Багиня. Росказы

Леонид Карпов

Багиня. Росказы

Багиня

Нынешний человек устроен удивительно нелепо. Раньше, бывало, чтобы сойти за порядочную даму, нужно было иметь хотя бы приличные манеры, крахмальный воротничок и три курса гимназии. Нынче – упаси боже. Нынче, чтобы тебя почитали за земное божество, надобно всего три вещи: телефон системы «айфон», скорбное выражение лица и полное отсутствие стыда.

Вот, взять хоть Лидочку. То есть, в паспорте она, конечно, Лидочка, но в синей сети ее величают исключительно Изольдой.

Все началось год назад, когда Лидочка сидела на коворкинг-диване и медитировала на свой банковский счет. Там сиротливо светились 412 рублей. Но Лидочка не унывала. Она знала: это не бедность, это временный баг Вселенной.

Лидочка стала блогером в Запрещеннограме. Но не просто блогером. Она стала БАГиней – существом высшего, заэкранного порядка, призванным страдать на камеру ради просветления человечества. И пускай завистники шептались, что ее божественный статус держится исключительно на честном слове и китайских приложениях для коррекции фигуры, Лидочка надменно молчала. Истинные БАГини на критику смертных не размениваются, они ее просто блокируют.

Изольда транслировала миру БАГолепие.

Это такое специальное состояние души и фасада, когда на лице нет ни единой живой морщины – все заглажено цифровым утюгом до состояния бильярдного шара. Ежели Изольда улыбнется – экран треснет от натуги. Поэтому она не улыбается. Она несет себя как хрустальную вазу с тухлой водой.

Утро БАГини начинается со скорби. Она садится на кровать, поджимает искусственно удлиненные фотошопом ноги и пишет пост:

«Мои дорогие! Шлю вам лучи космической БАГодарности. Вчера я плакала три часа. Вселенная нашептала мне, что вы несчастны. Но я получила БАГословение свыше и создала Гайд по Дыханию Маточкой. Цена – всего сто тысяч. Спешите, места ограничены моим милосердием».

Сама Лидочка при этом сидит в БАГадельне. Раньше богадельнями называли приюты для сирых и убогих. Но ее БАГадельня – это тридцатиметровая конура в престижном квартале, где Изольда ютится на пару с гадалкой Аэлитой. Они делят пополам не только аренду, но и одну приличную сумочку от Шанель. По четным числам с сумочкой ходит Изольда, по нечетным – Аэлита берет аксессуар на сеансы ворожбы на картах Таро. Ежели число выпадает тридцать первое – сумочку запирают в комод, чтобы не портить кожу.

Днем в БАГадельню вихрем влетает Радислав.

Радик – это местный БАГач. У него куртка с чужого плеча, зато зубы – чистый БАГетный ряд. Белые до синевы, ровные, как забор у хорошего дачника.

Радик вообще был известным на всю сеть БАГодетелем и БАГотворителем. Раз в месяц он на камеру покупал три килограмма сосисок для приюта бездомных собак, а оставшиеся тридцать дней плакался в сторис о том, как его тонкая, сострадательная душа изнывает от несовершенства этого мира.

Разговаривать с Радиком лицом к лицу трудно: отблеск от его виниров слепит собеседника и вызывает мигрень.

– Катастрофа! – кричит Радик с порога, сверкая фаянсом. – Лидка, одолжи Шанель на два часа! Мне нужно у чужого Порше сфотографироваться для прогрева курса «Как выйти из нищеты за три дня». А у Аэлиты сумку точно не допросишься, говорит, ее кварцевый дилдо только в нее и помещается!

– Не дам, – сухо отвечает БАГиня, бережно поправляя на носу темные очки. – У меня самой через час съемка в БАГхаусе. Мы с девочками скинулись по три тысячи и сняли предбанник в загородном отеле. Будем снимать, будто это моя личная вилла в Ницце.

– Да какая Ницца, – машет рукой Радик. – Твой БАГаж жизни все и так знают. Ты ж в Подольске на гуталиновой фабрике сидела, пока губы не надула.

Изольда бледнеет под слоем цифрового фильтра:

– Хам! Мой БАГаж жизни – это трагедия! Я духовно росла через боль! И вообще, Радик, у тебя на последнем видео левое ухо уплыло в воротник, когда ты фильтр «Успешный мужчина» накладывал. Весь твой бизнес-класс – сплошной баг.

Радик задумывается. С ухом действительно вышло неловко. Подписчики в комментариях уже три часа спрашивают, почему у миллионера левая мочка висит на уровне плеча, словно ее жевал бульдог.

Вечером они сидят на полу БАГадельни. Сумочка Шанель мирно покоится на табуретке, как семейная икона. Изольда и Радик уныло тычут пальцами в экраны, возвращая уплывшие уши на место и стирая с фотографий случайные тени подольского детства. Ведь истинный БАГач никогда не сдается. Он просто обновляет версию своего обмана.

Вокруг темно. На Патриарших прудах зажигаются фонари. Настоящие боги на небесах, должно быть, тихонько посмеиваются, глядя на это ручное, домашнее БАГолепие в рассрочку.

Но марафон БАГини покупают. Покупают швеи из Пензы и бухгалтеры из Твери, мечтающие о таком же красивом, ровном, цифровом несчастье.

Веселый будуар

Маркиза де Ля Шпилька возлежала на кушетке в позе «умирающего лебедя, который только что узнал цену на новый корсет». Ее будуар напоминал поле боя, на котором столкнулись магазин тканей и кондитерская: повсюду змеились шелковые ленты, а пудра летала в воздухе с такой интенсивностью, что лакей Жан-Люк, в чьи обязанности входило не только подавать вино, но и хранить в тайне все грешки госпожи, чихал строго в ритме менуэта.

– Жан-Люк, мой верный соучастник помады и сплетен! – возопила Маркиза, прижимая к груди флакон с нюхательной солью. – Мир рушится! Если мой дражайший супруг вернется из похода и увидит этот беспорядок, он решит, что в его отсутствие в будуаре квартировал целый полк гусар! Хотя, признаться, вчера вечером здесь был всего один Граф де Ришелье, и тот едва поместится за ширмой. Кстати, Граф обещал навестить меня сегодня, чтобы забрать на бал, а моя левая туфелька порвалась!

Лакей, привыкший к трагедиям масштаба «забытая мушка на левой щеке» и уже присмотревший себе в уме новые сапоги на комиссионные от молчания, невозмутимо подал госпоже бокал шампанского.

– Мадам, Граф уже в приемной. Он упражняется в остроумии перед зеркалом, проверяя, достаточно ли мужественно выглядит его новый парик, – доложил он.

Маркиза вскочила, путаясь в трех метрах тюля.

– Скорее! Неси мои лучшие туфельки! Те самые, с которыми даже святой Антоний согласился бы пойти на грех, если бы в них подавали десерт!

В этот момент дверь распахнулась. Граф де Ришелье, сияя бледно-розовым камзолом, вошел, готовый пасть на колени. Но будуар – территория коварная. Наступив на забытую ленту, Граф совершил изящный пируэт, который не снился лучшим танцорам Версаля, и приземлился аккурат в корзину с накрахмаленными чепчиками.

Маркиза замерла с одной туфелькой в руке и босой ногой, которую она пыталась спрятать под подолом.

– Граф! – воскликнула она, быстро соображая. – Вы решили штурмовать мою крепость с тыла... то есть с бельевой корзины? Какая страсть!

Граф, чей парик теперь украшал кружевной чепец с розовыми бантами, не растерялся. Он выпрямился, сохраняя достоинство свергнутого монарха, и произнес:

– Мадам, я просто искал кратчайший путь к вашему сердцу. Оказалось, он пролегает через ваши лучшие кружева.

Они посмотрели друг на друга: она – с одной босой ногой, он – в дамском чепце поверх парика.

– Жан-Люк! – скомандовала Маркиза, протягивая Графу руку. – Подай Графу зеркало. А мне – другие туфли. Кажется, этот вечер обещает быть гораздо веселее, чем скучное соблазнение по правилам.

*

Бал в особняке герцога де Фру-Фру обещал стать событием сезона, но для Маркизы и Графа он превратился в спецоперацию по спасению остатков репутации.

Когда карета остановилась у парадного входа, Маркиза де Ля Шпилька выглядела безупречно. Почти. Никто бы не догадался, что под ее пышной юбкой скрываются кое-какие недостатки. Жан-Люк, не найдя другой обуви, в спешке починил порванную туфельку. Точнее, просто прикрыл дырку длинным шелковым бантом, завязав его на три узла. Что касается Графа де Ришелье, то он пах не только мускусом, но и лавандовым мылом из той самой корзины с чепчиками.

– Граф, – прошептала Маркиза, обмахиваясь веером так яростно, что у стоящего рядом лакея зашевелились бакенбарды. – Если вы еще раз хихикнете при упоминании слова «кружево», я забуду о приличиях и уколю вас шпилькой прямо в ваше «испуганное нимфовое» бедро!

– Мадам, я само спокойствие, – ответил Ришелье, пытаясь незаметно поправить парик, который после падения в будуаре сидел набекрень, придавая ему вид пьяного единорога. – Главное – не делать резких движений.

Но у судьбы был другой сценарий. Распорядитель бала объявил менуэт.

Это был танец высокого риска. Каждый раз, когда Граф должен был склониться в глубоком реверансе, он чувствовал, как бант на туфле Маркизы медленно, но верно переползает на его собственный ботинок.

– Мы срастаемся, Маркиза! – прошипел Граф во время очередного па. – Мы станем первым в истории сиамским дуэтом аристократов!

– Молчите и танцуйте! – скомандовала она. – Делайте вид, что это новый парижский тренд – «двойной шаг в обнимку со шнурками».

В кульминационный момент танца, когда пары должны были разойтись, бант окончательно запутался в шпоре Графа. Вместо изящного расхождения Маркиза, притянутая к его ноге невидимой, но крепкой нитью, совершила эффектный прыжок и буквально влетела в объятия старой герцогини де Боа, которая в этот момент мирно жевала засахаренную фиалку.

Зал ахнул. Оркестр сбился с ритма.

– Боже мой! – воскликнула герцогиня, выплевывая фиалку. – Какая экспрессия! Какое современное прочтение классики!

Граф, не растерявшись, мгновенно встал на одно колено (волоча за собой ногу Маркизы) и воскликнул на весь зал:

– Это аллегория, дамы и господа! «Неразрывные узы любви»! Мы с Маркизой репетировали этот номер три недели, чтобы показать вам всю тяжесть... э-э... привязанности!

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то из дам даже всплакнул, решив, что это самый романтичный жест года.

Позже, спрятавшись на балконе и наконец-то отлепив злосчастный бант, Маркиза перевела дух.

– Граф, вы лжец, авантюрист и полный идиот.

– Именно поэтому вы выпьете со мной это ворованное шампанское, Маркиза? – он протянул ей бокал.

– Именно поэтому, – вздохнула она. – Но если вы завтра придете ко мне без запасной пары обуви, я прикажу Жан-Люку запереть вас в шкафу с корсетами.

*

Утро в особняке Маркизы де Ля Шпилька началось не с пения птиц, а с грохота упавшего подноса. Горничная Фаншетта, чьи глаза светились ярче утреннего солнца (и явно не от радости за хозяйку), вошла в будуар с какой-то бумагой.

– Мадам, – пропела Фаншетта, делая реверанс такой глубины, что едва не зачерпнула подолом кофейник. – На кухонной лестнице найден листок. Почерк Графа, аромат его одеколона «Одинокий фавн». Кажется, он пытался написать оду вашим ногам, но запутался в рифмах. В нем «неразрывные узы» соседствуют с «атласными конфузами», а в конце приписка: «Проверить, не потеряла ли Маркиза подвязку в корзине с чепцами».

Маркиза, чей утренний чепец напоминал взбитое облако с легким налетом похмельной меланхолии, поперхнулась горячим шоколадом.

– Дай сюда! – выхватила она бумагу. – Этот идиот решил закрепить успех нашего «перформанса» литературным трудом?

В этот момент в дверь поскреблись. Вошел Граф. Он выглядел так, будто всю ночь сражался с ветряными мельницами, и мельницы победили: камзол был застегнут на одну пуговицу выше положенного, а в руках он сжимал букет увядших астр, которые, судя по виду, отобрал у садовника в честном бою.

– Маркиза! Я пришел смыть позор... или хотя бы позавтракать, – провозгласил он, падая в кресло. – Вы видели утренний листок? Весь Париж обсуждает наш «танец страсти». Герцогиня де Боа уже заказала себе такие же липкие банты на туфли!

– Граф, – ледяным тоном произнесла Маркиза, махая перед его носом письмом. – Ваша муза нуждается в порке. Фаншетта нашла это. Если ваша ода попадет в руки кляузников из «Версальского вестника», нас сошлют в провинцию выращивать репу раньше, чем вы допьете этот кофе! А уж если узнает муж…

Граф побледнел, глядя на Фаншетту. Горничная многозначительно поправила фартук.

– Ах, мадам... Память у меня такая короткая... – вздохнула девушка. – Вот если бы у меня были те коралловые бусы, что вы обещали на Пасху... я бы сразу забыла, как читать.

Маркиза и Граф переглянулись. Юмор ситуации заключался в том, что в будуаре власть всегда переходит к тому, кто держит в руках поднос или метлу.

– Фаншетта, – вкрадчиво начал Граф, доставая из кошелька золотой, – а не кажется ли вам, что эти бусы будут идеально смотреться с абонементом в оперу для вашего... как его... кучера Пьера?

– Кажется, Ваше Сиятельство, – просияла девица, ловко пряча монету в корсаж. – И стихи, теперь я вижу, вовсе не про конфузы, а про... арбузы! Чистое искусство.

Когда горничная скрылась, Маркиза швырнула в Графа круассаном.

– Вы разорите меня своим «искусством»! Теперь нам нужно срочно придумать, как выглядеть прилично на сегодняшнем приеме у министра финансов.

– У меня есть идея, – Граф хитро прищурился, вытирая крошки с жабо. – Мы скажем, что неуклюжесть – это новый писк моды. Я уже заказал нам две одинаковые трости с набалдашниками в виде сплетенных змей.

– Змей? – Маркиза приподняла бровь. – Символично. Одна – я, другой – вы.

*

Завтрак только начал переходить в стадию конструктивного обмена колкостями, как вдруг снизу донесся звук, от которого у Графа задрожал кофий, а у Маркизы – стратегические запасы хладнокровия. Это был не просто стук. Это был грохот сапог, которые привыкли топтать не паркет Версаля, а грязь Пруссии.

– Моя жена! Моя крепость! Мои погреба! – взревел голос, от которого зазвенели хрустальные подвески на люстре.

– Муж... – выдохнула Маркиза, мгновенно превращаясь из светской львицы в испуганного воробья. – Полковник де Ля Шпилька. Он же должен был осаждать крепость под Магдебургом еще минимум полгода!

– Видимо, крепость сдалась от одного его голоса, – прошептал Граф, лихорадочно озираясь в поисках выхода. – Маркиза, шкаф? Окно? Камин?

– В камине огонь, в окне – кусты с шипами, а в шкафу – мои новые платья, там нет места даже для вашей совести! – отрезала она. – Быстро! Прыгайте на кушетку и накройтесь моим кринолином!

Граф, проявив чудеса акробатики, на которые не был способен даже во время вчерашнего менуэта, нырнул под гору атласа и кружев. Маркиза едва успела набросить сверху шаль и принять позу «я читаю псалтирь и скучаю по супругу», как дверь вылетела с петель.

Ворвался Полковник. Он был покрыт дорожной пылью, пороховым дымом и неукротимым желанием немедленно получить свою порцию семейного счастья.

– Жюли! – взревел он, хватая Маркизу в охапку так, что у нее потемнело в глазах. – Я скакал три дня без продыху! Король дал мне отпуск за взятие редута! Но что это? Почему в твоем будуаре пахнет... – он принюхался, – мужским парфюмом «Весенний вепрь» и страхом?

– Это... это новые притирания от мигрени, дорогой! – пискнула Маркиза. – А запах страха – это мой восторг от твоего внезапного появления! Но почему ты смотришь на мою кушетку?

Полковник нахмурился. Кушетка, вопреки законам физики, слегка подергивалась. У Графа под кринолином случился приступ аллергии на ту самую пудру, которой Жан-Люк щедро посыпал комнату с утра.

– Почему твоя мебель шевелится, Жюли? – Полковник медленно потянул из ножен саблю. – В Магдебурге так шевелились только мешки с порохом перед взрывом.

– Это... это моль! – отчаянно воскликнула Маркиза, прыгая сверху на гору ткани, прямо на то место, где предположительно находилась спина Графа. – Очень крупная, породистая моль! Я пытаюсь ее задавить!

В этот момент из-под юбок раздалось приглушенное, но отчетливое: «Апчхи!»

Полковник замер. Маркиза зажмурилась.

– Жюли, – медленно произнес муж, – с каких это пор моль чихает баритоном?

*

Полковник де Ля Шпилька занес саблю над кушеткой, как палач над плахой. Маркиза, чувствуя, как под ней отчаянно извивается «моль» в шелковых панталонах, выдала шедевр импровизации.

– Стой, монстр! – закричала она, загораживая собой гору кружев. – Ты убьешь достояние короны! Это не моль! Это... секретный акустический эксперимент Его Величества!

Полковник замер, и кончик сабли дрогнул.

– Эксперимент? В моем будуаре? С чихающим баритоном?

– Именно! – Маркиза вдохновенно замахала веером, создавая дымовую завесу из пудры. – Министр финансов лично просил меня протестировать «Живое эхо». Под этой тканью спрятан... новейший механизм из Голландии, который повторяет звуки хозяина дома, чтобы создавать иллюзию присутствия! Он чихнул, потому что учуял твою героическую дорожную пыль, о мой герой!

Граф под кринолином, сообразивший, что это его единственный шанс не превратиться в шашлык, выдал второе «Апчхи!», но на октаву выше, имитируя механический скрип.

– Слышишь? – торжествующе воскликнула Маркиза. – Он калибруется!

Полковник, чей интеллект был заточен под взятие редутов, а не под разгадывание дамских интриг, подозрительно прищурился.

– Механизм, говоришь? А ну-ка, пусть он скажет: «Полковник – гроза Пруссии!»

Наступила тишина. Маркиза впилась ногтями в обивку кушетки, посылая Графу невербальный сигнал: «Говори, или я сама тебя придушу!»

Из-под юбок донесся приглушенный, металлический, но пугающе знакомый голос Ришелье:

– Пол-л-лков-в-вник – гр-р-роза Пр-р-руссии... И-и-ик!

– Он еще и икает? – удивился муж.

– Это шестеренки смазки просят! – быстро вставила Маркиза. – Видишь, дорогой, как наука шагнула вперед? А теперь, мой грозный лев, иди в ванную, смой кровь врагов, а я... я вызову Жан-Люка, чтобы он унес этот хрупкий прибор в мастерскую.

Когда шаги Полковника затихли в недрах дома, из-под горы атласа показался Граф. Он был красный, потный и с клоком кружев во рту.

– Маркиза, – прохрипел он, выбираясь на свет, – я официально заявляю: шпионаж в тылу врага легче, чем быть вашей кушеткой.

– Уходите через балкон, «механический икальщик»! – прошипела она, заталкивая его в сторону окна. – И если я увижу вас завтра без официального приглашения, я скажу мужу, что прибор сломался и его нужно порубить на дрова!

Граф перемахнул через перила, на лету зацепившись париком за ветку жасмина. А Маркиза, поправив прическу, крикнула в сторону ванной:

– Дорогой, а ты привез мне из Магдебурга те трофейные изумруды, о которых писал в письме между вторым и третьим штурмом?

*

Вечерний раут у графини де Монпансье был в самом разгаре, когда в залу вошел Полковник де Ля Шпилька. Он сиял, как свежевычищенная кираса, и вел под руку супругу, чья улыбка была такой ослепительной, что могла бы служить маяком для заблудших кораблей.

– Жюли, душа моя, – гремел Полковник на всю залу, – я чувствую себя обновленным! Ванна, чистый камзол и осознание того, что наука не стоит на месте... Кстати, где тот мастер, что изобрел твое «Живое эхо»? Я хочу пожать ему руку!

Маркиза нервно сжала веер. В этот момент двери распахнулись, и лакей провозгласил:

– Граф де Ришелье!

Граф вошел, прихрамывая на правую ногу (последствие прыжка в кусты жасмина) и с пластырем на подбородке. Увидев Полковника, он на мгновение превратился в соляной столп, но тут же взял себя в руки, приняв позу «задумчивого философа с легким вывихом».

– А, Граф! – Полковник шагнул навстречу. – Какая встреча! Вы выглядите так, будто вас покусала бешеная моль. Или вы тоже тестировали новые голландские механизмы?

Маркиза почувствовала, как корсет сжался на ней сильнее, чем кольцо окружения под Магдебургом.

– Полковник! – Граф отвесил поклон, стараясь не заскрипеть суставами. – Рад видеть вас в добром здравии. Мои травмы – лишь следствие... э-э... неудачного падения с высоты своих амбиций. А что до механизмов, то я слышал, у вашей супруги в будуаре стоит нечто совершенно... резонирующее?

Полковник расхохотался и хлопнул Графа по плечу так, что тот едва не выплюнул остатки самообладания.

– О да! Потрясающая штука! Но знаете, Граф, у этого аппарата был ваш голос. Видимо, голландцы записывают звуки самых известных столичных бездельников, чтобы придать технике налет аристократизма.

– Какая проницательность, Полковник! – пролепетала Маркиза, отчаянно подавая Графу знаки глазами, которые можно было расшифровать как «молчи, идиот, или мы оба погибнем».

– Кстати, – Полковник понизил голос, – этот прибор выдал одну странную фразу. Он икнул и произнес: «Полковник – гроза Пруссии». Откуда голландский ящик знает мои подвиги?

Граф, почуяв, что лед под ним не просто трещит, а превращается в ледяную кашу, выпрямился:

– Это самообучающийся интеллект, мой друг! Он считывает величие личности по вибрациям воздуха! Ваше величие, Полковник, столь огромно, что даже мебель начинает льстить вам в ваше отсутствие.

– Клянусь честью, мне это нравится! – Полковник обернулся к жене. – Жюли, завтра же закажи еще два таких кресла и одну софу. Я хочу, чтобы весь дом хором славил мою кавалерию!

Маркиза побледнела. Перспектива прятать в каждой комнате по чихающему дворянину показалась ей технически невыполнимой.

– Боюсь, дорогой, – быстро вставила она, – что мастерская закрылась на карантин. Там... э-э... восстание шестеренок!

– Какая жалость, – вздохнул муж. – Ну что же, пойдемте пить пунш. Граф, вы составите нам компанию? Или ваша «хромота амбиций» требует покоя?

– После такого признания моих вибраций – только пунш! – воскликнул Ришелье, подмигивая Маркизе так незаметно, что это увидел только лакей, который тут же уронил поднос.

*

Пока Полковник де Ля Шпилька увлеченно пересказывал гостям схему взятия редута, используя эклеры в качестве пехоты и соусницу как тяжелую артиллерию, лакей Жан-Люк стоял в тени гобелена. Его лицо выражало скорбь человека, который знает слишком много, а получает слишком мало.

– Мадам, – прошептал он, возникнув за спиной Маркизы с подносом пустых бокалов. – Мне кажется, шестеренки в моей голове начинают скрипеть от нехватки... золотой смазки.

Маркиза вздрогнула, едва не уронив веер в декольте.

– Жан-Люк, сейчас не время для забастовок! Вы – верный слуга дома!

– О да, мадам. Верный настолько, что слышал, как голландский механизм под кушеткой умолял не наступать ему на пальцы, – лакей многозначительно посмотрел на Графа Ришелье, который в этот момент пытался незаметно стащить с блюда самый большой персик. – А ведь Полковник очень ценит честность... почти так же сильно, как свою саблю.

Маркиза поняла: пахнет не только пудрой, но и шантажом. Она лихорадочно порылась в ридикюле, нащупала тяжелое кольцо с сомнительным аметистом и вложила его в руку лакея.

– Это аванс, – прошипела она. – Считайте, что вы – главный инженер этого проекта. Идите и скажите Полковнику, что на софу в гостиной наложено проклятие немоты, поэтому она не будет его славить.

Жан-Люк поклонился и направился к Полковнику. Маркиза затаила дыхание.

– Мой Полковник! – громко произнес лакей. – Вынужден огорчить ваше величие. Голландский мастер прислал депешу. Оказывается, «Живое эхо» работает только в присутствии... ангельских созданий. В мужском обществе механизм впадает в меланхолию и начинает имитировать звуки разбитого корыта.

Полковник замер с эклером в руке.

– Разбитого корыта? Это возмутительно! Я – герой войны! Мое присутствие должно заставлять даже табуретки петь «Тебя, Бога, хвалим»!

В этот момент Граф, решив помочь (что всегда было плохой идеей), вставил:

– Именно так, Полковник! Прибор просто... стесняется вашей мощи. Он признает только Маркизу, потому что ее голос тоньше и не вызывает у шестеренок вибрационной контузии.

Полковник нахмурился, переводя взгляд с Графа на жену, а затем на лакея.

– Жюли, душа моя, – медленно произнес он, – а почему этот Граф знает о чувствительности твоего прибора больше, чем я, законный владелец всех шестеренок в этом доме?