Адвокаты

Марья посмотрела на него сквозь полуопущенные ресницы. Алкоголь сделал своё дело: её обычная броня — цинизм, ирония, юридические крючки — истончилась до состояния папиросной бумаги. Под ней обнаружилось что-то другое. Что-то тёплое, пульсирующее и отчаянно любопытное.

— Мои условия, Петр, таковы, — она наклонилась вперёд, так что их лица оказались в опасной близости. — Никаких визиток, никаких «а давайте как-нибудь выпьем кофе». Эта ночь. Только эта ночь. Завтра мы делаем вид, что ничего не было. Ты идёшь своей дорогой, я — своей. Море взяло, море вернуло. Идёт?

Он смотрел на неё молча. Долго. Так долго, что у неё начало сосать под ложечкой от мысли, что она всё испортила, что он сейчас встанет и уйдёт, оставив её одну с тремя коктейлями и чувством глубочайшего идиотизма.

А потом он сказал:

— Идёт. Но с одной поправкой.

— Слушаю.

— Ты не будешь устанавливать правила в постели, — его голос упал до низкого, бархатистого регистра, от которого у Марьи по позвоночнику пробежала дрожь. — Ты десять лет устанавливала правила в залах суда, в переговорных, в офисах. Сегодня ночью ты не юрист. Ты просто женщина. В моей постели. И правила устанавливаю я.

У Марьи пересохло во рту. Она открыла рот, чтобы возразить — это было рефлексом, таким же естественным, как дыхание, — но слова застряли где-то в горле, потому что его ладонь легла на её колено. Тяжёлая, тёплая, уверенная.

— Это не обсуждается, Марья, — сказал он тихо. — Ты можешь сказать «нет». Прямо сейчас. Я встану, оплачу по счёту и уйду в свой номер. И мы больше никогда не увидимся. Это твой выбор. Но если ты скажешь «да», то до рассвета ты моя. Полностью. Без оговорок и дополнительных соглашений.

Её сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Где-то в глубине сознания тоненький голосок — голосок той самой Марьи Ивановны, которая носила костюмы Max Mara и выигрывала дела на миллионы, — пытался докричаться до неё: «Ты с ума сошла! Ты не знаешь этого человека! У тебя завтра массаж в одиннадцать!»

Она посмотрела в его серые глаза. В них не было насмешки. Только спокойная, абсолютная уверенность мужчины, который знает, чего хочет, и привык это получать.

— Да, — сказала она. И сама удивилась, как легко это слово слетело с губ.

Он кивнул — коротко, по-деловому, словно они только что заключили сделку, — и подозвал бармена.

— Запишите на мой номер. 407.

Бармен, который за вечер стал свидетелем эволюции их отношений от «кто вы такой» до «пойдём в номер», понимающе кивнул и даже, кажется, подмигнул Марье. Или ей показалось.

Петр встал, протянул ей руку. Она вложила свою ладонь в его — и мир слегка качнулся. То ли от алкоголя, то ли от предвкушения.

— Туфли, — вспомнила она, оглядываясь на босоножки, сиротливо валяющиеся под стойкой.

— Оставь. Всё равно они тебе не понадобятся.

Он наклонился, подхватил её под колени и за плечи — и поднял на руки, как пушинку. Марья ахнула, инстинктивно обхватив его шею.

— Ты что делаешь?!

— Устанавливаю правила, — ответил он, шагая по направлению к корпусу с номерами люкс. — Правило первое: сегодня ты не ходишь сама. Тебя носят.

— Я тяжёлая!

— Ты в моих руках. Я решаю, тяжёлая ты или нет. Правило второе: ты не споришь с правилом первым.

Марья фыркнула, но спорить не стала. Во-первых, её несло на руках по тёплому ночному воздуху, пахнущему морем и олеандром, и это было до абсурда приятно. Во-вторых, его руки держали её так уверенно, словно он всю жизнь только и делал, что носил на руках дерзких юристов. В-третьих, ей было любопытно, что будет дальше.

Номер 407 оказался в том же крыле, что и её собственный, только на этаж выше. Петр открыл дверь ключ-картой (как он умудрился сделать это, не опуская её, осталось загадкой), вошёл внутрь и ногой захлопнул дверь.

Внутри было темно, только лунный свет лился сквозь панорамные окна, заливая комнату серебром. Та же планировка, что у неё: огромная кровать, балкон с видом на море, приглушённый шум волн за стеклом. Но что-то было иначе. Может быть, запах — его запах, смесь дорогого парфюма, виски и чего-то ещё, тёплого и мужского.

Он опустил её на кровать. Не бросил, не уронил — именно опустил, бережно, но твёрдо, словно ставил точку в каком-то важном документе. Марья откинулась на спину, глядя на него снизу вверх. Он стоял над ней, заслоняя лунный свет, и его лицо было в тени, но глаза — глаза горели, как у волка в ночном лесу.

— Правило третье, — сказал он, расстёгивая пуговицы на своей белой рубашке. Медленно. Очень медленно. — Ты не прикасаешься ко мне, пока я не разрешу.

— А если я захочу?

— О, ты захочешь, — он скинул рубашку на пол, и Марья забыла, как дышать.

В лунном свете его торс казался высеченным из мрамора. Широкие плечи, рельефная грудь, покрытая светлыми волосками, убегающая вниз дорожка, исчезающая под поясом брюк. Ни грамма лишнего жира. Только сухая, опасная сила, прикрытая загорелой кожей.

— Ты захочешь, — повторил он, наклоняясь и упираясь руками в кровать по обе стороны от её головы. — Но будешь ждать. Потому что я так сказал.

Его лицо оказалось в сантиметрах от её. Она чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, с лёгким привкусом виски.

— Это пытка, — прошептала она.

— Это предвкушение, — поправил он. — Адвокаты умеют ждать. Мы ждём решения суда месяцами. Неужели ты не можешь подождать несколько минут?

— Я не адвокат сегодня ночью. Ты сам сказал.

— Верно, — его губы изогнулись в улыбке. — Тогда просто доверься мне.

Он поцеловал её.

Не так, как она ожидала. Не грубо, не жадно, не сметая все преграды. Он поцеловал её медленно, пробуя на вкус, словно дорогое вино, которое нужно распробовать, прежде чем сделать глоток. Его губы были твёрдыми, но двигались мягко, исследуя её рот с дотошностью юриста, изучающего важный документ. Его язык коснулся её языка — легко, дразняще — и отступил, оставляя её дрожащей и жаждущей большего.

— Сладкая, — прошептал он, отстраняясь на миллиметр. — Как та «Пина Колада», которую ты не хотела заказывать.

— Я передумала насчёт неё.

— Я знаю. Ты передумаешь насчёт многого этой ночью.

Его рука легла на её бедро, сжала сквозь тонкую ткань платья. Потом скользнула выше, к талии, к рёбрам, заставляя её выгнуться навстречу. Пальцы нащупали застёжку платья — молнию на боку — и потянули вниз с той же уверенностью, с какой он открывал дверь ключ-картой.

— Поднимись, — скомандовал он.

Она послушалась, приподнялась на локтях. Он стянул платье с её плеч, с бёдер, с ног — одним плавным движением, словно разворачивал подарок, который ждал слишком долго. Ткань соскользнула на пол, и Марья осталась лежать перед ним в одном кружевном белье. Она всегда носила кружева. На всякий случай. На случай, если придётся кого-то морально уничтожить и захочется чувствовать себя при этом соблазнительной.

— Кружевное, — прокомментировал он, и в его голосе послышалось одобрение. — Ты носишь его под теми строгими костюмами, в которых ходишь в суд?

Она рассмеялась, но смех оборвался, когда его пальцы коснулись её живота — легко, едва ощутимо, словно он рисовал на её коже невидимые узоры. От его прикосновений по телу разбегались мурашки, и она чувствовала, как напрягаются соски под кружевом бюстгальтера.

— Ты дрожишь, — заметил он, наклонился и поцеловал её в ложбинку между ключицами, туда, где бешено бился пульс. — Ты дрожишь потому что боишься, что тебе понравится не контролировать.

Марья закрыла глаза. Попадание. Опять. Этот мужчина читал её, как открытую книгу, написанную крупным шрифтом и с картинками.

— Я не боюсь, — сказала она упрямо.

— Боишься, — его губы скользнули ниже, к краю кружевной чашечки. — И это нормально. Ты сколько там говорила? Десять лет была сильной. Позволь себе одну ночь быть слабой. Обещаю, я не сломаю. Я только... согну.

Его зубы прихватили край кружева и потянули вниз, освобождая её грудь. Она ахнула, когда прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи, и тут же его рот накрыл сосок — горячий, влажный, требовательный. Он не был нежным. Он был голодным. Его язык кружил, посасывал, прикусывал, и каждое движение отзывалось электрическим разрядом где-то глубоко внизу живота.

— Петр... — выдохнула она, вцепляясь пальцами в простыни, потому что помнила правило номер три: не прикасаться, пока он не разрешит.

— Что? — он поднял голову, и его серые глаза в лунном свете казались почти чёрными. — Хочешь что-то сказать?

— Я хочу... прикоснуться к тебе.

— Нет.

— Петр!

— Не-ет, — повторил он, возвращаясь к её груди, но теперь уделяя внимание второй. — Ты ждёшь. Ты учишься ждать. Это полезный навык для женщины, которая привыкла получать всё по первому требованию.

— Я не...

— Ты да, — его рука легла на её живот, поглаживая, успокаивая, а потом скользнула ниже, к кружевному краю трусиков. — Ты привыкла, что мир вращается вокруг тебя. Что клиенты трепещут, оппоненты сдаются, судьи выносят решения в твою пользу. Но сегодня ночью мир вращается вокруг меня. И ты будешь вращаться вместе с ним.

Его пальцы скользнули под кружево, и Марья забыла все возражения, которые вертелись на языке. Он касался её, и она уже была влажной, горячей, отчаянно жаждущей. Один палец, потом второй — медленно, дразняще, заполняя её ровно настолько, чтобы свести с ума, но недостаточно, чтобы дать освобождение.

— Ты уже готова, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание обожгло кожу. — Ты была готова ещё там, в баре, когда скинула туфли. Ты была готова, когда позволила мне заказать за тебя напиток. Ты была готова, когда сказала «да».

Она стонала, извиваясь под его пальцами, но он не ускорялся. Его движения оставались медленными, размеренными, мучительно точными — словно он изучал её тело с той же дотошностью, с какой изучал материалы дела перед процессом.

— Пожалуйста, — выдохнула она, ненавидя себя за эту мольбу и одновременно упиваясь ею.

— Что «пожалуйста»?

— Пожалуйста... быстрее. Или сильнее. Или... что-нибудь.

— Что-нибудь, — повторил он с усмешкой. — Какая точная юридическая формулировка. «Истец просит что-нибудь». Суд отклоняет ходатайство ввиду неконкретности.

Он убрал пальцы, и Марья чуть не закричала от разочарования. Но прежде чем она успела выразить протест, он стянул с неё трусики — одним резким движением, от которого кружево жалобно треснуло.

— Эй! — возмутилась она. — Это La Perla!

— Я куплю тебе новые, — пообещал он, расстёгивая ремень на брюках. — А теперь замолчи и смотри на меня.

Она смотрела. Как он сбрасывает брюки, боксеры — всё одним движением, нетерпеливым, почти злым. Как встаёт перед ней в полный рост, залитый лунным светом, и она, наконец. видит его целиком. И от этого зрелища у неё перехватывает дыхание. Он был... впечатляющим. Во всех смыслах.

— Правило четвёртое, — сказал он, опускаясь на кровать и нависая над ней. — Ты не отводишь взгляд. Ты смотришь на меня. Всё время. Я хочу видеть твои глаза, когда буду внутри тебя.

Она кивнула, не в силах говорить. Его колени раздвинули её бёдра, и она почувствовала его — горячего, твёрдого, требовательного — у самого входа.

— Последний шанс сказать «нет», — прошептал он, замерев на мгновение. — После этого я не остановлюсь, пока ты не будешь кричать моё имя так громко, что на ресепшене вызовут охрану.

— Я не скажу «нет», — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Я хочу этого. Хочу тебя. С того самого момента, как ты посмел заказать мне «Белый русский».

Он улыбнулся — хищно, торжествующе — и вошёл в неё. Одним глубоким, сильным толчком, заполняя её до предела, до дрожи в коленях, до звёзд перед глазами. Марья вскрикнула, выгнулась дугой, вцепляясь в простыни, потому что помнила — нельзя прикасаться, — и мир сузился до одной точки: до места, где их тела соединились.

— Смотри на меня, — приказал он, начиная двигаться. Медленно. Ритмично. С той же сокрушительной уверенностью, с какой он делал всё в этой жизни. — Глаза. Не закрывай.

Она смотрела. В его серые глаза, потемневшие до цвета грозовой бури. В его лицо, напряжённое от сдерживаемой страсти. В его губы, приоткрытые, шепчущие что-то — то ли её имя, то ли ругательства, то ли молитву.

Он двигался в ней, и каждое движение отзывалось волной жара, растекающейся от низа живота к кончикам пальцев. Он брал её — не грубо, но властно, не оставляя сомнений в том, кто здесь главный. И она отдавалась — не пассивно, но податливо, встречая каждый толчок движением бёдер, подстраиваясь под его ритм, как опытный танцор под музыку.

— Хорошая девочка, — прошептал он, и от этих слов у неё внутри всё сжалось. — Моя хорошая, послушная девочка. Кто бы мог подумать, что Марья Ивановна Лисицина умеет быть послушной.

— Только сегодня, — выдохнула она, с трудом ворочая языком. — Только с тобой.

— Только со мной, — согласился он, ускоряя темп. — И только сегодня. А завтра ты снова станешь стервой в суде. Но сегодня... сегодня ты моя.

Его рука скользнула между их телами, нашла её клитор — чувствительный, набухший, отчаянно жаждущий прикосновения — и надавила. Марья закричала. Громко. Так громко, что, наверное, действительно переполошила половину отеля.

Оргазм накрыл её, как цунами — внезапно, сокрушительно, сметая все мысли, все страхи, всю многолетнюю броню. Она содрогалась под ним, впиваясь ногтями в простыни — и чувствовала, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него, вытягивая его собственное освобождение.

Он кончил через несколько секунд после неё — с низким, гортанным стоном, уткнувшись лицом в её шею. Его тело содрогнулось, напряглось и обмякло, придавливая её к матрасу своей тяжестью.

Несколько минут они лежали молча, восстанавливая дыхание. Потом он скатился с неё, лёг рядом и притянул её к себе, укладывая её голову на своё плечо.

— Правило пятое, — пробормотал он сонно, гладя её по волосам. — После секса ты спишь в моих объятиях. Без вариантов.

— А если я храплю?

— Тогда я подам на тебя в суд за нарушение закона о тишине.

Она фыркнула, устраиваясь поудобнее.

— Знаешь, Петр, ты самый невероятный мужчина из всех, кого я встречала.

— Знаю, — он поцеловал её в макушку. — И именно поэтому ты здесь. Потому что тебе нужен кто-то, кто не будет прогибаться под тебя. Кто-то, кто заставит тебя прогнуться самой.

Она хотела возразить, но глаза уже закрывались. Тёплая, сытая, удовлетворённая — она проваливалась в сон, чувствуя, как его пальцы лениво перебирают её волосы.

Где-то вдалеке шумели волны. Луна медленно плыла по небу. А в номере отеля двое юристов, которые поклялись забыть друг друга к утру, спали в объятиях.

Глава 3.

Солнце в Бодруме, как выяснила Марья Ивановна Лисицина на второе утро своего отпуска, обладает уникальной способностью — оно умеет светить прямо в глаза, даже если ты спишь в номере с плотно задернутыми шторами. Каким-то непостижимым образом один-единственный луч, тонкий, как лезвие скальпеля, нашел щель между портьерами, пересек комнату и уперся точно в её веки.

Она застонала и попыталась перевернуться на другой бок, но что-то тяжелое и теплое придавило её к матрасу, не давая пошевелиться.

Что-то. Или кто-то.

Память вернулась рывками, как показания недобросовестного свидетеля: бар, «Пина Колада», «я устанавливаю правила», его руки на её теле, его голос — «смотри на меня», и потом — темнота, заполненная запахом моря, виски и мужчины.

Марья резко открыла глаза.

Петр лежал рядом, подперев голову рукой, и смотрел на неё с выражением сытого хищника, который только что доел антилопу и теперь размышляет, не заказать ли десерт. Его русые волосы были в художественном беспорядке, на щеках пробивалась легкая щетина, а серые глаза в утреннем свете казались почти прозрачными, как вода в горном озере.

— Доброе утро, Марья Ивановна, — произнес он низким, чуть хрипловатым голосом, в котором еще слышались отголоски сна. — Как спалось?