. Это слепок. Полный слепок. Ты кому-то очень сильно помешала. Или очень сильно понравилась. Не знаю, что хуже. Позвоню, как выйду».
Я сжала телефон в руке и посмотрела на букет. Вторая кукла смотрела на меня глазами-пуговицами. Пустыми. Чёрными.
Но мне казалось, что она улыбается.
Глава 3. Стекло
Следующие два дня прошли как в тумане.
Алиса так и не позвонила. Я набирала её номер раз за разом, но слышала только длинные гудки. Она не отвечала на сообщения, не появлялась в соцсетях. Её телефон сначала был вне зоны доступа, потом просто отключился.
Я сходила с ума от беспокойства. Позвонила Вику — тому самому, с крыши, — но он сказал, что Алиса не появлялась уже два дня, а у них была запланирована совместная медитация. Это было на неё совсем не похоже. Алиса могла исчезнуть на день, на два — такое случалось, когда она уезжала за город «перезагружаться». Но она всегда предупреждала.
— Может, заявление подать? — спросила я у Вика. — В полицию?
— Без трех дней не принимают, — ответил он. — Да и потом, Алиса — взрослая девочка. Может, у неё любовь? Она намекала на кого-то.
Любовь. Я усмехнулась. Алиса не занималась любовью. Она называла это «энергообменом» и относилась к романтике с цинизмом профессиональной гадалки, которая сто раз слышала вопрос «когда я встречу свою судьбу».
Что-то случилось. Я чувствовала это нутром.
На третий день я решила ехать к ней домой. Алиса жила на другом конце города, в старой пятиэтажке с облупленным фасадом и запахом кошек в подъезде. Её квартира была на четвёртом этаже, без лифта. Я поднялась, позвонила. Тишина. Постучала — тот же результат.
— Алиса! — крикнула я в дверь. — Открой, я знаю, что ты дома!
Ни звука. Только соседская дверь приоткрылась на цепочку, и в щели блеснул любопытный глаз.
— Чего шумишь? — прошамкал старушечий голос. — Нету её. Второй день нету. А свет горит.
— Свет горит?
— Ну. Всю ночь горел. И музыки нет. У неё всегда музыка играла, а тут тихо. Неправильная тишина.
«Неправильная тишина». Мне не понравились эти слова.
— У вас есть запасные ключи? — спросила я.
— Нету. А ты кто?
— Подруга. Дина.
Старуха поджала губы и прикрыла дверь, но через секунду снова приоткрыла.
— Полицию вызови, — сказала она. — У меня сердце не на месте. Уж больно тихо.
Я стояла перед дверью Алисы и думала, что делать. Ломать дверь? Глупо. Полиция не приедет — нет состава. Оставалось одно: ждать.
Я села на ступеньки, достала телефон и снова набрала её номер. И в этот раз что-то изменилось. Гудки оборвались на середине, и я услышала голос Алисы. Но это был не живой голос. Это была запись автоответчика:
«Вы позвонили Алисе. Если я не беру трубку, значит, мне лень. Или вы мне не нравитесь. В любом случае — не настаивайте».
Гудок.
— Алиса, это Дина. Я у твоей двери. Если ты дома — открой. Если нет — перезвони немедленно. Я волнуюсь.
Я повесила трубку. И тут же телефон зажужжал в руке. Входящий вызов. Незнакомый номер.
— Алло?
— Дина Морозова? — спросил мужской голос. С хрипотцой, низкий, сдерживаемый. — Капитан Соболев. Полиция. Вы знакомы с Алисой Гореловой?
Моё сердце оборвалось и упало куда-то в желудок.
— Да. Это моя подруга. Что случилось?
— Вы не могли бы подъехать в Центральную городскую больницу? Корпус Б, второй этаж. Это срочно.
— Что с ней? Она жива?
Пауза. Долгая. Слишком долгая.
— Жива. Но... вам лучше приехать.
Я не помню, как добралась до больницы. Кажется, поймала такси. Кажется, платила дрожащими руками, рассыпая мелочь. Помню только длинный белый коридор, запах хлорки и мужчину в штатском, который ждал меня у палаты.
Капитан Соболев оказался моложе, чем звучал по телефону — лет тридцать пять, короткая стрижка, серые глаза, тяжёлый подбородок. От него пахло табаком и усталостью. Он представился, показал удостоверение — я не прочитала ни строчки, только кивнула.
— Что произошло? — спросила я.
— Вашу подругу нашли сегодня утром в парке. На скамейке. Она была без сознания. Прохожие вызвали скорую.
