Тени Империи

— Мы уже начали, — ответил Россомахин и указал в окно.

Император повернул голову.

На обочине полицейский держал босоногого мальчишку за ворот. Тот едва доставал ему до плеча и отчаянно пытался закрыться руками, но каждый новый удар заставлял его снова согнуться. Грязь с мостовой прилипла к коленям, тонкая рубаха порвалась на спине.

Мальчик что-то бессвязно говорил в оправдание, но слова терялись среди шума улицы. Никто не подходил ближе, а движения полицейского оставались размеренными, почти механическими. Он не смотрел на тех, кто проходил мимо, и не искал одобрения.

Княжинский перевёл взгляд на людей вокруг. Одни отворачивались, ускоряя шаг. Другие задерживались на пару секунд, словно пытаясь вычислить, насколько далеко может зайти власть.

Именно эти лица интересовали его больше всего.

Самого Виктора в детстве пороли всего однажды. Ему было лет девять, и к вечеру он уже почти не чувствовал боли, зато прекрасно помнил, за что получил. Он тогда разбил отцовские часы и три дня утверждал, что виновата горничная.

Часы были безобразные. Тяжёлые, с золотым купидоном на крышке. По непонятным Княжинскому причинам отец очень ими дорожил и после той истории приказал восстановить.

Ирония состояла в том, что много лет спустя, когда здоровье отца подкосилось и он почти перестал выходить из своих комнат, часы в конце концов перешли к сыну. Княжинский продержал их в кабинете недели две, а потом велел отнести в малую гостиную. Там почти никто не бывал.

Купидон, насколько он мог припомнить, стоял там до сих пор.

Странно, что он вообще о нём вспомнил.

Боль со временем проходит. Возможно, через несколько лет мальчишка даже перестанет помнить лицо человека с палкой.

Но те, кто стоял рядом, запомнят другое. Они запомнят, что порядок имеет цену.

— Хорошо. Народ должен помнить, что боль — лучший учитель. Но я говорил не о мальчишках на улицах.

Он повернулся к Россомахину.

— Мне нужны показательные взыскания. Достаточно заметные, чтобы остудить горячие головы, и достаточно сдержанные, чтобы не будоражить город. Пусть остальные делают выводы сами.

— Да, Государь. Народ запомнит.

Княжинский уловил в голосе советника странное удовольствие и с внутренним отвращением отметил, что этот долговязый человек, напоминавший богомола, служит не только долгу, но и собственной страсти к жестокости.

Он уже открыл рот, собираясь продолжить разговор, но не успел произнести ни слова.

Мгновение, доля секунды. И мир вокруг содрогнулся.

Взрыв грянул с такой силой, что карету подбросило вверх, перевернуло и швырнуло в сторону.

На миг всё исчезло в оглушительном грохоте. Крики людей смешались с металлическим скрежетом, треском дерева и испуганным ржанием лошадей.

Княжинский ударился о стенку кареты. В груди перехватило дыхание, перед глазами вспыхнул белый свет. Он силился понять, где находится, но вокруг был только дым, огонь и хаос.

Когда зрение прояснилось, он различил перед собой лицо Россомахина. Бледно-зелёные глаза советника смотрели сквозь него неподвижно и пусто. Горло было разорвано металлическим осколком, а по мундиру толчками растекалась густая алая кровь.

Россомахин был мёртв. Это Княжинский определил раньше, чем разобрался, что произошло с каретой.

Он попытался вдохнуть, но в лёгкие ворвался только густой дым. Практически сразу шум вокруг стал отчётливее — сверху с грохотом сорвали дверь, и в искорёженную карету хлынул свежий воздух.

В проёме появились руки охранников.

— Ваше Величество! Держитесь!

Его рывком вытащили наружу.

Ноги ещё плохо слушались, однако сознание быстро прояснялось.

Он огляделся — вокруг горело всё: карета, лошадиная упряжь, ближайшие дома. Одна из лошадей лежала на мостовой, другая билась в остатках сбруи, пытаясь подняться.

Княжинский задержал взгляд на изувеченном животном. Кобыла тяжело втягивала воздух. Её ноздри дрожали, а копыта беспорядочно скользили по камню, не находя опоры.

Он отвернулся.

Кто-то только что попытался убить его посреди столицы и, что было хуже, едва не преуспел.

Рядом оказался один из уцелевших охранников. Княжинский вцепился ему в мундир и притянул к себе.

— Немедленно доставить ко мне начальника Тайной полиции. Сейчас же!

Голос прозвучал низко и хрипло.

Охранники бросились выполнять приказ.

Император остался стоять среди огня в одежде, пропитанной потом и кровью, с разбитыми руками и ссадинами на лице.

Глава 3. Прошлое стучится из темноты

Врач склонился над Княжинским и затянул ещё один узел на повязке.

В императорских покоях догорали свечи, а комната пахла лекарствами, гарью и кровью, и эти три запаха странным образом уживались друг с другом, словно давно привыкли к соседству.

Княжинский молчал.

Случайности он ненавидел. За каждым событием стояла причина, а за причиной — человек. Так было всегда. Именно поэтому власть и отличалась от хаоса тем, что позволяла заранее увидеть движение чужой руки.

Сегодня чужая рука оказалась слишком близко.

Врач затянул последний узел.

Повязка неприятно сдавила висок.

Княжинский глянул исподлобья.

— Ваши руки дрожат не от возраста и не от усталости.

Выдержав короткую паузу, он продолжил:

— От нервов? Или вы решили потренироваться перед цирковым номером?

Врач сглотнул.

— Ваше Величество… это обычное напряжение…

— Напряжение, доктор? — перебил Княжинский с едкой усмешкой. — Тогда в следующий раз начинайте напрягаться после перевязки.

Доктор побледнел.

Дверь слегка приоткрылась, и на пороге появился Фёдор Иванович Роберфорд.

Княжинский поднял голову.

Начальник Тайной полиции выглядел так же, как всегда: полноватый, сутулый, с тяжёлым, неподвижным лицом. Его фигура казалась мягкой и даже неуклюжей, но Княжинский давно научился не доверять этой наружности.

— Вон, — коротко бросил он врачу.

Тот исчез мгновенно.

Роберфорд остановился в нескольких шагах от Княжинского, не приближаясь без приглашения. Из-под нависших век он быстро осмотрел покои, оценивая обстановку. Начальник Тайной полиции носил один и тот же фасон сюртуков столько лет, сколько Княжинский его знал. Менялись цвет, ткань, портные, да и сам Роберфорд успел заметно располнеть, а сюртук каким-то образом оставался неизменно прежним.

Княжинский однажды спросил, не выдаёт ли Тайная полиция своим начальникам форму. На что Роберфорд совершенно серьёзно ответил, что человеку его профессии полезно выглядеть так, чтобы через пять минут никто не мог вспомнить, во что он был одет.

— С вашей внешностью для этого вовсе не обязательно так одеваться, — заметил тогда Княжинский.

Роберфорд промолчал.

Княжинский жёстким движением указал ему приблизиться.

— Докладывай. И избавь меня от предположений.

— Ваше Величество, — начал Роберфорд своим глуховатым хриплым голосом, — по предварительным данным, теракт может быть связан с ростом недовольства среди подданных. Налоги, безработица…

— Налоги были подняты потому, что война истощила казну, — оборвал Княжинский. — И потому, что новая может начаться в любой момент.

Ухмылка на лице Княжинского исчезла.

— Народ должен благодарить меня хотя бы за то, что я прекратил предыдущую.

Он поджал губы.

— Безработица существовала всегда. Либо вы ищете причины там, где их нет, либо кто-то очень хочет, чтобы мы поверили в удобную сказку.

Роберфорд не ответил сразу. Сутулые плечи начальника полиции оставались неподвижными, а лицо по-прежнему ничего не выражало.

— Есть ещё один фактор, Ваше Величество. После мира мы потеряли земли, которые кормили столицу. Товаров не хватает, цены растут. Голодные люди редко бывают благодарными.

Княжинский поморщился. В последнее время Роберфорд приобрёл неприятную привычку сообщать очевидные вещи таким тоном, словно первым до них додумался.

— Мир был заключён на выгодных условиях. Взаимовыгодных. И наш народ обязан это понимать. И ценить.

Он поднялся с кресла рывком и подошёл к окну.

— И всё же… — сказал он уже тише. — Радикалы не бросают бомбы ради хлеба. У таких людей всегда есть цель. Идея!

В глазах Роберфорда мелькнуло что-то настороженное.

— Вы выявили кого-нибудь из нападавших?

— Лишь один охранник из первой кареты остался в живых, Ваше Величество. Он утверждает, что видел одного из нападавших прежде. Много лет назад.

— Имя.

— Он опознал в террористе…

Пламя свечей дрогнуло. Роберфорд продолжил:

— Одного из людей Императора Абрамова.

Княжинский разом отвернулся от окна:

— Ты в своём уме, Роберфорд? Или вчерашняя выпивка и ваши привычные таблетки заставляют видеть то, чего не существует?

Роберфорд слегка покраснел, а скулы отвердели.

— Это слова охранника, Государь. Его состояние тяжёлое, но он уверен.

В мутном стекле Княжинский увидел собственное лицо. Морщин на нём оказалось больше, чем ему хотелось бы.

— Абрамов мёртв. Вся его семья мертва. Весь род уничтожен. Я сам видел документы… Никто из них не мог выжить.

— И всё же слухи по столице ходят давно, — осторожно заметил Роберфорд. — О том, что кто-то из старой семьи уцелел. И что у него по-прежнему остались верные люди…

Княжинский коротко рассмеялся.

— Слухи — пища для идиотов. А я не верю в сказки и тебе не советую.

— Вам лучше знать, Ваше Величество.

Император сделал едва заметный жест рукой, после которого начальник Тайной полиции ретировался так же тихо, как вошёл. Дверь за ним беззвучно закрылась.

Оставшись один, Княжинский опустился в кресло и провёл рукой по повязке. Боль была ясной и реальной. Сквозь свежие бинты уже проступали алые пятна.

— Никто не мог тогда выжить… — вполголоса произнёс он.

Княжинский потянулся к шнурку вызова, собираясь вернуть врача, но остановился.

«Люди Абрамова».

Несколько секунд он сидел неподвижно. Потом всё-таки дёрнул шнурок.

С повязкой следовало что-то сделать.

Глава 4. Утро, которое ещё не знает

Император Константин Абрамов сидел во главе стола.

Утро во дворце начиналось так же, как и многие другие: длинный стол был накрыт к завтраку, за окнами сад тонул в раннем тумане, а белый свет ложился на плечи сидящих. Со стороны могло почудиться, что вся семья существует не в реальности, а в иллюстрации старинной книги.

Константин размеренно резал тост, наблюдая за тем, как нож проходит сквозь хлеб ровно и без усилия. Ломтики ложились на блюдце аккуратно, не оставляя крошек.

Татьяна утверждала, что никто в здравом уме не режет тост на четыре одинаковые части. Он однажды предложил ей назвать количество частей, после которого человек официально перестаёт считаться сумасшедшим. Она сказала — две.

С тех пор Константин иногда резал на четыре просто из принципа.

Лицо Императора сохраняло привычное выражение сдержанной усталости. Он давно привык начинать день с чужих забот и почти разучился замечать собственные.

Рядом Императрица Татьяна Андреевна говорила оживлённо и непрерывно. Казалось, она не без усилий старалась удержать обычный ход разговора:

— Сегодня вечером приедут графы Сокольские… и, кажется, княгиня Келлер, — перечисляла она, загибая пальцы. — И ещё… разумеется, старый Варяжский. Он никогда не пропускает бал, хотя при его подагре…

Константин мягко кивал, и в каждом таком движении был свой тихий ритуал: я слышу, я принимаю, я понимаю.

Анна сидела напротив родителей.

Между ней и остальными будто стояло невидимое стекло. Старшая дочь время от времени посматривала на мать и тут же опускала глаза.

Он вдруг вспомнил, как много лет назад она сидела примерно на этом же месте и прятала под столом котёнка. Тот оцарапал ей обе руки, но Анна терпела до самого конца завтрака, лишь бы его не обнаружили.

Константин понимал больше, чем она хотела показать: вопросы, сомнения, немые просьбы и одновременно понимание того, что ни одна из этих мыслей не может быть произнесена вслух.

По левую руку от Анны расположились близнецы. Михаил говорил быстро и живо. Цесаревич, напротив, отвечал угрюмо и с заметной задержкой.

Чуть поодаль завтракал белокурый и бледнолицый Иван. Он ел механически, не поднимая глаз. И лишь когда дверь приоткрылась и в комнату вошла молодая служанка, мальчик поднял голову. Увидев её, снова уткнулся в тарелку. Он ждал не её.

Самая младшая Александра вела себя так, точно правила приличия существовали для кого угодно, кроме неё. Девочка вставала, крутилась, вытягивала шею к окнам, потом вновь плюхалась на стул.

В какой-то момент она незаметно отодвинула свою чашку к Ивану и придвинула к себе его. Иван молча вернул чашки на место. Александра повторила.

На третий раз Константин заинтересовался.

— Александра.

Девочка замерла.

— Что?

— Я пока ещё не знаю.

Она очень медленно вернула Ивану его чашку.

Он видел, как Императрица качает головой, но не от гнева, а от бессилия.

Константин поймал её взгляд и едва заметно улыбнулся. Татьяна ответила тем самым выражением, которое за двадцать лет брака он научился понимать без слов: только попробуй опять рассмеяться.

Он опустил глаза к своему тосту.

И вдруг комната начала меняться.

Блики на серебре дрогнули, голоса зазвучали глухо, как из-под воды. Император опустил нож и оглядел сидящих за столом: Императрица подняла глаза, Анна замерла, Иван задержал дыхание, близнецы остановились на середине фразы, а Александра перестала двигаться.

И через миг всё застыло — завтрак окончательно превратился в неподвижную картину. А затем появилась едва слышная, но стремительно растущая, как лёд под ногами, трещина.

***

Он рванулся из сна, как выдернутый из чужого тела.

Дыхание было рваным и горячим, серый рассветный свет больно резал глаза, и он невольно прикрыл их. Сон ещё не отпустил его: лица из прошлого вспыхивали перед внутренним взором с пугающей отчётливостью. Он видел их, слышал голоса, чувствовал запах горячего хлеба и воска.

Фон Браун провёл рукой по лицу, пытаясь стереть образ стола и тех людей, которых пять лет назад унесла ночь. Но образы не исчезали: они жили в его памяти с прежней ясностью.

В дверь постучали.

— Владимир Карлович, — раздалось за дверью. — Его Величество требует вашего немедленного присутствия.

Фон Браун не сразу понял, о каком именно Величестве идёт речь.

Прошлое ещё держало его за горло, в то время как Княжинский уже нетерпеливо тянул за рукав.

Он поднялся и подошёл к столу.

Карандаш лежал остриём вправо. Фон Браун всегда оставлял его наоборот.

Он несколько секунд смотрел на него, пытаясь вспомнить, пользовался ли им вечером. Не вспомнил.

«Старею».

Фон Браун перевернул карандаш.

Затем налил себе виски и неспешно выпил.

Дыхание постепенно выровнялось.

Глава 5. Рассвет, в котором задают вопросы

Утренний свет пробивался сквозь высокие окна кабинета, ложась на стол и разбросанные по нему бумаги.

Виктор Княжинский сидел за длинным дубовым столом, и по его лицу сразу было понятно, что сегодня сна не было. Но, несмотря на это, в его манере держаться ощущалась пугающая сила человека, который не позволяет себе рухнуть даже тогда, когда должен был бы.

Фон Браун бесшумно закрыл за собой дверь и прошёл вперёд. Рядом с Княжинским он давно научился двигаться тише и говорить меньше, чем думал.

Поклонившись, он задержался в центре комнаты.

— Вы хотели видеть меня, Ваше Величество?

Княжинский продолжал смотреть в бумаги, затем поднял голову. Из глубины кабинета его голос прозвучал низко, глухо:

— Садитесь. Ночь была беспокойной.

Владимир Карлович сел на одно из кресел, выпрямив спину.

Кресло оказалось неудобным. Фон Браун бывал в этом кабинете сотни раз и каждый раз удивлялся, зачем здесь держат мебель, на которой невозможно высидеть дольше четверти часа. Впрочем, зная Княжинского, стоило предположить, что именно по этому принципу её и выбирали.

— Это естественно, Ваше Величество. С момента покушения прошло мало времени. Такие потрясения редко проходят бесследно.

Он говорил ровно, стараясь, чтобы интонация не выдала собственного отношения.

— Дело не в покушении, — произнёс Княжинский, проводя рукой по лицу и задерживая пальцы у висков.

Фон Браун слишком хорошо знал его, чтобы принять этот жест за обычную усталость.

— Взрыв — лишь инструмент. Меня беспокоит не он, — продолжил Император.

Владимир Карлович слегка наклонил голову.

— Возможно, вам стоит временно покинуть столицу. На юге мягче климат. Тем более ваша супруга ждёт…

Он знал ответ ещё до того, как договорил. Княжинский не уедет, и не потому, что не понимает опасности, а потому, что считает отступление слабостью.

Сам фон Браун на юг съездил бы с удовольствием. Последний раз он был там лет пятнадцать назад и почти ничего не запомнил, кроме отвратительного вина и женщины, торговавшей персиками возле почтовой станции. Персики были превосходные, да и сама женщина двадцатипятилетнему Владимиру Карловичу тогда показалась весьма привлекательной. Настолько, что на станции он задержался несколько дольше, чем требовала дорога. Кажется, на день, хотя теперь фон Браун уже не был в этом уверен.

— Покой — это роскошь, — перебил Княжинский. — А пока заговорщики не найдены, я не могу позволить себе ни роскоши, ни сна.

Император подался вперёд. Свет лёг на его иссиня-чёрные глаза так, что они начали отливать сталью.

— Начальник Тайной полиции уверяет, что исполнители покушения — лишь пешки. А я хочу знать, кто их хозяева.

Фон Браун не отвёл глаз. Дыхание сбилось, но уже в следующую секунду лицо вновь стало непроницаемым.

— Мы ищем их.

Несколько секунд оба молчали.

За окном проехал экипаж. Колёса несколько раз ударились о камни мостовой, потом звук исчез.

Владимир Карлович подумал, что завтракать сегодня так и не успел. Виски натощак оказался решением несколько менее удачным, чем представлялось четверть часа назад.

Княжинский потянулся к графину на столике и разлил янтарную жидкость в два стакана. Один из них он подал собеседнику.

Фон Браун посмотрел на стакан.

«Второй за утро».

Отказываться было невежливо. Да и Княжинский всё равно воспринял бы отказ как начало ненужного разговора.

— Владимир Карлович… Вы слышали слухи о «тайном наследнике» Абрамовых?

Вот он — вопрос, которого он ожидал и одновременно надеялся не услышать.

Фон Браун поднёс стакан к губам, выигрывая несколько секунд.

Пить он не стал.

— Ваше Величество… подобные слухи всплывают ежегодно. Сумасшедшие, самозванцы… пустые слова.

За пять лет Владимир Карлович слышал по меньшей мере о четырёх спасшихся цесаревичах, двух великих княжнах и одном человеке, который объявил себя самим Константином Абрамовым. Последнему было около шестидесяти, и он был рыж.

Почему-то это никого из его немногочисленных сторонников не смущало.

— Пустые… — повторил Император.

Во второй раз это звучало уже не так уверенно.

— И всё же… я хочу доказательств. Настоящих.

— Доказательств?

— Да. Я должен знать первым, что никто из Абрамовых не мог выжить и что они действительно погибли той ночью. Никаких сомнений, никаких скрытых возможностей.

Фон Браун склонил голову.

Утренний сон вернулся совершенно некстати. Не весь — только стол. Белая скатерть, чашки, руки Константина.

Он поставил стакан.

— Ваше Величество, согласно имеющимся у меня данным, тела были уничтожены полностью. Фрагменты… Опознание было невозможным.

Он на мгновение замолчал.

— Но если вы прикажете, я проверю всё ещё раз. Соберу любые сведения, какие только возможно найти. Даже если вероятность этого отсутствует.

Голос Владимира Карловича не дрогнул.

Княжинский тоже не прикоснулся к своему стакану. Поставил его обратно на стол и поднялся. Подойдя к секретеру, он отпер замок и достал несколько сложенных листов.

Фон Браун проводил его взглядом.

Секретер был красивый, но совершенно непрактичный: слишком высокий, с десятком ящиков разного размера и двумя отделениями, назначение которых фон Браун так и не понял. Особенно его занимал узкий ящик шириной с ладонь.

Для бумаг он был мал, для перьев — слишком глубок.

Вернувшись, Княжинский положил листы перед ним.

— Вы можете прекратить эту игру, Владимир Карлович. Я прекрасно знаю, что вы были во дворце в тот день и что вы сделали. Не нужно изображать из себя человека, который прячется за хитростью, а не за умом.

Прозвучало не как обвинение, а как констатация.

Фон Браун не шелохнулся, рассматривая бумаги.

Вот теперь кресло перестало казаться неудобным.

— Мне действительно неизвестно место захоронения. Это правда.

Княжинский смотрел на него так, словно пытался понять, лжёт ли он самому себе так же убедительно, как и другим.

Спустя секунду бумаги скользнули по столу.

— С этого момента известно.

Владимир Карлович опустил взгляд на документы.

Он не спешил брать их в руки. На верхнем листе стояла печать Тайной полиции, в углу — дата. Фон Браун прочёл её дважды.

Потом взял бумаги.

— Сегодня же вы отправитесь в экспедицию, — сказал Княжинский. — Возьмите двоих самых надёжных людей: Маркова и Гвардина. Мне нужен подробный отчёт без домыслов.

«Марков и Гвардин».

Фон Браун мысленно прикинул дорогу, количество лошадей и сколько времени займут сборы. Потом вспомнил, что Гвардин храпит.

Особенно сидя.

Княжинский наклонился вперёд:

— И главное… мне нужно знать, как кто-то из «стёртых с лица земли» мог уцелеть. Найдите мне правду, Владимир Карлович. Стране необходимы ответы, а я требую их от вас.

Ветер ударил в окно с неожиданной силой.

Глава 6. Земля помнит больше

Княжинский лежал в широкой холодной кровати, не замечая тепла рядом с собой. За годы власти он понял одну неприятную вещь: ошибочно было думать, что она избавляет человека от одиночества. Чем больше людей вокруг называли его Государем, тем меньше оставалось тех, кто мог просто сказать ему: «Виктор».

Рыжеволосая женщина лежала рядом, устроив голову у него на плече. Правой рукой она лениво проводила пальцами по краю его рубашки, будто давно знала, какие жесты ему нравятся, а какие лучше не делать. На её лице играла игривая улыбка.

Она хорошо изучила его характер. Знала, когда можно заговорить первой, когда лучше промолчать и сколько тепла можно позволить себе рядом с человеком, который привык, что все вокруг ждут его приказов.

Ей казалось, что она понимает границу. Княжинский не спешил разубеждать её. Ему вообще нравилось наблюдать, как люди пытаются нащупать пределы дозволенного. В постели это было особенно заметно: как быстро человек забывает о роли, которую играет, и что именно выдаёт, когда перестаёт за собой следить.

И всё же покой длился недолго.

Раздался ровный настойчивый стук.

Княжинский не вздрогнул, а лишь коротким, небрежным жестом указал женщине на боковую дверь.

Она поднялась и начала одеваться не спеша. Нарочито не спеша.

Щека Княжинского заметно дёрнулась, но он промолчал. Такие мелочи запоминались лучше всего: сегодня — лишняя секунда перед дверью, завтра — лишнее слово, сказанное без разрешения. Люди редко замечали момент, когда переступали черту.

Наконец она вышла, и дверь мягко закрылась, оставив после себя тонкий запах духов.

— Войдите, — бросил он.

Фон Браун держался прямо. Лицо советника было собранным и строгим. На долю секунды он покосился в сторону боковой двери и тут же снова посмотрел на Императора.

Княжинский внимательно рассматривал фон Брауна — советник ждал распоряжений без единого лишнего движения.

— Ваше Величество, — начал он, — всё готово к отправлению. Мы выезжаем сегодня же.

Император коротко, по-военному кивнул и накинул халат. Невысокий рост он компенсировал прямой, жёсткой осанкой.

— Я должен знать обо всём. Если найдут хоть что-то, докладывать немедленно.

Он посмотрел на советника пристально.

— Разумеется.

И этого оказалось достаточно — фон Браун откланялся и вышел.

Любовница вернулась так же тихо, как и ушла. Женщина пересекла комнату, и шёлк её халата едва слышно прошелестел по ковру. Затем она опустилась перед Княжинским на колени, словно никакой заминки не было.

— Удалось задержать Императрицу? — спросила она мягко.

— Да, но это уже не важно.

Она наигранно прищурилась.

— Как же… не важно?

Княжинский не ответил, перестав её слушать. Мысли вернулись к покушению и людям, которые могли стоять за ним.