Заложница перемирия

— Барон? — переспросила я, пытаясь унять сердцебиение. — Кот-аристократ?

— Он считает себя хозяином территории. Пришлось признать его статус.

— Ты... признал статус кота?

— Я признаю силу, Ксю. У Барона ее достаточно.

Я рассмеялась. Честное слово, рассмеялась впервые за двое суток, и смех вышел каким-то нервным, срывающимся, но искренним. Кот, который заставил криминального авторитета признать свое превосходство. Это было так нелепо, так... человечно, что все мои защитные стены на мгновение рухнули.

Федор смотрел на меня. И в его взгляде снова появилось что-то, чему я не могла найти название. Что-то теплое, почти... голодное? Но не животное. Другое. Как будто он впервые увидел не заложницу, не дочь врага, не пункт в контракте — а просто меня. Смеющуюся, растрепанную после сна, в мятой пижаме.

— Ты редко смеешься, — сказал он тихо.

— А ты улыбаешься, — парировала я, хотя он, конечно, не улыбался. Но где-то в глубине его стальных глаз мелькнуло что-то, очень похожее на улыбку. — Тоже редко, да?

— Я не улыбаюсь.

— А я не смеюсь.

Мы стояли друг напротив друга — разделенные порогом кухни, утренним солнцем, которое, наконец, пробилось сквозь тучи, и целой пропастью из прошлого, секретов и взаимного недоверия. Но в этот момент, пока рыжий кот терся о мои ноги, а Федор смотрел на меня поверх чашки кофе, что-то неуловимо изменилось.

Трещина. Маленькая, почти незаметная трещина в стене, которую мы оба так старательно возводили.

— Завтрак, — сказал он, отворачиваясь первым. — Через десять минут. Потом экскурсия.

— А если я хочу позавтракать с Бароном?

Он улыбнулся только губами и ушел. Впрочем, Барон тоже развернулся и ушел во двор.

Экскурсия по дому заняла два часа. Федор вел меня по коридорам, комнатам и лестницам, и с каждым шагом я все больше понимала: этот дом — не просто крепость. Это отражение его хозяина. Холодный снаружи, закрытый для посторонних, но внутри — с проблесками чего-то почти уютного. Библиотека с настоящим камином и потертыми креслами. Тренажерный зал, где пахло железом и озоном с улицы. И самое неожиданное — оранжерея на третьем этаже, залитая солнцем, полная зелени и цветов.

— Здесь я провожу время, когда нужно подумать, — сказал он, останавливаясь у папоротника размером с хороший куст. — Растения не задают вопросов.

— А я задаю?

— Ты задаешь правильные вопросы. Это хуже.

Я хмыкнула, проводя пальцем по листу монстеры.

— Знаешь, если бы мне сказали неделю назад, что я буду гулять по оранжерее криминального авторитета и обсуждать с ним вопросы и папоротники, я бы рассмеялась.

— А сейчас?

— А сейчас мне просто страшно. Потому что все это... — я обвела рукой зелень, солнечный свет, кота, который увязался за нами и теперь спал на подоконнике, — слишком похоже на нормальную жизнь. А нормальная жизнь с тобой невозможна.

Он повернулся ко мне. Солнце падало на его лицо, высвечивая детали, которые я не замечала раньше: мелкие морщинки в уголках глаз, тонкий шрам на подбородке, почти незаметный, но все же присутствующий. Следы времени и насилия на лице, которое могло бы быть красивым, если бы не постоянная маска холода.

— Нормальная жизнь со мной возможна, — сказал он медленно, словно взвешивая каждое слово. — Но она будет другой. Не такой, к какой ты привыкла.

— Я ни к чему не привыкла, — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.Опять. — В отцовском доме я была призраком. Меня терпели, но не замечали. Так что не надо думать, что ты оторвал меня от какой-то сказочной жизни.

Он молчал. Долго. Так долго, что я уже решила — разговор окончен, и сейчас он снова закроется в своей раковине. Но потом он сделал шаг ко мне. Один. Всего один, но этого хватило, чтобы воздух между нами стал плотным.

— Твой отец, — сказал он тихо, почти шепотом. — Дурак.

— Это я знаю.

— Он не видел, что у него есть.

— А ты видишь?

Еще один шаг. Теперь нас разделяло меньше метра. Я чувствовала жар его тела, видела, как поднимается и опускается его грудь в такт дыханию, и понимала, что должна отступить. Должна отойти, разорвать этот контакт, напомнить себе, кто он, и кто я.

Но я не двигалась.

— Я вижу, Ксю, — его голос стал еще ниже, с хрипотцой, которая отозвалась вибрацией где-то в моем солнечном сплетении. — Я вижу девушку, которая прячется за острым языком. Которая боится, но не показывает. Которая лепит из глины, потому что только так может контролировать хоть что-то в своей жизни.

Он поднял руку. Медленно, давая мне возможность отстраниться. Его пальцы коснулись пряди волос у виска и заправили ее за ухо. Прикосновение было легким, почти невесомым, но от него по всему телу разлилось тепло — предательское непрошеное, пугающее своей силой.

— Я вижу женщину, которая заслуживает большего, чем быть разменной монетой в чужих играх, — закончил он, и его ладонь задержалась на моей щеке. На секунду. На две. На целую вечность, за которую мое сердце успело пропустить несколько ударов.

А потом он убрал руку. Отступил. И снова стал тем Федором Смолиным, которого боялся весь город — холодным, неприступным, опасным.

— Экскурсия окончена, — сказал он ровным, ничего не выражающим голосом. — Можешь возвращаться в свою комнату. Или остаться здесь, если хочешь.

И ушел.

А я осталась стоять посреди оранжереи, окруженная папоротниками и монстерами, с бешено колотящимся сердцем и одним-единственным желанием догнать его. Догнать и... что? Ударить? Поцеловать? И то, и другое?

— Барон, — прошептала я коту, который лениво приоткрыл один глаз. — Кажется, у меня проблемы.

Кот зевнул и снова уснул. Его мнение было очевидно: сама разбирайся, женщина.

Остаток дня я провела в своей комнате. Достала серую глину, пахнущую землей и чем-то древним, и начала мять ее в руках, разогревая, подготавливая к работе. Это был мой ритуал. Мой способ вернуть контроль, когда мир вокруг рушился.

Глина поддавалась. В отличие от людей, она не лгала, не предавала, не смотрела на меня стальными глазами, от которых подкашивались колени. Она просто была — послушная, теплая, живая в своей податливости.

Я лепила чашку. Простую, без изысков, с толстыми стенками и удобной ручкой. Чашку, из которой хорошо пить кофе холодными утрами, обхватив ладонями и чувствуя, как тепло проникает под кожу.

Чашку для него.

Я поняла это, только когда изделие начало обретать форму. И замерла с комком глины в руках, глядя на то, что получалось.

— Черт, — выдохнула я. — Черт, черт, черт.

Потому что это была не просто чашка. Это было признание. Признание в том, что я думаю о нем. Что я хочу сделать ему приятно. Что я — идиотка, которая влюбляется в своего тюремщика через двое суток после прибытия в тюрьму.

Я с силой смяла глину в бесформенный комок и швырнула его обратно в коробку. Потом встала, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу.

Внизу, на заднем дворе, Федор разговаривал с охранником. Без пиджака, в той же белой футболке, которая так предательски обтягивала его плечи. Он что-то объяснял, жестикулируя — скупо, экономно, как и все, что он делал. А потом вдруг поднял голову и посмотрел прямо на мое окно.