Первый день листопада

Алексей Кудеяр

Первый день листопада

Часть I. Первый день листопада.

Глава I

Снег, говорите? Это у вас тут снег. Белый, под фонарём, лёг на ветку и лежит, где положили. А я знаю снег, под которым пропадает всё — тропа, лошадь, целая корчма с людьми. Знаю лучше, чем хотел бы. Одну зиму я под таким прожил. Подвиньте кружку — расскажу. Только уговор: дослушаете до конца. Про ту зиму нельзя рассказать половину — либо всё, либо молчи.

Мне было двадцать пять. Это помню твёрдо — тот год из памяти не вытравишь. По зиме в Москве, на Болоте, четвертовали Пугача — казака, что в покойного государя рядился да полцарства за собой поднял. Весть до чужих краев докатилась, по шинкам гудела. Царица после бунта гайки закрутила так, что и соседи с перепугу свои заставы перекрыли — как бы смута не перекинулась. Обозы встали. Обычным людям беда, а мне — чистая прибыль. За риск платить стали вдвое. Здешние тропы я знал наощупь. Здоровья хватало, вот и брался за то, от чего прочие крестились. Таскал грузы, что мимо кордонов по-темному ходят: соль без клейма, табак без пошлины, ртуть в тяжелых колбах. А случалось — и такое, чему имени нет вовсе.

Как раз тогда свел меня случай во Львове с одним учёным человеком с цесарской службы. Далматинец. Это, добрые люди, не пёс пятнистый, как кое-кто из вас сейчас подумал, — это народ такой. Живут у тёплого моря, в Далмации, говорят почти по-хорватски, только глаже, будто им слова перед выдачей утюжат. Чистенький, глаза умные и усталые. Имени не назову — я и тогда знал его нетвёрдо. Он отдал мне свёрток, тяжёлый не по росту, с человечью голову, а весом с малый якорь, и велел свезти его на Волчье седло, отдать троим, забрать у них вторую половину платы и убираться.

Говорил он, отдавая, мало, но со знанием дела. Держи в холоде и в тряпье, сказал. Тряпьё, к слову, было не простое: не то мешок, не то клобук с чужой головы — тёмное сукно, и по кромке шиты знаки, каких я не читал. Она пьёт людское тепло, сказал заказчик, а пуще всего — когда люди рядом грызутся.

Я запнулся об это «она», да переспрашивать не стал. Ему виднее, какого она роду.

— Быть на седле к первому дню листопада, — сказал он.

Для верности назвал и месяц, и число, и день недели, разложив всё по пальцам. Числа он держал твёрдо, как человек, привыкший к ним по службе.

До седла было шесть дней пути, и дни выпали добрые. Винный край: по обочинам лозы, к северу тянутся возы с бочками, и всякий встречный купец тебе и брат и сват, покуда не знает, что у тебя под рогожей. Я ехал не спеша, грелся на последнем тепле и думал, что извоз достался даровой: свези да получи. На вторую ночь, у костра, не утерпел — заглянул под тряпьё. Внутри был шар. Чёрный. Не как уголь и не как сажа, а как дыра — зрячая тьма, в которой глаз тонул, как в омуте. Я завернул его обратно, подбросил в огонь дров и сел так, чтоб эта штука лежала передо мной, на виду, а не за плечами. Всю ночь просидел, не смыкая глаз, лицом к нему. Есть вещи, к которым не тянет поворачиваться спиной.

Волчье седло — это провал в хребте меж двух вершин, единственное место, где гряду можно перевалить. Седлом его звали за обличье: две вершины по краям, а меж ними прогиб — спереди холка, сзади круп. А Волчьим — оттого, говорят, что в незапамятные годы держал там логово волк ростом с телёнка и нравом с самого нечистого. Понизу шёл лёгкий путь, винный тракт с венгерского бока: по нему гнали на север токайское, вино королей. Только сходку заказчик назначил не на тракте, и назначил с умом. Тем троим, что ехали за моим грузом, людные дороги были заказаны не меньше моего, а такой компании встречаться положено там, куда добрый купец не сунется. Вот и выбрали самое горло перевала, где сходились две стороны — цесарская да венгерская, — а посередине лежал голый, выдутый ветром камень.

На самом горле, на юру, и пары камней не сложишь: места в обрез, телегам едва разойтись, да и ветер выстудит глину прежде, чем схватится. Зато чуть в сторонке, под скальным навесом, в затишке, кто-то из старых людей втиснул корчму. Втиснул — верное слово: не поставил, а вмял в расщелину, низко, будто берлогу. И место тут корчме самое верное: гряду за день не одолеешь, а кто одолел — тому и перед перевалом, и за ним надо где-то коня перепрячь да обогреться. Стояла она тут, должно быть, со времён, как проложили тракт, и держалась одна на полсотни вёрст — другого затишка, где стена устоит, на том перевале нет.

Корчма старого Лоринца. Тепло внутри было скудным, оно жалось к единственному очагу у стены, оставляя углы стынуть. Посередине дубовый стол, врытый в землю исстари, а вдоль него две лавки. У стены напротив стояли бочки, и при бочках — сам Лоринц. Из-под плиты в полу бил родник, так что и вода была прямо в доме. Хлев на восемь стойл завели под ту же крышу. Широкие ворота — со двора, а низкая дверца — прямо из сеней. На перевале иначе нельзя: завалит снегом, а тут у тебя вода под рукой и скотина за стеной дышит, наружу выходить не надо.

Сам Лоринц был стар. Левой ноги ниже колена у него не было — вместо неё деревяшка. Принёс он её, люди сказывали, из-под Белграда, с той турецкой войны, когда принц Евгений отбивал у турка город. Ковылял на ней так ловко, что иной двуногий позавидует. Был он венгр — их на том пограничье полно сидело по корчмам да заставам, народ дорожный. За полвека на тракте перенял с пяток наречий и понимал, почитай, всякого. А говорить не любил.

Лоринц глянул на мой свёрток так, как глядит человек, который этакие свёртки уже видывал. Не с любопытством. С усталостью. Налил, кивнул на угол у очага, взял монету.

Там я и устроился. Заказчик-то говорил — держи в холоде. А тёплый угол в корчме был один, и я рассудил просто: у двери на сквозняке зубами клацать дураков нет, а чудак с цесарской службы мало ли чего набормочет, у учёных свои причуды. Не понесёшь же этакое добро в сени, к коням, без догляду. Так оно и лежало у огня, у моих ног, в тепле. Станете после считать, с чего всё началось, — посчитайте и это.

Глава II

Первым приехал южанин — квадратный, бородатый, нож у пояса. Одет тепло, да крой чужой. Сразу видать — с турецкого пограничья. Оказался хорват.

Прошёлся взглядом по корчме, зацепил меня, упёрся в свёрток у моих ног — и всё понял. Других двоих не нашёл, оттого сел напротив, на лавку поближе к огню.

Я думал, дело сделается за день. А оно не делалось. Двоих других не было ни в первый день, ни в третий, ни через неделю. Корчма стояла пустая — кроме нас с Хорватом да Лоринца, ни души. Спать тут было негде, ночлега в той корчме отродясь не держали: гряду переходят за день, а кто застрял — ляжет где придётся, на лавке, на полу, у очага. Хорват же с первой ночи ушёл в хлев и лёг при своей кобыле, в солому. При лошади он спал крепче, чем при людях.

Шла вторая неделя. Хорват пил. Двоих не было.

— Листопад, — хрипел он. Загибал толстые пальцы, отсчитывал сутки. — Уговор.

И бил кулаком по столу так, что подскакивала кружка. Тут и гадать нечего, с чего он злой: приехал точно в срок и день за днём понимал, что остаётся в дураках. А я думал мысль попаршивее. Срок-то и по моему счёту вышел в первые же сутки. Раз кинули его — кинули, стало быть, и меня.

Первого ноября утром он собрал котомку, вывел из хлева кобылу и поехал вниз, обложив на прощанье и меня, и Лоринца, и корчму, и всех своих несостоявшихся компаньонов разом. Тридцать один день просидел. И уехал за полдня до того, как поднялся к нам новый.

Тощий, аккуратный, в очках. Кафтан сидел ладно, лацканы широкие. Под кафтаном — камзол с ровным рядом пуговиц, и пуговицы он нет-нет да пощупает: все ли на месте. Вошёл бодро, огляделся, спросил, где остальные. Понимал я его без труда — дело извозное.

— Один уехал, — говорю. — Нынче утром. Месяц прождал.

— Кто уехал-то?

— Хорват один.

Он пожал плечами.

— Не мог он месяц прождать. Нынче первый день листопада, как уговорено. Я приехал в срок.

— С Богемии, что ли? — я прислушался к его говору.

— Из Пльзеня, — уточнил он.

Оказался чех. Зовут Вацлавом.

Я поглядел на него. Он на меня. Оба трезвые, и оба говорили правду. Кто из нас двоих обсчитался, я в тот вечер так и не решил.

Горы в ту ночь встали на дыбы. Пошёл снег. Ветер выл так, что Лоринц перекрестился, а он, думаю, не крестился с самого Белграда. К утру тропу завалило по грудь.

Хорвата принесло обратно на другой день. Пешком, без кобылы — кобылу взяла метель. Полуживой, белый, с отмороженными пальцами на ногах. Грел он их потом у огня и выл.

Как оно у него вышло, он не рассказывал, да я и сам прочёл — по сапогам, по рукам, по тому, с какой стороны приполз. Бурю принесло снизу, с венгерского бока, и его она взяла на склоне раньше, чем нас наверху. На открытом плече, в слепой замети, кобыла либо оступилась, либо сорвала повод — с ней ушли харчи и огниво. Ночь он перестоял в камнях, без огня. К утру тропы внизу не стало вовсе, а она там расходится на три рукава — выбирай любой и помирай в любом. Хребет же один, его в любую метель видно: держись ребра и иди. Он и шёл. Весь день, по пояс, вверх, к единственному очагу на полсотни вёрст. Гордый человек в горах — это будущий мёртвый человек. Хорват был злой, но не гордый.

Он ввалился в то самое тепло, из которого ушёл, увидел Вацлава.

— Пичка ти материна, — сказал он с порога. Обмороженными губами, почти не разжимая рта. Дальше пошло громче: Бога, мать и весь Вацлавов род он уложил в десяток слов, как дрова в поленницу.

— Кто платит за кобылу, курва? Ты платишь?

После той бури седло ещё держало проход — да только по гребню, по насту, и только для того, кому своя жизнь не дорога. Вацлав, я видел, прикидывал уйти вниз. Поглядел на Хорватовы почерневшие пальцы — и остался у печки. А тем гребнем, пока он ещё пускал, поднялся к нам последний из троих.

Добрался он двенадцатого ноября. Пришёл сквозь самый хвост бури, ведя издыхающую лошадь под уздцы. Ввалился, отряхнулся, перекрестился справа налево, широко, по-старому. Оглядел двоих у очага и заговорил. Понимал я его лучше прочих. Из наших западных, белорус. Звали Янка.

— Ну вот и я, братцы. Первый день листопада, как уговаривались. А чего вы смурные?

Глава III

Янка скинул шапку, повёл головой, и я увидел, что один глаз у него живой — карий, быстрый, хитрющий. Второй — хрустальный. И не под пару: голубой, чистой воды, купленный, по его словам, в Вильне. Вильня по тем краям город не из последних, на ней полсвета сходится; заносило туда и Янку по тёмным его делишкам, там-то, если ему верить, у немца-купца он глаз и сторговал. Карий немец тоже держал, да просил вдвое, и Янка рассудил, что переплачивать за цвет грех: глядеть-то всё одно тем, который свой. Как он живой потерял, Янка сказывал трижды, и все три раза по-разному, и всякий раз выходило, что сам он ни при чём. Хрустальный глядел всегда чуть выше и чуть мимо собеседника, в свою даль, и казалось, что Янка одним глазом торгуется с тобой, а другим — с кем-то поважнее.

Живой-то у него был бегучий — бери да читай по нему всё как есть. Да только не читали. Взгляд сам так и тянулся к хрустальному — спокойному, голубому, твёрдому. На него и велись. Верили хрусталю.

А чего мы были смурные — тут же при Янке и сосчитали. И вышла занятная арифметика.

Хорват приехал первого октября: у хорватов листопад — октябрь, и по своей правде он был прав. Вацлав приехал первого ноября: у чехов листопад — ноябрь, и по своей правде был прав и он. А Янка — грекокатолик, живёт по старому счёту, на одиннадцать дней позади просвещённой Европы; вот его первое ноября и выпало по-нашему на двенадцатое, и по своей правде прав был тоже. Я-то считаю по тем краям, где извоз правит, своё давно позабыл. Одно слово в письме. Три головы. Три разных дня, и между крайними — полтора месяца.

Вацлав снял очки и растолковал, отчего так, а я перекладывал Хорвату, как умел. Слова, сказал он, расселились по землям, как люди, и кое-где разминулись с месяцами. У одних народов листопад — это октябрь, у других — ноябрь, а слово одно на всех. Лист с дерева опадает раз в году — в этом-то все сходятся. А вот как этот месяц на бумаге обозвать, тут всяк считает по-своему, и сосед соседу не указ.

— Кто пишет на три края, — вставил Янка, — тот число цифирью ставит, а не словом.

— Заказчик число знал твёрдо, — сказал я. — Я при том стоял. Он мне день назвал и по пальцам разложил, цифирь у него в голове как на смотру. Он бы словом не написал.

— Он и не писал, — сказал Вацлав тихо. И надел очки. — Письма переписывал его человек. Здзислав. Есть у заказчика такой — перо золотое, а сам пропащий.

— Откуда знаешь? — спросил Янка.

— Видел я его. Раз в жизни. В Москве, в непотребном доме. У немки Лотты, за Яузой.

Янка присвистнул — про немку Лотту, выходит, слух и до него докатился.

Вацлав поглядел на него поверх очков.

— Я там по стекольному делу был.

— В доме? — спросил Янка ласково.

— Рядом. А ты, я гляжу, со знанием свистишь.

— По соляному делу, — сказал Янка.

Возле того дома, как я понял, пол-Москвы стояло исключительно по делу: кто по стекольному, кто по соляному, кто по восковому. И всяк — совершенно случайно.

Хорват из этого не понял ни слова и не потерял ничего. А Вацлав продолжил.

— Этот Здзислав там гулял третьи сутки. Пил так, что хозяйка ему уже не наливала, — так он капал себе в вино сонных капель. Аптекарь ими смерть отмеряет, по три капли на приём. А этот лил и не считал. Шлюхам сказывался первым человеком при учёном господине: вся, мол, переписка через него, с бумагами в самую Москву гоняют. А под утро писал хозяйке расписку на долг. Я ту расписку видел. Рука писарская, чистая, буковка к буковке, хоть в королевскую канцелярию. Хвостик у «веди» заваливает влево, всегда одинаково, — я такую руку из тысячи узнаю, дело моё стекольное, я на ярлыки да накладные нагляделся.

Он помолчал.

— А по осени я ту самую руку узнал в своём письме. И хвостик тот.

Дальше складывалось само, без зазора. Заказчик называет день, числа по пальцам перекладывает — а Здзислав кивает, скрипит пером, и руки у него с утра ходуном. Сел переписывать в три края, вывел во всех трёх «первого дня листопада» — всяк на своём языке, буковка к буковке, рука-то пела и пьяная, — господское число позабыл начисто и пошёл спать. Мину под нас четверых заложил не злодей и не учёный господин. Заложил её похмельный слуга с чистым почерком.

Хорват выслушал мой перевод молча. Потом повторил по складам, дважды: Здзи-слав. Так заучивают имя должника.

Перед делом устроили сверку — люди чужие, деньги немалые. Каждый выложил на доски письмо с печатью и монету, что пришла с письмом. Монеты были одинаковые: жёлтые, тяжёлые и мягкие, ноготь входил, как в воск.

Не утерпел тут и я. Спрашиваю: а вещь-то вам эта на что? На кой её три края съезжаются забирать?

Вацлав не поднял глаз от писем:

— Тебе заплачено за воз, не за вопросы.

Янка усмехнулся, повернулся ко мне — тот будто и не слышал чужой отповеди.

— А сам-то ты чей будешь? Возишь чужое через полсвета, а чей сам — не сказался.

— Из Сибири я, — говорю. — Покровское, слобода под Тобольском. Вы и не слыхали небось.

— Тобольск слыхал, — сказал Вацлав. — Столица Сибири. Это ж где конец света?

— Не. Конец света дальше. У нас его только видать в ясную погоду.

Янка хмыкнул.

— И далеко ж тебя занесло от своего конца света, Покровское. Дома, что ли, заработка нет?

— Дома у меня нет. Слобода наша ямская, я при лошадях с мальства — гонял обозы по тракту, как отец и дед. Женился в девятнадцать. В двадцать, по зиме, взял первый дальний извоз, до Ирбита и обратно, восемь недель. Вернулся — а ворота крест-накрест заколочены. Оспа прошла по слободе, пока я ездил. Жену и сына я довёз до погоста одним возом, благо невелика была поклажа. Постоял. Развернул сани на закат и поехал. Ехал, покуда понимал, что люди вокруг говорят. Потом ещё столько же. С тех пор вожу чужое. Своего больше не вожу.

— Звать-то как? — спросил Янка.

— Григорием крестили.

— Ну вот, Рыгор, — сказал он. — А то возит и возит, а кто возит — неведомо.

И вернулись к делу.

— Писано одной рукой, — сказал Вацлав наконец. — Все три, и печать одна. А рука — не порука, — сказал он, не отводя глаз от писем. — Бумага вещь лёгкая, с мёртвого снять недолго. Почём мне знать, что вы те самые?

— Ну а як же, — сказал Янка весело. — Прирезал настоящего Янку на глухой дороге, письмо за пазуху, кобылу под седло — и сюды.

Вацлав посмотрел на Янку. И не в хрустальную обманку, а в живой карий глаз. По стекляшке он лишь мазнул взглядом, мельком, как мастер оценивает чужую работу.

— Богемская? — спросил, будто про стекло.

— Венецейская, — ляпнул Янка.

Сморозил следом какую-то пустую шутку, чтоб тему свести, и отвернулся. Я-то грешным делом решил: разбирает чех стекляшку, по ремеслу любопытно. А он не стекло просвечивал. Что Вацлав там на дне вычитал — бог весть. Только кивнул и признал: чужая работа, не наша. И с того часа нет-нет да поглядывал на Янку коротко. Так смотрят на счет, где все цифры выведены верно, а итог не сходится.