Уходя... 3

«Бывшая фигуристка Ева Донская и известный бизнесмен Алексей Крылатов объявили о своей помолвке».

Салман почувствовал, как земля с глухим рокотом уходит у него из-под ног. Внутри всё рухнуло в ледяную, бездонную пропасть. Осязаемость боли была такой сильной, словно ему в грудную клетку живьем вогнали раскаленный лом. Кулаки за занавесом стола сжались с такой силой, что свежая кожа на костяшках затрещала, готовая снова лопнуть. Скулы свело судорогой. В безумном, диком порыве ему хотелось разбить этот пластиковый кусок дьявольской техники об колено, разнести гостиную в щепки, выть, крушить стены.

Но первобытный, звериный инстинкт самосохранения заставил его замереть. Огромным, нечеловеческим усилием воли он удержал маску ледяного безразличия на лице. К счастью, Стас и Иман были увлечены друг другом и ничего не заметили.

Салман аккуратно, стараясь, чтобы не дрогнули пальцы, поставил ноутбук на журнальный столик.

— Я… досмотрю вечером. Срочные дела по поставкам. Нужно уйти к себе, — его голос прозвучал на удивление глухо и ровно, будто говорил мертвец.

Он встал и на неслушающихся, тяжелых ногах пошел прочь из гостиной. Ни о какой встрече в городе не могло быть и речи. Мир рушился, горел синим пламенем. Прямо на ходу, шагая по длинному коридору, он достал телефон и ледяным тоном приказал секретарю перенести все переговоры на другой день. Ему нужно было остаться одному. В своем склепе.

Запершись в кабинете, Салман рухнул в кресло и открыл статью с телефона. До этого дня он три недели запрещал себе искать информацию о ней. Выжигал в себе это желание каленым железом, чтобы не бередить и без того кровоточащие, гноящиеся раны. И вот — финал.

Статья была опубликована в авторитетном, респектабельном бизнес-издании, чья репутация не вызывала сомнений. Это был не дешевый бульварный фейк. Это была официальная, сухая, документальная правда, которую уже успели перепечатать сотни блогеров и новостных агентств. Главная сенсация дня.

«Старая любовь не ржавеет», — изгалялся в преамбуле безымянный автор, и каждая строчка этого текста казалась Салману плевком прямо в лицо. Читая, он видел, как буквы прыгают и двоятся перед глазами, словно издеваясь над его глупостью, над его слепой, дикой верой.

Автор со смаком расписывал их историю: как маленькая Ева Донская много лет назад впервые увидела Алексея Крылатова на катке Ледового дворца, куда тот привел своего сына Николая. Как Крылатов-старший по-отечески тепло опекал девочку, росшую без отца. Все праздники, все семейные ужины — они всегда были вместе. Газета утверждала, что это была первая, чистая любовь девочки, которая с годами, когда угловатый подросток превратился в роскошную женщину, переросла во взрослую, осознанную фазу. Полюбила как мужчину.

Дальше шел краткий экскурс в её брак с футболистом Земцовым, от которого она родила ребенка, но не выдержала и года. И вывод: теперь между влюбленными нет преград. Пара официально объявила о помолвке и готовится к свадьбе.

А внизу… Внизу было прикреплено фото. Большое, четкое, безжалостное. На нем Алексей Крылатов уверенно, по-хозяйски обнимал Еву за талию, прижимая к себе, и целовал. Она не вырывалась. Она была там, с ним.

Салман перечитывал этот абзац снова и снова, пока слова не превратились в сплошное грязное пятно. В груди разливался яд. На смену оцепенению приходила страшная, ледяная, уничтожающая ярость.

Та, которая обвивала его шею руками… та, которая шептала, что он её единственная, настоящая, выстраданная любовь… та, которая уверяла, что ей никто в мире больше не нужен… На деле оказалась хитрой, лживой, расчетливой шлюхой. Продуманной тварью. И судя по состоянию Крылатова — шлюхой очень дорогой. Но суть от этого не менялась. Она спала одновременно с ними обоими. Она вешалась на шею старому богачу и параллельно клялась в верности ему, Салману. Врала обоим. Смотрела в глаза и лгала.

Салман откинул телефон на стол, и тот со стуком отлетел к стене. Мужчина запрокинул голову, глядя в потолок, и на его губах змеилась страшная, безумная улыбка.

— Ты называла меня чудовищем, Ева… — прошептал он в пустую темноту кабинета. Голос сорвался на хрип. — Нет. Чудовище здесь ты. Ты гораздо худшее, гораздо более изощренное зло. Я… я причинял людям только физическую боль. Ломал кости, пускал кровь. Но это заживает. А ты… ты убиваешь в человеке все живое. До самого основания. Ты берешь то, что когда-то называлось душой, и превращаешь его в безжизненное, выжженное, покрытое черным пеплом поле.

Капли пота катились по его вискам. Салман закрыл глаза, чувствуя, как внутри него окончательно умирает последний намек на человечность. Броня, которую он пытался снять, захлопнулась намертво, превращая его в ледяной монолит. Теперь ему действительно некого было жалеть в этом мире.

Глава 5

Ева сидела на полу огромной, погруженной в сумерки комнаты. Она прижалась спиной к холодной стеклянной стене, за которой раскинулась темнеющая парковая зона, обхватила руками колени и уткнулась в них подбородком. Она казалась совсем маленькой, хрупкой и до ужаса одинокой в этом чужом, роскошном особняке. Мысли, тяжелые и липкие, утягивали её на самое дно. Она не заметила, как догорел закат, как сиреневые тени заполнили углы и комната окончательно погрузилась во мрак. Ей не хотелось включать свет. В темноте её собственная боль казалась не такой заметной.

Из оцепенения её вырвал заливистый, звонкий лай. В комнату вихрем влетел Феликс. Пес с ходу уткнулся мокрым, теплым носом прямо ей в щеку, преданно заглядывая в глаза и виляя хвостом, словно пытался вылизать, прогнать всю её тоску. Ева слабо улыбнулась, зарывшись пальцами в его густую шерсть. Следом в дверях показался Николай на своей инвалидной коляске.

— Ева… — тихо позвал он. В полумраке его голос прозвучал с такой искренней, щемящей заботой, что у неё перехватило дыхание. — Больно смотреть на тебя, честное слово. Если бы я мог хоть чем-то тебе помочь… хоть часть этой тяжести забрать.

— Коль, спасибо тебе, — негромко, едва слышно ответила она, не поднимая головы. — Вы с отцом и так делаете для меня слишком много. Спасенные жизни не измерить словами.

— Я ведь не об этой помощи, Ева… Ты же понимаешь, — Николай мягко подъехал ближе.

— Я о том, что у тебя внутри.

— Я поняла, Коль. Всё нормально.

— Так сильно любишь его? — осторожно, словно ступая по тонкому льду, спросил он.

— Очень, — выдохнула она вместе со слезами, которые снова обожгли глаза. — Всем сердцем. Каждой клеточкой.

— Он так ни разу и не объявился? Ни одного звонка?

— Он не объявится, Коль… — Ева покачала, и её голос дрогнул. — Никогда больше не объявится. Особенно теперь, после всей этой грязи и шумихи в прессе. Всё кончено.

— А мне почему-то казалось наоборот, — Николай попытался разрядить обстановку, тепло улыбнувшись. — Думал, ворвется сюда из ревности. Ну, знаешь, восточная горячая кровь, собственнические инстинкты, все дела…

— Извини, Коль, но ты совсем не знаешь таких мужчин, — Ева горько ухмыльнулась, вытирая слезу со щеки. — Теперь он абсолютно уверен, что я лгала ему с самого начала. Понимаешь? Не успел он уехать, как его женщина уже празднует помолвку с другим. Для него это выглядит как расчетливое предательство.

Николай посмотрел на неё, помолчал секунду, а затем вдруг громко, на всю комнату, расхохотался. Этот искренний, раскатистый смех прозвучал так неожиданно, что Ева вздрогнула.

— Да уж… — отсмеявшись, протянул Николай. — Совсем не знаю мужчин! Ну ты скажешь тоже, Евка! Ладно, признаю, в тонкостях арабов я не силен.

Его смех оказался заразительным, и Ева, сама от себя не ожидая, тихонько рассмеялась вместе с ним. Впервые за эти удушающие три недели в её груди словно приоткрылось крошечное окошко для чистого воздуха.

— А знаешь что? — Николай заговорщически подмигнул ей, и в его глазах блеснули прежние, азартные огоньки. — Хватит сырость разводить. У меня есть отличная идея. Собирайся!

— Какая еще идея? — Ева испуганно сжалась. — Не хочу я никуда, Коль, правда. Извини, но у меня совсем нет настроения изображать счастливую невесту.

— Тебе понравится, обещаю. Это именно то, что тебе сейчас нужно, чтобы не сойти с ума. Отец уже приехал, Света должна подъехать с минуты на минуту. Даю тебе ровно час на подготовку. Бегом!

— Ты хоть намекни, — Ева поднялась с пола, отряхивая домашние брюки и с любопытством глядя на друга. — К чему собираться-то? Какое платье надевать?

— Едем в Ледовый дворец! — победно воскликнул Николай. — Тряхнем стариной, Евка. Вспомним, каково это — лететь над льдом. Мне это тоже, знаешь ли, не повредит. — Заметив, как у Евы на мгновение вспыхнули и заблестели глаза от этой мысли, он радостно победно вскрикнул: — Ты еще здесь?! Одна нога тут, другая там!

Выехав из комнаты Евы, Николай столкнулся в просторной гостиной с отцом. Алексей Петрович был в дорогом спортивном костюме, подтянутый и собранный. Он как раз собирался ехать в загородный фитнес-клуб, который посещал религиозно трижды в неделю, занимаясь с личным инструктором, чтобы поддерживать безупречную физическую форму.

— Отец, задержись на пару минут, — остановил его Николай. — Нам нужно поговорить.

— Ну хорошо, говори, — Алексей Петрович глянул на часы, но послушно остановился.

— Присядь, пожалуйста. Это не телефонный разговор. Речь пойдет о Еве.

— Я слушаю, — старший Крылатов уселся на глубокий диван, закинув ногу на ногу, и внимательно посмотрел на сына. — Так что произошло?

— Еве совсем плохо, отец, — Николай посерьезнел, его голос стал вкрадчивым и тяжелым. — От нее только что ушел любимый мужчина, которого она до сих пор безумно, до боли любит. Прибавь к этому то, что она беременна, у нее на руках маленький Данька, а родная мама лежит в реанимации. Всё это наслоилось друг на друга, как один огромный, удушающий пирог. А под этим пирогом — она. Хрупкая, раздавленная, несчастная девочка. Понимаешь?

Алексей Петрович слегка нахмурился, его взгляд оставался спокойным и деловым.

— Не совсем понимаю, Николай. К чему ты клонишь? Мы дали ей кров, обеспечили лучшую охрану, её мать лежит в первоклассной клинике за мой счет. Что еще нужно?

— Нужно хоть иногда выводить её в люди, отец! — горячо воскликнул сын. — Чтобы хоть на часок-другой она могла вынырнуть из этого кошмара, забыть о своих проблемах. Это ведь совсем не сложно для нас.

— Зачем дело стало? Какие проблемы? Я не запрещаю тебе возить её куда угодно.

— Я не могу возить её на светские рауты, отец! — Николай с досадой хлопнул ладонью по подлокотнику коляски. — Ты забыл? Она официально — твоя невеста. Журналисты и папарацци караулят каждый наш шаг в поисках жареных фактов. Если пресса увидит её со мной, поползут грязные слухи, и вся твоя легенда-щит треснет. Ты должен хоть иногда выходить с ней в свет. Как мужчина. Как её жених.

— Нет, — Алексей Петрович ответил жестко и без колебаний, поднимаясь с дивана. — Я слишком занят. Да я и не хочу, Коля. Давай смотреть на вещи трезво. Она в сущности еще ребенок. О чем мне с ней говорить на этих раутах? У нас разные миры. Наша помолвка — это деловое соглашение ради её безопасности, не более.

— Неужели это так важно — о чем говорить? — Николай с мольбой посмотрел на отца. — Хотя бы раз в неделю просто поужинай с ней в ресторане на виду у камер. Ради неё. Ради её психологического спасения.

— Нет, Николай. Я занят, — отрезал Петрович, поправляя манжеты спортивной куртки. — Мой график расписан по минутам. Если у тебя всё, я пойду. Инструктор меня уже ждет.

— Хорошо, — Николай глубоко вздохнул, понимая, что отца не пробить, но сдаваться не собирался. — Тогда давай хотя бы сегодняшний вечер проведем вне этого дома. Все вместе. Только один этот вечер, отец. Я уже пообещал ей, у нее глаза загорелись. У меня есть отличная идея.

Алексей Петрович остановился у дверей, недовольно посмотрел на сына, но, видимо, заметив искреннюю боль в его глазах, смягчился.

— Хорошо. Но только один вечер, Николай. Что ты предлагаешь?

Николай победно улыбнулся:

— А давай поедем прямо сейчас все вместе в Ледовый дворец.

***

Ева танцевала. На безупречно гладком зеркале льда она больше не была жертвой обстоятельств, разбитой на осколки женщиной или прячущейся от папарацци беглянкой. Здесь властвовала её истинная природа.

Лицо девушки было строгим, почти отрешенным в своей глубокой сосредоточенности, а в полумраке огромной арены её силуэт казался выточенным из тончайшего фарфора. Но в этой хрупкости таилась ошеломляющая, дикая сила. На бешеной скорости она летела над ледяной гладью, её движения были безупречно точными, резкими и в то же время невероятно текучими, пластичными. Каждый поворот головы, каждый изгиб тонкой талии и взмах рук дышали изяществом, которое невозможно было сымитировать. Это было её личное, завораживающее самоистязание — попытка сжечь в бешеном темпе всю скопившуюся в душе боль. Пронесясь по катку огненным вихрем и выполнив сложнейший каскад прыжков, Ева взмыла в воздух и, плавно приземлившись, замерла в финальной, царственной стойке. Грудь её высоко вздымалась, губы чуть приоткрылись, ловя прохладный воздух, а по лицу скользнула прядь влажных волос.

Николай сидел в своей инвалидной коляске у самого бортика, прямо у выхода на лед. Его глаза горели неподдельным, профессиональным восторгом. Он громко, не жалея ладоней, зааплодировал.

— Браво, Ева! Ты боец, настоящий боец. Как всегда — шедеврально, чисто, на одном дыхании!

Рядом с сыном стоял Алексей Петрович. Он не аплодировал. Он застыл, не в силах отвести взгляда от тяжело дышащей девушки, и в его глазах промелькнуло нечто странное, темное, глубокое — то, чему он сам еще не знал названия.

— Ты действительно в потрясающей форме, Ева, — негромко, как-то непривычно глухо произнес он.

— Алексей Петрович, Коля… Господи, спасибо вам! — Ева подкатила к бортику, её щеки горели нежным румянцем, а глаза, еще час назад потухшие, сияли лихорадочным, живым блеском. — Как же это здорово… Вы не представляете!

— Прекрасно представляю, — отозвался Коля, но тут же сменил тон на заботливый: — Только я бы на твоем месте убавил обороты. Чуточку осторожней, Евка. Скорость сумасшедшая, побереги себя.

— Ты не понимаешь, Коль, я так скучала! — она звонко, заливисто рассмеялась, оттолкнулась крошечным изящным движением и сделала короткий, безупречный круг спиной вперед. — Только здесь, на льду, я чувствую, что по-настоящему живу. Что я счастлива!

— Ну почему не понимаю? — мягко улыбнулся Николай, и в его голосе промелькнула легкая грусть. — Очень даже понимаю. Сам первое время с ума сходил без этого ощущения полета…

В этот момент в кармане Крылатова-старшего требовательно запел телефон. Встряхнув головой, словно сбрасывая наваждение, Алексей Петрович ответил на звонок и, негромко говоря, отошел вглубь трибун. Света, сидевшая чуть поодаль в первом ряду, даже не подняла головы, полностью погруженная в экран своего смартфона. Светская жизнь и чужие драмы её сейчас не занимали.

Ева снова затормозила у бортика, лукаво глядя на друга.

— Коль… А почему ты там сидишь? — вдруг спросила она, склонив голову набок.

— А где мне еще быть, Евка? — искренне удивился парень, похлопав по подлокотникам кресла. — Мое место в ложе прессы.

— А почему ты не выходишь ко мне? На лед?

Николай ошарашенно захлопал глазами, а потом нервно усмехнулся:

— Ева, ты в своем уме? Тебя там на вращениях не укачало случайно?

— Ни капельки! — её голос зазвучал настойчиво, с той пленительной девичьей упрямостью, против которой невозможно устоять. — Выходи. Ну же, Коля!

— Да я после аварии ни разу на лед не ступал… Точнее, не выезжал. Что мне там делать? — в его голосе звякнула тщательно скрываемая горечь.

— Значит, сегодня выедешь в первый раз, — отрезала она и стремительно, с кошачьей грацией подкатила вплотную к выходу.

— Сумасшедшая… Как ты себе это вообще представляешь?

— Коль… Ну что ты? Смелей. Давай же, доверься мне, — её голос упал до нежного, вкрадчивого полушепота. Ева тепло, открыто улыбнулась и протянула ему свою узкую, затянутую в перчатку ладонь.

Этот жест был наполнен такой чистой, женской поддержкой, что Николай не смог отказать. Медленно, с замиранием сердца, он осторожно выкатил колеса на скользкую поверхность. Ева тут же перехватила его руку, её пальцы уверенно и крепко сжали его ладонь. Она изящно оттолкнулась от бортика, увлекая его за собой в центр сверкающей арены.

И случилось чудо. Скованность Николая растаяла через секунду. Им обоим вдруг стало безумно, по-детски весело. Они кружились по огромному пустому катку, и их заразительный, чистый смех эхом разлетался под сводами дворца. Ева вела этот танец с невероятной чуткостью: то подкатывала сзади, мягко ускоряя его кресло и увлекая в крутой вираж, то внезапно оказывалась впереди, перехватывала обе его руки, и они кружились, глядя друг другу в глаза. Николай, даже сидя в кресле, вспомнил былую стать — он безупречно держал спину, красиво работал руками, направляя баланс. Это был танец сумасшедшей, пронзительной красоты — союз силы духа и совершенной женской грации.

Под конец, заходя на очередной вираж, Ева закружилась вокруг него, но, ослепленная восторгом, не рассчитала скорость. Пытаясь притормозить в самую последнюю секунду, она потеряла равновесие и неловко, со смехом плюхнулась прямо к Николаю на колени. Коля перехватил её за талию, и под их общий, счастливый хохот коляска еще долго, плавно скользила по инерции мимо темных трибун, унося их прочь от реальности, заставляя забыть обо всех бедах, предательствах и штормах.

Алексей Петрович стоял в тени, убрав телефон. Он смотрел на эту картину, не упуская ни единой детали, и в его груди, в его сознании в эти минуты происходила настоящая, сокрушительная революция.

Взгляд мужчины, годами выстраивавшего вокруг себя стены холодного прагматизма, жадно впитывал образ Евы. Неужели эта манящая, чувственная, молодая женщина, которая с такой царственной уверенностью держится на льду, которая дышит страстью и первозданной энергией, — та самая угловатая, испуганная девочка? Та Евка, которая когда-то крошечными пальчиками судорожно держалась за его огромную ладонь, боясь затеряться в толпе, когда они втроем ходили в зоопарк?

В памяти Алексея Петровича вспыхнул недавний день. Офис. Серьезное деловое издание. Специально приглашенный фотограф делал их совместные снимки для прессы, чтобы объявить о помолвке. Всё происходило в жуткой спешке, между тяжелым совещанием и международной встречей. Время поджимало, он едва взглянул на неё тогда — пришла, встала рядом, подписала необходимые бумаги, сфотографировалась. Как она выглядела? Да какая разница, это было неважно, просто элемент бизнес-плана.

Он преступно, слепо не замечал, когда эта девочка успела вырасти. Когда её угловатость превратилась в манящие округлости, а робкий взгляд — в омут. С того дня, как она переступила порог его дома, несмотря на то, что она уже сама стала матерью, она оставалась для него лишь подопечной. Ребенком, которому нужно помочь. Объектом его покровительства. Да что там говорить — еще два часа назад, когда они выходили из особняка, она была для него просто «девочкой Евой».

Но сейчас, здесь, под безжалостным светом прожекторов ледовой арены, он впервые увидел в ней Женщину.

Сильную, бесконечно желанную, опасную в своей расцветающей зрелости. Каждое её движение на льду, каждый изгиб тела, обтянутого тренировочным костюмом, излучали такую мощную, первобытную сексуальность, что жесткое, казалось, давно зацементированное мужское начало Крылатова отозвалось мгновенно. Внизу живота завязался тугой, горячий узел. В нем проснулись глухие, хищные, чисто плотские желания, которые он доселе успешно подавлял. Эта женщина принадлежала ему по документам. Но сейчас он захотел, чтобы она принадлежала ему по праву сильного.

***

Когда они вышли на паркинг у главного входа, воздух казался душным. Света и Николай уже направлялись к машине, на которой приехали. Алексей Петрович подошел к своей машине, открыл дверцу и, не оборачиваясь, сухо, почти приказным тоном бросил в пространство:

— Ева, садись ко мне.

В его глухом, изменившемся голосе прозвучало то, чему невозможно было не подчиниться — и чему нельзя было отказать.

В салоне представительского автомобиля пахло дорогой кожей, парфюмом с нотами табака и сандала и тем звенящим, опасным электричеством, от которого волоски на коже встают дыбом.

Алексей Петрович завел мощный двигатель, но машина осталась стоять на паркинге. Он молча повернулся корпусом к Еве. Девушка сидела неподвижно, уставившись в боковое стекло. За окном в желтом, мертвенном свете уличного фонаря кружились мелкие, колючие снежинки. Весна в этом году опаздывала — уже апрель, а зима всё никак не хотела отпускать город, словно отражая то, что происходило у Евы в душе. Задумавшись, погруженная в свои незатихающие раны, она не замечала, что мужчина уже несколько минут беззастенчиво, жадно изучает её лицо, шею, линию губ.

Да уж… зацепила. Зацепила не по-детски, — думал Крылатов, чувствуя, как внутри него ворочается тяжелый, темный зверь. В свои сорок пять лет он, умудренный опытом жесткий циник, сейчас с трудом сдерживал бешено колотящееся сердце, чтобы просто не наброситься на нее. Собственное тело отказывалось подчиняться разуму. Он ведь не святой. Надо было отпустить её с Колей и Светой, отправить от греха подальше на другой машине. Не смог. Не хватило сил выпустить её из поля зрения. Ева, сама того не ведая, обволакивала всё пространство вокруг себя этой мягкой, чувственной, чисто женской энергией, и его тянуло к ней как магнитом. Араб этот… Салман… он, небось, её сутками из постели не выпускал, — промелькнула грязная, обжигающая мысль. Как он вообще смог уйти от нее? Как это возможно — добровольно отказаться от такого сокровища?

— Ты беременна? — его голос прозвучал слишком резко в замкнутом пространстве.

Ева, убаюканная мыслями, не расслышала.

— Ева, ты беременна? — повторил он, и на этот раз в его тоне прорезались властные, хозяйские нотки.

Девушка вздрогнула и медленно повернула к нему голову. Под его пристальным, тяжелым взглядом, который буквально сканировал её, просвечивая насквозь, она густо покраснела и смутилась.

— Да, Алексей Петрович…

— Что будешь делать?

— Что? — Ева на секунду встретилась с ним глазами и внутренне сжалась от испуга.

— С беременностью что решила? — он смотрел на нее не мигая, и в полумраке салона его глаза казались фосфорическими, как у дикого зверя на охоте. — Аборт?

Для него это был, пожалуй, самый важный, переломный вопрос. Он ждал её ответа, затаив дыхание. Если она согласится избавиться от ребенка ради карьеры или фигуры, в нем умрет к ней всякое уважение.

— Нет, — негромко, но с такой гранитной, звенящей твердостью ответила она, что Крылатов даже приподнял брови.

— Почему? Фигура ведь будет ни к черту. Про лед надолго придется забыть.

— Я не могу его убить… — с жаром, почти с обидой воскликнула Ева, защищая еще не родившуюся жизнь. — Это мой ребенок. Моя кровь. И… и Данька будет не один. У него должен быть брат или сестра.

Слава Богу, — мысленно выдохнул Алексей Петрович, и где-то глубоко внутри него разлилось глухое удовлетворение. В отличие от большинства современных девиц её возраста, в этой девочке было то, что он ценил превыше всего — внутренний закон. Святость материнства.