Тени Империи

— Я благодарна за ваше внимание, — прошептала она, проводя тонкими пальцами по его бороде. — Я всего лишь скромная девушка… никому не нужная…

— Скромная? — Княжинский перехватил её пальцы. — Ты никогда не была кухаркой при Абрамовых.

Веснушчатое лицо дрогнуло лишь на мгновение. Она хорошо умела скрывать эмоции, но от Императора не ускользнуло и это.

Женщина отбросила край халата и вальяжно устроилась на кровати.

— Меня никто не замечал… — выдохнула она так тихо, что слова растворились в воздухе. — Тогда и сейчас.

Она ещё не успела договорить, а Княжинский уже поднялся. От прежней улыбки не осталось и следа.

— Мне нужно работать, — произнёс он твёрже. — Уходи.

— Виктор, я всего лишь хотела… — начала она, вставая с кровати.

Освободившись от остатков одежды, она опустилась у его ног, пытаясь смягчить его настроение, но он не взглянул на неё.

Она не сказала ничего такого, что могло его рассердить. Но раздражение уже появилось. Княжинский всегда особенно тяжело переносил не ошибки, а несвоевременность. Даже невинное слово, сказанное не в тот момент, могло показаться ему вызовом.

— Не сейчас. Позже. Когда мне не нужно разбирать дела, которые важнее твоих жалоб.

Она опустила взгляд, подняла с пола шёлковую накидку и вышла, аккуратно притворив дверь.

Княжинский не обернулся и, когда шаги в коридоре окончательно стихли, снова вернулся к документам.

***

Возле одного из флигелей дворца фон Брауна ждали двое.

Марков стоял у стены, сложив руки за спиной. Он выглядел так, будто мог простоять на этом месте ещё несколько часов и не заметить разницы. Гвардин, напротив, уже несколько раз прошёл от кареты к воротам и обратно, не находя себе места.

— Вы уверены, что нужно ехать сейчас? — первым нарушил тишину Гвардин. — Вьюга… дорога плохая.

Фон Браун застёгивал перчатки с привычной аккуратностью. Обычно он делал это медленно, почти машинально, но сегодня пальцы двигались быстрее.

— Мы едем, — сказал он. — Чем раньше начнём, тем лучше.

Гвардин коротко кивнул:

— Как прикажете, господин советник.

Возницы уже держали поводья наготове.

Фон Браун первым поднялся в карету, следом заняли свои места остальные. Дверца захлопнулась, и через мгновение кортеж тронулся.

За окном дворец постепенно исчезал в снежной дымке. Дорога оставалась тяжёлой: колёса вязли в размокшем снегу, а лошади шли медленнее обычного, осторожно выбирая путь.

***

Едва экипаж миновал последние дворцовые ворота, всё вокруг изменилось. Снег постепенно редел, превращаясь в серую кашу на обочинах, а колёса всё чаще проваливались в глубокие следы старых повозок. Лес по обе стороны дороги стоял неподвижно.

Некоторое время ехали молча.

— Странное место, — наконец произнёс Гвардин, понизив голос. — Здесь всегда так тихо?

— Ты что, боишься? — усмехнулся Марков.

— Нет, — слишком быстро ответил Гвардин.

Фон Браун, не вмешиваясь, смотрел вперёд.

Чем глубже они уходили в чащу, тем заметнее он менялся: сидел по-прежнему прямо, но плечи то каменели, то опадали, словно даже ткань сюртука чувствовала напряжение.

Дорога была долгой. Марков молчал, Гвардин время от времени пытался заговорить, но быстро замолкал, не находя подходящей темы. Фон Браун давно заметил, что люди хуже всего переносили ожидание. Особенно тот момент, когда что-то уже должно было произойти, но ещё никто не знал, чем всё закончится. Одни начинали трепаться без остановки, другие задавали вопросы, на которые сами не хотели слышать ответы.

— Вы бы отдохнули, — неловко предложил Гвардин.

Советник перевёл на него взгляд.

— Отдых оставим тем, кто едет искать пустые ответы. Мы едем за правдой.

— Правда редко бывает благодарна тем, кто её находит, — сказал Марков, глядя в окно.

Ответа не последовало.

Фон Браун лишь плотнее запахнул сюртук.

Шум колёс убаюкивал, а бессонная ночь постепенно брала своё.

Сон пришёл почти незаметно: коридор дворца, полоса света из приоткрытой двери, чей-то голос, крик... Он шагал вперёд, почти не чувствуя ног. Тени вокруг двигались неправильно. Где-то рядом кто-то позвал его по имени.

— Фон Браун…

Он моргнул и коридор исчез. Перед ним снова была дорога.

Усилием воли Владимир Карлович подавил дрожь пальцев, стараясь, чтобы спутники ничего не заметили.

***

Когда кортеж достиг места захоронения, солнце уже клонилось к закату. Молодой лес подступал вплотную к дороге. Деревья росли тесно, закрывая собой всё вокруг, и даже свет здесь казался слабее.

Фон Браун задержался на этом месте дольше. Оно выглядело неестественно обычным для могилы людей, чья смерть изменила ход истории.

Это и тревожило его больше всего. Великие события почти никогда не выглядели великими в тот момент, когда происходили. Обычно оставались только место, несколько свидетелей и множество мелочей, которые никто не считал важными.

Местные жители появились быстро — несколько мужиков в простых тёмных одеждах вышли из леса и остановились у дороги. Они говорили вполголоса и практически не смотрели на прибывших.

— Здесь, — пробормотал один из них. — Примерно здесь… тогда было темно… мы торопились… нам сказали, что это срочно…

Он слушал обрывки фраз, а внутри стягивался стальной обруч.

Фон Браун отдал приказ:

— Вскрыть всё до основания. Каждую пядь. И если придётся рубить деревья — рубите.

Мужики приступили к работе, и через несколько часов земля стала похожа на рану — корни рвались с треском, камни ломались под ударами лопат.

Советник не отходил далеко, то и дело возвращаясь к раскопу, чтобы проверить работу с разных сторон.

Гвардин молча приблизился и протянул фляжку.

Фон Браун принял её и сделал глоток. Горло обожгло, потом по груди разлилось плотное ровное тепло, возвращающее ощущение устойчивости.

Обычно он избегал чужих вещей: привычка к порядку распространялась даже на такие мелочи, но этой ночью он позволил себе отступление.

Не из брезгливости, а скорее из привычки всё держать под контролем. Чужие перчатки, чужие ручки, чужие привычки. В каждом таком мелком несоответствии всегда виделось что-то важное.

Он сделал второй глоток, хотя первого уже было достаточно. Затем повернулся к плотной полосе деревьев и замер: у самого ствола в стороне от света, стояла детская фигура в белом. Она не приближалась и не отступала.

Он моргнул, пытаясь избавиться от наваждения, и фигура растворилась в темноте, едва заметно повернув голову.

— Ваша светлость! — Мужик подбежал, сбивая дыхание. — Кажется, нашли!

Вернув Гвардину флягу, он пошёл за мужиком. Сердце билось уже не в груди, а в горле.

***

Советник молча наблюдал за тем, как осторожно извлекали кости. Их доставали с особенной почтительностью, какую крестьяне обычно оставляют только для умерших родственников. Никто не разговаривал даже шёпотом, а безмолвие нарушали лишь звон лопат, скрип холщовых мешков и редкие вздохи.

Когда всё перенесли в походный шатёр, фон Браун вошёл последним.

Лампа на столе давала неровный свет.

Он видел кости нескольких людей.

Часть останков сохранилась лучше: длинные кости взрослых, более тонкие и хрупкие — ребёнка. Некоторые лежали почти в том же положении, в каком их оставила земля, другие уже перемешались от времени и влаги. На поверхности оставались следы грунта; тёмные пятна земли забились в углубления костей.

По размерам можно было определить немногое, но и этого хватало, чтобы понять: здесь действительно были похоронены члены семьи.

Фон Браун склонился ближе.

Земля сохранила меньше, чем хотелось бы, но больше, чем предполагали те, кто рассчитывал навсегда скрыть произошедшее. От одежды остались отдельные фрагменты ткани, потемневшие и почти сросшиеся с грунтом. Металл уцелел лучше: застёжки, пуговицы, небольшой элемент украшения.

Он рассматривал находки как свидетельства: один фрагмент ткани, одна застёжка, один предмет, который когда-то принадлежал конкретному человеку.

История запоминала имена, даты и битвы, но почти никогда — такие мелочи. Человек мог прожить всю жизнь, а после него оставалась пуговица, треснувшая чашка или письмо с пятном от чернил.

В шатёр вошли Гвардин и Марков с бледными лицами людей, вынужденных произнести то, что боятся услышать.

— Господин советник… — сказал Гвардин. — Это всё… и здесь… меньше, чем должно быть.

На мгновение фон Браун замер.

Затем снова посмотрел на останки, будто проверяя не слова Гвардина, а собственное восприятие.

— Вы уверены?

— Да.

Фон Браун ещё раз осмотрел шатёр.

— Значит, где-то их больше.

Лампы дрогнули от слабого ветра, но внутри повисла такая неподвижность, что стало слышно, как хрустит под ногтями засохшая земля.

Он коротко махнул рукой, отпуская остальных.

Оставшись один, он коснулся костей кончиками пальцев. Для осмотра хватило бы секунды, но руку он не убрал.

«Меньше, чем должно быть».

Советник выпрямился, закрыл глаза и отчётливо представил их лица: старшая Анна, с твёрдым взглядом, умная, внимательная; близнецы Константин и Михаил, один вспыльчивый, другой рождённый для трона; младший Иван, замкнутый мальчик, живущий на грани; и маленькая Александра…

Фон Браун шумно втянул воздух и открыл глаза.

На стенках шатра тени вытянулись, складываясь в очертания тел — одно вытянутое и неподвижное, другое согнувшееся, третье маленькое, детское. Эти силуэты он различал отчётливее, чем собственные руки.

Он накрыл останки тканью, и в мгновение тени исчезли, а в шатре стало пусто.

Через несколько минут фон Браун вышел из шатра.

Лес вокруг стоял в полной темноте: ни ветра, ни шороха. Мороз крепчал, и снег под ногами отзывался сухим хрустом.

— Марков.

Тот подошёл почти сразу.

— Кто из местных знает, что именно мы искали?

— Никто. Им велели только показать место.

— А что нашли?

Марков посмотрел в сторону раскопа.

— Видели все, кто работал.

Другого ответа он и не ожидал.

— До нашего отъезда никто из них не должен покидать это место.

— Думаете, станут говорить?

— Обязательно.

Он оглядел людей у раскопа. Обычные крестьяне, случайно оказавшиеся рядом с чужой тайной. Но достаточно было одному из них добраться до деревни, другому — до уездного города, и находка переставала принадлежать тем, кто её обнаружил.

— Никаких посыльных. Никаких писем. Заплатите им вдвое.

— А потом?

Фон Браун помолчал.

Марков ждал продолжения.

— Пока об этом знают несколько человек, мы можем контролировать информацию. Но как только она попадёт в местную полицию или газеты, начнут задавать вопросы. А за вопросами последуют люди, которым понадобятся ответы.

— Какие ответы?

Фон Браун очень медленно повернул к нему голову.

— Марков, если мне придётся ещё и вам объяснять, почему отсутствие одного тела в могиле этойсемьи должно остаться между нами, дальше вы со мной не поедете.

Марков выпрямился.

— Понял, господин советник.

— Надеюсь.

Он дал понять, что разговор окончен.

Каких-то несколько часов назад эта могила была лишь точкой на карте. Теперь под тонкой тканью лежало прошлое, которое он слишком хорошо помнил живым.

И тогда память вернула его в другое время, во дворец, где свет ложился на мрамор, в коридорах звучал смех Анны, близнецы спорили, перебивая друг друга, Александра убегала от нянек, а светловолосый Иван стоял у колонны и слушал взрослых.

Глава 7. Пять лет до настоящего. Обещанная судьба

В тот летний день утро во дворце выдалось ясным, редкая роскошь для времени, когда над Империей чаще стояли тучи, чем показывалось солнце. Сквозь высокие окна столовой лился золотой свет, и старое здание дворца будто решило подарить семье Абрамовых несколько часов покоя.

Константин Абрамов не верил в подарки судьбы, но сегодня решил не искать дурных предзнаменований.

Император сидел у окна и смотрел на сад. Рядом с женой строгие черты его лица становились мягче. Он молча слушал, как Татьяна Андреевна излагала свой план, лишь единожды кивнув ещё до того, как она договорила.

— Он будет прекрасной партией, Костя, — сказала она, легко коснувшись его руки. — Мой троюродный племянник воспитан в лучших традициях высшего света. И его семья контролирует порты, которые нам сейчас очень нужны.

Константин посмотрел на неё.

— Значит, всё-таки не только Анна.

— Конечно, не только Анна. И ты это прекрасно понимаешь.

— Анне будет хорошо. Гораздо лучше, чем здесь.

«Лучше, чем здесь… Здесь — это во дворце? В воюющей стране? Рядом с нами?» — мысль неприятно кольнула.

— Она увидит мою родину. Ту, откуда меня когда-то увезли к тебе. Ты ведь и сам был там.

На губах супруги появилась тёплая улыбка.

— Для девушки её положения это настоящий рай.

Он улыбнулся в ответ. Судя по всему, решение Татьяна уже приняла, и теперь оставалось лишь сделать его общим.

— Если ты уверена, Таня… — он ненадолго замолчал. — Значит, уверен и я.

Он поднялся.

— Можешь позвать Анну. Думаю, это в первую очередь нужно обсудить с ней.

Императрица сделала знак фрейлине, и дверь отворилась.

Когда Анна неторопливо вошла, Константин задержал взгляд на дочери. Он вспомнил, как ещё недавно старшая дочь смеялась в этом же зале, не думая о политике и о долге. Сейчас перед ними стояла взрослая женщина. И в этой ранней зрелости было что-то тревожное — как стекло, с виду прочное, но готовое треснуть от малейшего удара.

Императрица велела закрыть дверь. Анна подошла к матери, и Татьяна Андреевна взяла её за руку.

— Дорогая, — начала Императрица ровным голосом, которым объявляют уже принятые решения. — Мы нашли для тебя чудесную партию.

Она выдержала короткую паузу.

— Мы искренне считаем, что ты уже готова к замужеству. А моя родина станет поистине прекрасным местом для будущей герцогини.

Дочь замерла. Константин заметил, как напряглись её плечи.

— Партию?.. Герцогиней?.. — в голосе Анны появилась дрожь, но она сразу же овладела собой. — Мама… я люблю нашу страну.

Она запнулась.

— Я не хочу уезжать.

Анна отвернулась.

— Это… разобьёт мне сердце.

Император внутренне поморщился, прекрасно зная, что сердце являлось слабым аргументом в государственном деле.

— Анна, таковы обычаи, — произнёс он строже, чем хотел. — Ты старшая в роду, а твои братья ещё молоды.

Он говорил как Император, зная, что если заговорит как отец, то непременно уступит. Анна лишь покачала головой.

— Это ваша окончательная воля?

Она посмотрела сначала на мать, затем на отца.

— Если да, то я должна предупредить, что тогда буду вынуждена уйти в монастырь. Лучше так, чем жить вдали от дома.

Императрица резко взглянула на мужа и порывисто поднялась.

— Глупости, Анна! — Её голос стал жёстче. — Ты говоришь, как ребёнок.

Она сделала шаг к дочери.

— Этот союз нужен всем. В конце концов, ты дочь Империи и служишь ей.

Анна не произнесла ни слова.

— Твоя обязанность — подавать пример братьям, а не ставить всех нас в затруднительное положение.

Константин посмотрел сначала на жену, потом на дочь.

— А если моё сердце принадлежит стране? — прошептала она. — И только ей.

Константин шагнул вперёд, позволяя себе в эту минуту быть не правителем.

— Война — не лучшее время для свадьбы, Таня… Может быть, стоит подождать.

Императрица отошла к окну.

— Нет, отступать нельзя. Нам нужен этот союз.

Анна посмотрела на отца.

Константин встретил её взгляд и вдруг пожалел о собственных словах. Не потому, что хотел взять их назад, — наоборот. Теперь дочь ждала от него продолжения, а он уже понимал, что дать ей его не сможет.

— Значит, всё уже решено? — спросила она.

— Нет, — ответил он слишком быстро.

Татьяна Андреевна повернулась к мужу.

Взгляд Анны скользнул к матери, затем снова вернулся к нему. Константину этого оказалось достаточно.

— Если вы уже выбрали для меня жизнь, хотя бы не делайте вид, что спрашивали моего согласия.

Он хотел возразить. Сказать, что ничего ещё не решено, что он действительно намерен поговорить с Татьяной, что у них есть время. Но каждое из этих объяснений сейчас прозвучало бы обещанием, которого он, возможно, не сможет выполнить.

Анна больше ничего не сказала. Не попрощавшись с родителями, она развернулась и вышла. Дверь за ней тихо закрылась.

Дочь ошиблась лишь в одном: окончательного решения пока действительно не было. Во всём остальном она поняла его правильно.

— Она напугана, — произнёс он наконец. — И имеет на это право.

Татьяна Андреевна осталась стоять у окна.

— Она молода и потому склонна путать чувство с долгом. Но это проходит, а нам не стоит потакать таким глупостям.

— Не уверен, что это просто прихоть.

Императрица наконец обернулась к мужу.

— Костя, война не оставляет нам роскоши ждать. Ты сам говорил, что на западном фронте боеприпасов хватит только до зимы.

— Говорил.

— Южные проливы закрыты. Северный путь почти перерезан. С востока везти слишком долго. Остаются их порты.

Константин посмотрел на жену.

— И герцог.

— И герцог, — подтвердила Татьяна. — Его семья может открыть нам порты и железную дорогу до нашей границы. Но они не станут рисковать нейтралитетом ради одних обещаний.

— Зато ради родства с Императорским домом станут.

Татьяна ничего не ответила. В этом и не было необходимости.

Каждый новый доклад с фронта напоминал Константину о том, что никакого равновесия давно не существовало.

— Думаю, самое разумное — пригласить герцога на бал. Осенью, к её именинам.

— Так скоро? — Император поднял брови. — Хотя бы до зимы?

— До зимы мы ждать не можем, — непреклонно ответила она. — Ты снова будешь во дворце. И присутствие всей семьи создаст нужный фон. Если к тому времени мы договоримся о помолвке, первые поставки успеют провести до того, как северный путь закроется окончательно. Неофициально это будет праздник, а фактически — представление будущего союза свету.

Константин молча прошёлся по комнате.

— Анна не будет этому рада.

— Редко кто радуется своей судьбе заранее. Зато потом привыкают.

— Но тебя никто не заставлял…

На лице Императрицы промелькнула едва различимая улыбка. Константин хорошо знал её — при посторонних Татьяна себе такой не позволяла.

Она приблизилась и провела ладонью по его гладко выбритой щеке.

— Ты тогда был молод, красив и влюблён в меня, — резюмировала она. — В таких обстоятельствах принуждение ни к чему.

Она убрала руку, и улыбка исчезла.

— Наш брак — исключение, лишь подтверждающее правило. В большинстве случаев союз держится не на чувствах, а на расчёте. И в нынешней ситуации нам нужен именно он.

Император перестал улыбаться.

— Анна станет частью этого расчёта.

— Анна всегда и была его частью, — мягко ответила Татьяна Андреевна. — Просто раньше мы этого не проговаривали вслух.

Он глубоко вздохнул.

— Ты понимаешь, что мы делаем с ней?

— Я понимаю, что, если мы этого не сделаем, — тихо констатировала жена, — с ней могут сделать гораздо худшее. История не щадит тех, кто колеблется.

Константин посмотрел в окно: сад по-прежнему был залит ярким солнцем.

В его голове решение уже складывалось, как военная операция: логично и неизбежно.

— Бал, — произнёс он. — Именины… Осень…

— Да. Пусть это выглядит как традиция. Никто не должен видеть давления.

Татьяна ждала. По её лицу Константин понял: возражения закончились, теперь выбор был за ним.

Император прикрыл глаза, а когда снова поднял их, перед Татьяной Андреевной стоял уже не отец, а Государь.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Подготовь двор. Осенью мы продемонстрируем, что будущее уже выбрано.

Он всё ещё надеялся, что когда-нибудь Анна поймёт, почему он согласился. Простит ли — другой вопрос.

***

В своей комнате Анна долго сидела неподвижно, зная, что стоит ей пошевелиться — и удержать слёзы уже не получится. Собственная комната, обычно служившая убежищем, сегодня только мешала дышать.

Когда раздался стук, она вздрогнула, и по щеке скатилась первая слеза.

Фрейлина вошла осторожно, понизив голос ещё до того, как заговорила. Анне не понравилась эта осторожность. С ней уже говорили так, будто случилось непоправимое.

— Ваше Высочество… вам письмо, — прошептала фрейлина, протягивая конверт обеими руками.

Она торопливо смахнула слезу рукавом.

Пальцы подрагивали, но стоило ей увидеть знакомый почерк с лёгким наклоном вправо, как дыхание сбилось.

Она тут же вырвала письмо, поспешно разорвала конверт, пробежала глазами первые строки и замерла. Руки перестали дрожать.

— Можешь идти.

Оставшись одна, Анна подошла к зеркалу и внимательно изучила отражение. Глаза ещё оставались покрасневшими после слёз, но причёска не растрепалась, корсет по-прежнему подчёркивал фигуру, а лёгкий румянец смягчал черты лица.

Этого оказалось достаточно.

Анна расправила плечи.

***

Оглядываясь по сторонам, Анна осторожно ступала по холодному мрамору. В этот час дальняя часть дворца почти пустовала, но даже случайная встреча могла потом обернуться ненужными вопросами.

Она не торопилась. У каждого поворота сначала прислушивалась и только потом шла дальше. Несколько раз приходилось останавливаться, пережидая далёкие шаги, пока они не стихали в другой галерее.

Ничего необычного в этом не было. Дворец жил даже ночью, и Анна давно научилась различать его звуки: знала, когда мимо проходит караул, когда где-то торопится служанка, а когда просто хлопнула дверь и можно идти дальше.

Главное было не встретить никого лишнего.

Она свернула в следующий коридор и наконец позволила себе идти быстрее.

Сегодня ей особенно хотелось поскорее добраться до нужного места. После разговора с родителями мысли путались, и всё сказанное матерью продолжало звучать в голове. Герцог, замужество, отъезд…

Но здесь, вдали от освещённых комнат и чужих глаз, всё это уже казалось не таким неизбежным.

Анна миновала ещё одну галерею и вошла в полутёмный зал. Света в нём хватало лишь на то, чтобы различать дорогу между колоннами.

Теперь можно было почти не опасаться случайной встречи. Сюда редко заходили даже днём, а в такой час — тем более.

И всё же при каждом шорохе хотелось обернуться. За последние месяцы это вошло в привычку.

«Ещё немного».

Она успела пройти лишь половину зала, когда одна из теней впереди шевельнулась.

Анна замерла.

Тёплые и уверенные руки сомкнулись у неё на талии.

Она вздрогнула лишь на миг, а затем ладони сами легли ему на плечи.

Он повернул её к себе и поцеловал осторожнее, чем ей хотелось.

— Аня…

Через плотное сукно мундира она чувствовала быстрые удары его сердца. Анна невольно улыбнулась: значит, он ждал её так же нетерпеливо.

Она прижалась ближе. Пальцы скользнули вверх, к шее, и задержались на щеке.

Он снова тихо произнёс её имя, а тёплая рука легла ей на спину, чуть ниже лопаток.

Анна потянулась к шнуровке корсета, медленно освобождая один узел за другим.

Он накрыл её пальцы своими и на мгновение остановил. Анна подняла на него глаза, но руки не убрала. Тогда он сам подхватил шнурок и продолжил начатое ею, осторожно, не торопясь.

По коже пробежала дрожь. Анна спрятала лицо у него на груди, вдохнув запах древесины и табака.

Она знала, что должна следить за временем. Скоро её отсутствие заметят, придётся придумать объяснение, вернуться в свои покои и снова вести себя так, как от неё требовали.

Но не стала, выбрав крепче прижаться к нему.