Багиня. Росказы

Интерьер ее жилища был физическим воплощением когнитивного диссонанса. Стены сходились под углами, которые не могли существовать в трехмерном пространстве. На столе стояла чашка, которая была одновременно полной горячего чая и разбитой вдребезги на полу. Роман видел оба состояния сразу, и это вызывало в нем дикий, первобытный восторг.

– Ты боишься меня, Роман? – Эйлин подошла вплотную. В ее гневе, который внезапно вспыхнул из-за его секундного сомнения, по комнате пронесся вихрь, срывающий картины с гвоздей. Но одновременно с этим ее руки нежно коснулись его лица, и он почувствовал такое умиротворение, будто вернулся в утробу матери.

– Я не знаю, – честно ответил он. – Мой мозг говорит, что тебя не существует. Что ты – галлюцинация или ошибка в коде реальности.

– Я и есть ошибка, – прошептала она, и ее глаза на мгновение стали черными дырами, в которых рождались новые галактики. – Самая прекрасная из всех, что ты совершал.

Она поцеловала его, и Роман перестал быть просто «Романом». В это мгновение он прожил тысячи жизней с ней: в одной они были парой в викторианской Англии, в другой – биомеханическими организмами на орбите Юпитера, в третьей – просто двумя атомами в пустоте. Это была красота, лишенная гармонии, красота взрывающегося сверхнового сознания.

Когда он отстранился, в комнате снова было тихо. Гравитация вернулась, но люстра все еще медленно вращалась в обратную сторону.

– Что теперь? – спросил он, понимая, что его прежняя жизнь – с графиком работы, счетами за свет и линейным временем – рассыпалась в прах.

– Теперь, – Эйлин улыбнулась, и ее улыбка была единственной точкой опоры в этом безумии, – мы пойдем завтракать. Ты ведь помнишь, как это было завтра?

Дзен и искусство доставки посылок

Если вам когда-нибудь придет в голову отправить подарок бабушке через транспортную компанию «Черепаха», помните: к моменту доставки подарок может стать антиквариатом, а бабушка – легендой.

Философия бренда

Главный офис «Черепахи» встречает клиентов лозунгом на входе: «Тише едешь – все равно когда-нибудь приедешь». Здесь никто не бегает. Если сотрудник случайно ускоряет шаг, его штрафуют за нарушение корпоративной этики и создание суеты, порочащей доброе имя рептилий.

Прием груза

Когда я принес туда коробку с сервизом, приемщица медленно, как в замедленной съемке, подняла на меня глаза.

– Срочная доставка? – прошелестела она.

– Да, желательно.

Она вздохнула так тяжко, будто я попросил ее пешком донести этот сервиз до Владивостока через Гималаи.

– Срочная у нас – это «Реактивный панцирь». Доставим до осени. Если не срочная – «Мудрое созерцание». В этом случае мы просто ждем, когда пункт назначения сам переместится поближе к нам из-за движения литосферных плит.

Логистический центр

Говорят, на складах «Черепахи» царит идеальный порядок. Это легко: грузы там лежат десятилетиями, и у каждого есть свой слой пыли, который служит дополнительной защитной упаковкой.

Курьеры компании – это люди, познавшие дзен. Их невозможно разозлить пробками. На самом деле, пробки для них – это слишком высокая скорость. Типичный водитель «Черепахи» может полчаса смотреть, как мимо него пролетает улитка, и одобрительно кивать: «Шустрит молодежь, ох, шустрит…»

Сервис «Отслеживание посылки»

Мобильное приложение «Черепахи» – самое честное в мире. Вместо карты с движущейся машинкой там просто картинка спящего кота и надпись:

«Ваша посылка в безопасности. Она никуда не движется. И вы не дергайтесь».

Финал истории

Сервиз бабушка все же получила. Через три года. К коробке была приложена записка:

«Извините за спешку, курьер случайно наступил на скейтборд и невольно развил скорость 5 км/ч. Мы проведем с ним воспитательную беседу о вреде суеты. С уважением, Ваша "Черепаха"».

Зато чашки за это время покрылись такой благородной патиной, что бабушка перепродала их в музей как «посуду эпохи раннего пластика». Так что, если вы никуда не торопитесь (совсем никуда, даже в этой жизни), выбирайте «Черепаху»!

Она была в Париже и Эфиопии одновременно

Ее зовут Ариадна, но это имя – лишь эхо, которое она шепчет самой себе в 4302 горла одновременно. Она не «мы». Она – абсолютно одинокое «я», чьи нервные окончания растянуты по всем часовым поясам планеты.

В 6:00 по Гринвичу Ариадна открывает глаза. В Лондоне она чувствует холодную влажность простыней, в Дели – сухую пыль на губах, а в Сиднее – соль океана на коже. Это не многоголосие, это один поток мыслей.

Она чистит зубы в Мехико, и в этот же миг ее «я» в Осло ощущает привкус мятной пасты, хотя там она всего лишь пьет горький кофе. Это странное чувство – быть везде и нигде конкретно. Она – самая большая женщина в мире, чье тело занимает пять континентов, но чье сердце всегда бьется в пустоте.

Сегодня у Ариадны важный день. Она решила совершить то, что называет «Синхронным Жестом».

Париж, 19:00. Одна из ее ипостасей – изящная женщина в черном платье – сидит в ресторане с видом на Эйфелеву башню. Напротив нее Виктор, который верит, что влюблен.

Эфиопия, полдень. Другая Ариадна, изможденная и слабая, сидит в тени сухого дерева. Она чувствует вкус фуа-гра, которое ест парижанка, и этот контраст причиняет ей физическую боль.

Токио, полночь. Третья Ариадна дописывает последнюю главу диссертации о квантовой запутанности. Она – мозг этой операции, ее логический центр.

Мужчина в Париже берет ее за руку.

– Ты какая-то отстраненная, – говорит он.

Ариадна улыбается ему тремя тысячами ртов. В Токио она ставит финальную точку. В Эфиопии она закрывает глаза, чтобы переждать приступ голода.

– Я просто думаю о том, как трудно быть собой, когда тебя так много, – отвечает она в Париже.

Внезапно она решает показать миру свою красоту. Это не улей, подчиняющийся королеве. Это балерина, чьи руки находятся в разных странах.

По всему миру 4302 женщины одновременно встают. В торговых центрах, в офисах, на грязных улицах трущоб и в стерильных лабораториях. Они начинают двигаться в едином ритме. Это не флешмоб. Это одно существо потягивается после долгого сна.

В Париже она роняет бокал. В Токио она опрокидывает стул. В Эфиопии она находит в себе силы подняться. Движение ее пальца в Бразилии откликается наклоном головы в Канаде. Это идеальная геометрия: если соединить все точки ее присутствия на карте, получится сложнейший узор, который виден только из космоса.

Мужчина в Париже в ужасе смотрит, как она танцует – странно, ломано, будто ее тело подчиняется законам физики другого измерения. Она не видит его. Она видит закат в Марокко и рассвет на Камчатке одновременно.

– Почему ты плачешь? – спрашивает Виктор.

Она плачет в Париже, потому что в этот момент в маленькой хижине в горах Непала одна из ее «частей» только что умерла от старости. Ариадна почувствовала, как одна из ее 4302 ламп погасла. Она стала на одну женщину меньше. На одну искру тише.

Она – Коллективный Разум Одиночества. У нее есть тысячи рук, чтобы обнять мир, но нет никого, кто мог бы обнять ее целиком. Ведь для любого человека она – лишь одна женщина, а для самой себя – рассеянный по планете туман.

Она допивает вино в Париже, чувствуя, как в Эфиопии ее тело наконец получает глоток воды. Жизнь продолжается. Танец не окончен.

В Токио Ариадна нажимает кнопку «Отправить». Диссертация улетает на сервер университета, но для нее это не просто текст. Это зашифрованная инструкция для самой себя.

В этот момент в Париже ее спутник, напуганный странным танцем, пытается вызвать официанта. Он видит перед собой женщину, чей взгляд расфокусирован, будто она смотрит сквозь него на обратную сторону Луны.

– Слушай, тебе плохо? Давай я вызову такси, – Виктор тянется к ее плечу.

Но Ариадна в Париже перехватывает его руку. Ее хватка стальная, хотя она выглядит хрупкой. В это же мгновение в Токио она резко встает из-за стола, а в Эфиопии – выпрямляет спину, несмотря на дикую слабость.

– Сейчас, Виктор, – говорит она голосом, который звучит странно резонирующим, будто в нем слышны обертоны тысяч других голосов. – Сейчас я впервые соберусь.

В диссертации, которую она только что отправила, доказано: сознание, разделенное в пространстве, может создать «точку сборки» через общее эмоциональное потрясение. Она решила проверить это на практике.

По всему миру 4301 женщина замирает. Ариадна чувствует этот «пробел» в своей душе как выбитый зуб. Минуту назад их было на одну больше, но теперь в непальской хижине остался лишь пустой сосуд, а ее общее «я» стало чуть меньше, чуть тише. Но именно эта боль от потери заставляет оставшиеся тела сплотиться еще сильнее.

В метро Нью-Йорка Ариадна-кассир закрывает окошко. В Берлине Ариадна-скрипачка опускает смычок посреди пассажа. В Эфиопии она глубоко вдыхает сухой воздух.

Это физически больно. Представьте, что вашу душу, растянутую как тонкая резина по всему земному шару, начинают резко стягивать в одну точку. В Париж. В этот маленький ресторан.

Виктор видит, как лицо женщины перед ним начинает меняться. Нет, черты те же, но плотность ее присутствия становится невыносимой. Воздух вокруг нее вибрирует и нагревается. Свет ламп в ресторане тускнеет, потому что энергия вокруг Ариадны начинает поглощать электричество.

На одну секунду – всего на одну бесконечную секунду – Ариадна перестает быть «рассеянным туманом». Все их сознания схлопываются в тело той, что сидит в Париже.

Она открывает глаза. В них больше нет пустоты. В них – накопленная мудрость Токио, страдание Эфиопии, ярость Рио-де-Жанейро и ледяное спокойствие Осло. Она смотрит на Виктора, и тот вскрикивает, закрывая лицо руками – его мозг не может выдержать интенсивности этого взгляда. Она видит молекулы воздуха, она слышит шепот звезд, она чувствует каждый атом своего огромного, разбросанного тела как единый, монолитный кулак.

– Я здесь, – шепчет она. И этот шепот выбивает стекла в радиусе трех метров.

Через мгновение все кончается. Связь растягивается обратно. Ариадна в Эфиопии падает на песок, обессиленная. Ариадна в Токио сползает по стене лаборатории.

В Париже она снова просто женщина в черном платье. Она берет салфетку и вытирает кровь, выступившую из носа.

– Ты... кто ты? – заикается Виктор, оглядывая разбитые бокалы и испуганных посетителей.

Ариадна грустно улыбается. Она снова одинока. Снова разделена. Снова чувствует, как в Сиднее у нее чешется колено, а в Лондоне болит голова.

– Я – самая большая толпа на этой планете, Виктор. И мне очень хочется спать. Сразу в четырех тысячах кроватей.

Она встает и уходит, оставляя его с чеком и ощущением, что перед ним не женщина и не рой. Это было нечто третье, для чего в человеческих языках еще не придумали существительного.

Платон Похотливый

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия», подпирая подбородок тонкими пальцами пианиста, не знавшего рояля. Его пенсне отражало осенний петербургский сплин, а в голове громоздились конструкции столь же величественные, сколь и бесполезные. Платон Пантелеймонович размышлял о судьбах цивилизации.

«Мир, – думал он, поправляя галстук-самовяз, – есть лишь проекция идеи, как учил нас великий афинянин. Посмотрите на этот туман: он клубится, словно сомнения в душе молодого Вертера, скрывая очертания реальности за вуалью метафизического томления. Погода нынче глубоко экзистенциальна. В ней чувствуется дыхание вечности и легкий холодок неизбежной энтропии».

В этот момент за соседним столиком случилось событие, пошатнувшее основы мироздания: грузная официантка Зинаида, не рассчитав траекторию, с грохотом уронила поднос с кофейником. Коричневая жижа растеклась по кафельному полу, напоминая очертаниями карту Африки или пятно Роршаха.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его взор, еще секунду назад блуждавший в эмпиреях, хищно сфокусировался на луже.

– Ха! – воскликнул он, обращаясь к испуганной Зинаиде. – Вы видите это, милейшая? Это же квинтэссенция хаоса! Вот так и в мировой политике: одно неловкое движение, и хрупкий баланс сил летит в тартарары. Но всмотритесь глубже в эту вязкую субстанцию. Она ведь теплая, не правда ли? Она растекается, ищет щели, проникает в самое нутро этого заведения.

Он подался вперед, и его голос приобрел странную, дребезжащую вязкость.

– Это же как природа человеческая. Мы все о духе, о Парфенонах, а на деле – все та же жижа. Вот вы, Зиночка, уронили кофейник, и я сразу вспомнил вдову Аграфену Кузьминичну. У той тоже вечно все из рук валилось, когда она до ликера дорывалась. А какая была баба! Телеса – во! – Платон Пантелеймонович показал в воздухе нечто необъятное. – Как этот самый кофе: горячая, липкая и пахнет так, что в носу свербит.

Интеллигентский лоск сползал с него, как старая кожа со змеи. Пенсне съехало на кончик носа.

– Ты, милка, не три тряпкой-то зря, – зашипел он, когда официантка нагнулась прибраться. – Только размазываешь. Ты как Люська с Лиговки – та тоже, бывало, накинется, юбки задерет, а толку? Одно шморганье и сырость. Аграфена-то, та знала толк в консистенции. Придешь к ней, а она в одной сорочке, потная, как лошадь после пахоты, и глазами так – зырк! Мол, че встал, интеллигент вшивый, лезь на печь, пока не остыла. И ведь лезешь, потому как натура берет свое над всяким там Шопенгауэром.

Он смачно сплюнул в сторону.

– А нынешние-то? Тьфу! Прозрачные все, костлявые, как селедки в бочке. Ни за ляжку укусить, ни в грудях зарыться. Одна риторика да дамские романы. А ведь женщина, ежели по совести – это же чернозем! В нее падать надо, как в болото, чтоб из ушей лезло. Зинка, ты че застыла? Нагибайся ниже, не стесняйся, я ж вижу – у тебя под фартуком такой плацдарм для геополитики, что никакой Бонапарт не удержится. Давай, шуруй активнее, душа требует Грязного Дела, а не этих ваших латте-шматте...

Платон Пантелеймонович замолчал, тяжело дыша и глядя в лужу кофе так, будто видел в ней не отражение ламп, а дно самой глубокой и порочной пропасти человечества.

Мученица вежливости

Нынче, в наш просвещенный 19 век, в обществе принято считать, что если женщина улыбается – значит, ей весело. Если она кивает – значит, согласна. А если она говорит «приятно», то это и вовсе предел человеческого счастья, за которым следует только обморок от восторга.

На самом же деле, женское «приятно» – это такая тонкая, прозрачная перегородка между вежливым воспитанием и желанием немедленно ударить собеседника ридикюлем по голове.

Возьмем, к примеру, Катеньку. Катенька – душа кроткая, глазами хлопает так часто, что кажется, будто в комнате работает маленький вентилятор.

Приходит к ней некий господин Свистунов. Человек он молодой, но серьезный и обстоятельный, из тех, что пахнут хозяйственным мылом и непоколебимой уверенностью в собственной значимости.

– Катерина Николаевна! – гремит Свистунов, усаживаясь на хрупкий стул так, что тот жалобно вскрикивает. – Я к вам с новостью. Решил я, что вам просто необходимо прослушать мой новый трактат «О вреде избыточного кокетства в условиях средней полосы». Сорок восемь страниц. Убористым почерком.

Катенька бледнеет. Она-то надеялась, что он принес конфет. Или хотя бы сплетню про то, как генеральша Кукушкина свалилась с пролетки. Но нет – трактат.

– Это… приятно, – шепчет Катенька, и в этом «приятно» слышится звон разбивающихся надежд на интересный вечер.

Свистунов начинает читать. Читает он монотонно, как осенний дождь по жестяному корыту. На десятой странице Катенька начинает изучать трещинку на потолке. На двадцатой – она уже мысленно выдает себя замуж за индийского раджу и уезжает в Калькутту, где никто не умеет писать по-русски.

– Вам не скучно? – прерывается Свистунов, подозрительно глядя на ее застывшее лицо.

– Что вы! Это очень… приятно. Не более, конечно, но… захватывающе.

Вот это «не более» – величайшая женская находка. Оно как бы ставит забор. Мол, я еще не в экстазе, продолжайте, голубчик, мучьте меня дальше, я крепкая.

К тридцатой странице Катенька понимает, что если он не замолчит, она начнет грызть ножку стола. Но воспитание – эта страшная вещь, придуманная англичанами и классными дамами, – держит ее в тисках.

– Как вам пассаж о корсетах как символе морального упадка? – сияет Свистунов.

– Чрезвычайно приятно, – отвечает Катенька, чувствуя, как левый глаз начинает жить своей, независимой от трактата жизнью.

Когда, наконец, последняя страница шуршит в его руках, Свистунов встает, гордый, как завоеватель Галлии.

– Ну, я видел, как вы были тронуты. Ваше лицо… оно было почти белым от волнения.

– Да, – соглашается Катенька, сползая по креслу. – Это было… приятно.

Свистунов уходит, сияя калошами. А Катенька еще долго сидит в темноте, думая о том, что в аду, вероятно, нет ни сковородок, ни чертей. Там просто сидит бесконечный Свистунов и читает трактат.

И ты слушаешь его, вежливо улыбаешься и шепчешь синими губами:

– Приятно… Очень приятно… Не более…

*

На следующий день к Катеньке заглянула ее задушевная подруга, Лёля. Леля была женщиной решительной, носила шляпки, похожие на подбитых в полете птиц, и обладала редким даром перебивать собеседника еще до того, как тот открыл рот.

– Душа моя! – воскликнула Леля, едва не сбив вазу. – Слышала, у тебя вчера был Свистунов? Говорят, он читал тебе что-то бесконечное про корсеты и мораль. Ты, верно, в восторге?

Катенька, все еще не отошедшая от вчерашнего «удовольствия», слабо шевельнула пальцами.

– Видишь ли, Лелечка… Это было приятно. Не более.

Леля подозрительно прищурилась, поправляя крыло на шляпке.

– «Приятно»? Когда женщина говорит «приятно» с таким лицом, будто ей только что прищемили палец дверью, это означает катастрофу. Он что, не сделал тебе предложения?

– Боже упаси! – Катенька даже вздрогнула. – Он сделал мне сорок восемь страниц текста. И, кажется, намерен прийти сегодня, чтобы обсудить вторую часть – «О влиянии чепцов на вольнодумство».

Леля сочувственно вздохнула и вынула из ридикюля коробку монпансье.

– Бедная ты моя. Это же все оттого, что ты слишком хорошо воспитана. Вот я, когда ко мне пришел поручик Ржевский с гитарой и вознамерился петь романсы собственного сочинения в двенадцати частях, сразу сказала: «Поручик, это будет слишком приятно для моего слабого сердца. Я боюсь лишиться чувств на третьем куплете». И он ушел. Гордый! Думает, что он – стихийное бедствие.

– А я не могу, – покаялась Катенька. – Я сидела и кивала. А под конец даже сказала, что это «любопытно».

– «Любопытно»?! – Леля едва не подавилась конфетой. – Катя, ты погубила себя! «Любопытно» в нашем кругу – это прямой призыв к венчанию или, в крайнем случае, к чтению вслух всего собрания сочинений Тургенева.

В передней послышался знакомый, тяжелый топот. Стул в гостиной заранее вскрикнул, предчувствуя неизбежное.

– Катерина Николаевна! – прогремел голос Свистунова из коридора. – Я тут подумал, что вчерашнее наше чтение было лишь легкой закуской. Я принес дополнение! Приложения на шестидесяти листах с графиками!

Катенька посмотрела на Лелю взглядом утопающего.

– Иди, – шепнула Леля, подталкивая ее к дверям. – Иди, мученица. Но помни: если ты скажешь ему, что это «мило», я за себя не ручаюсь.

Катенька вошла в гостиную. Свистунов уже раскладывал на столе бумаги, похожие на счета из прачечной, только более зловещие.

– Ну-с, продолжим? – просиял он. – Вам ведь было вчера приятно?

Катенька набрала в легкие воздуха, посмотрела на его сияющие калоши и выдохнула:

– О, да… Это было… крайне… умеренно… приятно.

И мир не рухнул. Свистунов лишь на секунду задумался, не слишком ли «умеренно» звучит для такого шедевра, но, решив, что это такая форма светской сдержанности, начал читать.

А Леля в другой комнате со вздохом доедала монпансье, понимая, что Катенька потеряна для общества до самого ужина. Потому что женское «приятно» – это самый короткий путь в ад, вымощенный самыми благими и вежливыми намерениями.

*

На тридцать пятой странице приложений, когда Свистунов с упоением доказывал связь между крахмальными воротничками и ростом нигилизма, в Катеньке что-то надломилось. Это был тот самый момент, когда вежливость из добродетели превращается в способ самоубийства.

Она вдруг поняла: если она сейчас не прервет этот поток красноречия, то либо сойдет с ума, либо, что еще хуже, выйдет за Свистунова замуж просто из нежелания прерывать его монолог отказом.

– Знаете, Аркадий Павлович… – вдруг звонко перебила она, и Свистунов поперхнулся на слове «антропология». – Это все так… невыносимо приятно.

Свистунов замер. Слово «невыносимо» явно выбивалось из его стройной системы графиков.

– Невыносимо? – переспросил он, польщенно разглаживая усы. – Вы хотите сказать, что глубина моих мыслей…

– Я хочу сказать, – продолжала Катенька, чувствуя, как в ней просыпается бес, – что мой пульс поднялся до критической отметки. Доктор категорически запретил мне испытывать более пяти минут «приятного» в день. А у вас тут… целое море. Я чувствую, как у меня начинается воспаление мозга от избытка смыслов.

Свистунов испуганно захлопал папкой. Женские недуги были для него территорией таинственной и опасной, вроде Бермудского треугольника.

– Боже мой, Катерина Николаевна! Почему же вы молчали?

– Я не хотела вас огорчать, – кротко опустила глаза Катенька. – Но сейчас я чувствую, что если услышу еще один вывод о чепцах, я… я закричу по-французски. А это, вы знаете, верный признак нервной горячки.

В этот момент из соседней комнаты, как deus ex machina, выплыла Леля. Она уже успела надеть шляпку и напустить на себя вид профессиональной сиделки.

– Катя! Ты опять бледнеешь! – трагически воскликнула Леля. – Аркадий Павлович, как вы могли? Вы же довели ее до эстетического шока! Посмотрите на ее левое ухо – оно совершенно пунцовое от ваших силлогизмов!

Свистунов в панике вскочил, рассыпав листы с графиками.

– Я… я не хотел! Я думал, это доставляет удовольствие!

– Удовольствие такой силы убивает неокрепшие души! – отрезала Леля, выставляя его к дверям. – Идите, и ради всего святого, сожгите вторую часть. Или хотя бы спрячьте ее в сейф. Мир еще не готов к такой правде!

Когда за Свистуновым захлопнулась дверь и в передней стих стук его калош, в гостиной воцарилась тишина. Катенька бессильно рухнула на диван.

– Жива? – лаконично спросила Леля.

– Кажется. Но у меня в ушах все еще шуршит бумага.

– Ну, теперь он к тебе месяца два не придет, – удовлетворенно заметила подруга. – Будет думать, что его интеллект – это холодное оружие, которое нужно держать в чехле.

Катенька вздохнула и посмотрела на оставленный на столе листок с графиком «Зависимость морали от длины шлейфа».

– Знаешь, Леля… А ведь это было по-своему… оригинально.

Леля замерла у зеркала, поправляя несчастную птицу на шляпке.

– Катя! Только не говори это слово! Стоит женщине сказать «оригинально», как мужчина тут же покупает обручальное кольцо.

– Нет-нет, – улыбнулась Катенька. – Это было просто… поучительно. Не более.

И они обе рассмеялись тем самым мелким, бисерным смешком, которым смеются женщины, когда им удается захлопнуть дверь перед носом целой вселенной, вооруженной трактатом о вреде кокетства.

*

Впрочем, триумф Катеньки был недолгим. Потому что в мире, как известно, на каждого Свистунова с его трактатом найдется своя тетушка с ее «искренним желанием добра».

Через неделю, когда Катенька уже начала забывать о графиках и чепцах, в ее гостиной возникла тетя Аделаида – женщина такого объема и авторитета, что мебель в ее присутствии старалась казаться меньше и незаметнее.