527 дней под парусами или к югу от тридцатого меридиана

Лазарев нахмурился, но промолчал.

— Более того, — Беллинсгаузен сделал паузу, — я получил известие от господина Тиллезиуса. Вы, возможно, помните, я говорил о нём — известный естествоиспытатель, участник экспедиции Крузенштерна. Я очень надеялся, что он согласится. Увы. Он уже дал слово другой экспедиции — русской, но идущей на Север. Так что и здесь мы остаёмся без поддержки.

Наступила тяжёлая тишина. Все понимали, что это значит: научная часть экспедиции ложится на плечи моряков, которые, при всём уважении, учёными не были.

— Фаддей Фаддеевич, — подал голос Лазарев, — может, попытаться ещё кого-то найти? Здесь, в Копенгагене, наверняка есть толковые люди. Или в Лондоне, куда мы дальше пойдём?

— Я уже разослал запросы, — кивнул Беллинсгаузен. — Но, Михаил Петрович, вы должны понимать: настоящее плавание — не круиз по Средиземному морю. Мы идём в Южный океан, во льды. Охотников рисковать жизнью ради науки немного. Особенно среди тех, кто привык к комфорту университетских библиотек.

Он обвёл взглядом присутствующих.

— Так что, господа, готовьтесь. Всё, что мы увидим, всё, что встретим, — мы должны будем описать сами. Зарисовать, измерить, сохранить. Это наш долг перед государем и перед наукой.

Глаза Беллинсгаузена остановились на Галкине.

— Алексей Андреевич, вы, как человек с медицинским образованием, ближе всех к естественным наукам. Я вынужден просить вас взять на себя труд по описанию животного мира. Я понимаю, что это не ваша прямая обязанность, но...

— Я понимаю, ваше высокоблагородие, — перебил Галкин неожиданно для самого себя. И добавил, вспомнив сегодняшнюю сцену в харчевне: — Не для того мы шли через пол-Европы, чтобы немцы над нами смеялись. Что-нибудь придумаем.

Беллинсгаузен удивлённо поднял бровь, но ничего не сказал. Лазарев же посмотрел на своего доктора с новым, одобрительным интересом.

***

Поздно вечером Лазарев зашёл в каюту Галкина. Тот сидел за столом, делая какие-то записи в дневнике, и при появлении капитана поднял голову.

— Не спится, Алексей Андреевич?

— Думаю, — Галкин кивнул на бумаги. — Пытаюсь сообразить, как я буду описывать животных, если ни черта в них не понимаю. Медицина — это одно, а зоология... Это ж целая наука.

Лазарев усмехнулся, присел на край рундука.

— А вы не думайте. Вы делайте. Будет зверь — смотрите, да записывайте. Фому в помощь возьмите, он в этом деле собаку съел. В прямом смысле, — капитан улыбнулся своей шутке. — А книги... В Лондоне, говорят, хорошие книжные лавки есть. Купим всё, что нужно, благо, казна экспедиционная позволяет.

— Спасибо, Михаил Петрович, — искренне сказал Галкин.

— Не за что, — Лазарев поднялся. — И ещё, Алексей Андреевич... То, что вы сегодня в городе сказали... про немцев. Мне донесли.

Галкин покраснел. Он надеялся, что этот эпизод останется между ним, Завалишиным и Фомой.

— Нехорошо вышло, — пробормотал он. — Не сдержался.

— Хорошо вышло, — неожиданно возразил Лазарев. — Очень хорошо. Значит, не только аптекарь вы, но и русский человек. А нам в этом плавании, — он помолчал, — русские люди ох как нужны. Спокойной ночи, доктор.

Лазарев вышел. Галкин ещё долго сидел, глядя на огонёк лампады, и думал о том, что этот суровый капитан, кажется, начинает ему нравиться. И о том, что завтра — в Лондон. А там, глядишь, и до настоящих приключений недалеко. Где-то на палубе матросы затянули песню. Грустную, бесконечную, русскую. И от этой песни на душе у Алексея стало вдруг спокойно и тепло, словно он был не за тысячи вёрст от дома, а где-то очень близко.

Глава 3: Туманный Альбион

"По вольным улицам брожу,

У вольной издавна реки.

На всех я лицах нахожу

Печать бессилья и тоски.

Мужская брань, и женский стон,

И плач испуганных детей

В моих ушах звучат, как звон

Законом созданных цепей.

Здесь трубочистов юных крики

Пугают сумрачный собор,

И кровь солдата-горемыки

Течет на королевский двор.

А от проклятий и угроз

Девчонки в закоулках мрачных

Чернеют капли детских слез

И катафалки новобрачных."

Уильям Блейк. Перевод С.Я. Маршака

От Копенгагена до Лондона переход занял пять дней, и эти пять дней стали для Галкина временем лихорадочной подготовки. Он достал из сундука все свои медицинские записи, перечитал учебники по анатомии (авось пригодится, если звери устроены не слишком отлично от людей) и даже раздобыл у Лазарева потрёпанный томик Бюффона8[1] на французском, который тот возил с собой ещё с прошлого плавания.

— Держите, доктор, — сказал капитан, протягивая книгу. — Тут про животных написано. Правда, старовато, но для начала сгодится. А в Лондоне купим что-нибудь посвежее.

Фома, видя такие приготовления, только крякал и почёсывал затылок:

— Ваше благородье, вы бы лучше на деле учились, чем по книжкам. Вот придём в Лондон, я вам зверюгу какую-никакую раздобуду — хоть на рынке, хоть у местных рыбаков, — и начнём пробовать. Руками-то оно быстрее доходит.

Галкин подозревал, что Фома прав, но от одной мысли, что придётся «пробовать руками» неизвестно что, ему становилось не по себе.

Лондон встретил их туманом, густым, жёлтым, липким, он окутал Темзу так плотно, что «Восток» и «Мирный» едва различали друг друга, стоя на якоре в паре кабельтовых. Галкин вышел на палубу и не увидел даже фок-мачты — всё скрылось в этой ватной мгле, от которой першило в горле и слезились глаза.

— Английская погода, — раздался голос Лазарева откуда-то справа. — Люблю эту страну, уважаю этот народ, но погода у них — хуже не придумаешь. Вы, доктор, когда на берег пойдёте, платком нос завяжите. А лучше — два платка. Здесь туман не просто сырой, он, говорят, от каменного угля, так что и вовсе вредный.

Галкин чихнул и согласился, что предосторожность не помешает.

На берег сошли только к обеду, когда туман чуть рассеялся, явив миру громаду Лондона — города, который поражал воображение даже сквозь пелену. Кирпичные стены, чёрные от копоти, бесчисленные трубы, изрыгавшие дым, мосты, нависающие над рекой, и тысячи людей — лодочников, матросов, джентльменов в цилиндрах, оборванцев в лохмотьях.

Галкин, Завалишин и Фома (которого Лазарев снова отрядил для подмоги) направились в книжную лавку, указанную капитаном на карте. Лавка нашлась не сразу — пришлось плутать по узким улочкам, где пахло рыбой, дёгтем и ещё чем-то кислым, и то и дело уворачиваться от проезжающих экипажей.

— Ну и Вавилон, — восхищённо бормотал Фома, вертя головой. — У нас в Сибири тайга, а тут тайга из людей. И все бегут, спешат, словно за ними черти гонятся.

— Это торговля, Фома, — назидательно пояснил Завалишин, который в Лондоне бывал и потому чувствовал себя бывалым путешественником. — Здесь каждая минута денег стоит.

Книжная лавка оказалась маленькой, тёмной, заваленной фолиантами до потолка. Старик-продавец в очках на кончике носа подозрительно оглядел вошедших, но, услышав чистый французский Галкина (английский Алексей знал плохо), оживился и закивал:

— О, мсье из Франции? Или, позвольте угадать, из России? Я слышал, на рейде стоят русские военные корабли.

— Из России, — подтвердил Галкин. — Мне нужны книги по зоологии. По естественной истории. Всё, что у вас есть о животных южных морей. И, если можно, по таксидермии — как делать чучела и сохранять образцы.

Старик оживился ещё больше. Через полчаса Галкин вышел из лавки с целым ворохом книг, за которые пришлось выложить круглую сумму, но Лазарев сказал — казна оплатит, не жалеть.

Были тут и «Естественная история» Бюффона на французском, издание в двадцати томах (только первые три, но и то хлеб), и «Путешествие на «Бигле»9[1] с описаниями животных, и даже какой-то практический справочник для китобоев с картинками, как разделывать туши.

— Богато, — крякнул Фома, взваливая книги на плечи. — Теперь учёность пойдёт.

***

Вечером того же дня Лазарев пришёл к Галкину с новостью.

— Алексей Андреевич, собирайтесь. Идём со мной.

— Куда, Михаил Петрович?

— В гости. К одному любопытному человеку. Фаддей Фаддеевич меня просил навести справки о том, что ждёт нас на юге. Кто, как не англичане, должны знать об этом лучше всех? У них тут есть китобои, которые доходят до самого льда.

Лазарев был в парадном мундире, гладко выбрит и пах одеколоном. Галкин вздохнул, привёл себя в порядок и последовал за капитаном.

Дом, куда они пришли, стоял в Гринвиче, неподалёку от знаменитой обсерватории. Двухэтажный, кирпичный, с ухоженным палисадником и медной табличкой на двери: «Уильям Саммер, капитан дальнего плавания».

Дверь открыл сам хозяин — сухой старик с лицом, выдубленным всеми ветрами Атлантики, и глазами, которые, казалось, видели слишком многое, чтобы чему-то удивляться. Он говорил с лёгким шотландским акцентом, но чисто, и сразу же пригласил гостей в гостиную.

— Капитан Лазарев? Слышал о вас, сэр. Вы, я слышал, ходили с Крузенштерном, «Суворов», Тихий океан, открытие острова. Похвально, очень похвально. А это ваш доктор?

— Штаб-лекарь Галкин, — представился Алексей.

— Медик? Идёте в Южный океан? — Саммер окинул его быстрым, цепким взглядом. — Что ж, вам там пригодится ваше искусство. Цинга, холод, травмы... Льды, сэр, не прощают ошибок.

Он разлил по стаканам виски — густой, пахнущий торфом — и пригласил садиться.

— Вы хотели знать, что там, на юге? — начал Саммер без предисловий. — Я скажу вам, что я знаю. И чего не знаю — тоже скажу. Ходить вокруг да около в нашем деле не принято.

Он сделал глоток и продолжил:

— Я трижды обходил мыс Горн. Дважды доходил до Южных Сандвичевых островов. Льды, сэр, — это самое страшное, что есть в океане. Шторм можно переждать, волну можно оседлать, но лёд... Лёд не дышит. Он просто есть. Он стоит на пути, и если ты не можешь его обойти — ты умрёшь.

— Вы видели землю? — спросил Лазарев напрямую. — Землю за льдами?

Смит помолчал, глядя в свой стакан.

— Я видел странные вещи, сэр. Однажды, в пятьдесят пятом градусе, мы шли сквозь туман. Туман стоял такой, что не видно было и собственного бушприта. И вдруг — прямо по курсу — появилась гора. Чёрная, скалистая, с белой шапкой. Мы шли на неё, сэр, шли целый час. А потом... потом она исчезла. Растаяла в тумане. Матросы до сих пор клянутся, что видели землю. А я не знаю. Может, это был мираж. Может, айсберг, похожий на скалу. А может... — он развёл руками, — может, там и вправду что-то есть.

— Капитан Кук, — осторожно напомнил Лазарев, — писал, что если земля и существует, то она недоступна. Льды не пускают.

— Кук, — Смит усмехнулся. — Великий мореплаватель, спору нет. Но он не был там, где были мы. Он прошёл южнее, чем кто-либо, но он искал землю в хорошую погоду. А мы... искали китов. И мы заходили в такие щели между льдами, куда Кук побоялся бы сунуться. Я вам вот что скажу, капитан-лейтенант. Если земля там есть — её надо искать не там, где чисто, а там, где льды расходятся. Где течение и ветер открывают проход. Это игра в удачу, сэр. Чистая игра.

Галкин слушал, затаив дыхание. Этот старый моряк говорил о том же, о чём они мечтали, — о Неведомой Южной Земле. Но в его словах не было уверенности. Было знание опасности, уважение к океану и — надежда.

— А животные? — спросил он, пользуясь паузой. — Тюлени, киты, птицы? Что вы о них знаете?

Смит повернулся к нему, и в глазах старика зажглось что-то тёплое.

— А вот это, молодой человек, самое интересное. Там, на юге, животные не боятся человека. Они не знают, что человек — это опасно. Тюлени подпускают вплотную, птицы садятся на мачты. Я видел китов, каких не видел никто, — белых, сэр, белых как снег. Или это снег отражался в воде — не знаю. Но одно скажу: если вы любите науку, вы там налюбуетесь вдоволь. Только, — он поднял палец, — не увлекайтесь. Море забирает тех, кто забывает, что оно опасно.

***

Возвращались на корабль поздно. Туман рассеялся, и Лондон предстал во всей своей вечерней красе — тысячи огней отражались в тёмной воде Темзы, где-то играла музыка и смеялись женщины.

— Что скажете, доктор? — спросил Лазарев, когда их шлюпка заскользила к «Мирному».

— Скажу, что мы идём в неизвестность, — честно ответил Галкин. — И что от этого... захватывает дух.

Лазарев усмехнулся.

— Это правильно. Тот, кого неизвестность не волнует, моряком быть не может. Но запомните, Алексей Андреевич, что сказал этот старик: море забирает забывчивых. Будем помнить — и вернёмся.

***

Утром следующего дня «Восток» и «Мирный» покинули Лондон. Впереди был Атлантический океан, экватор, Бразилия и Юг.

Галкин стоял на палубе и смотрел, как тают в дымке берега Англии. В руках у него был подарок Фомы — маленький нож для разделки, вырезанный из обломка гарпуна и отполированный до блеска.

— На память, ваше благородье, — сказал Фома, вручая подарок. — Чтоб не боялись. С этим ножом я десятки туш разделал, и ничего, цел. И вы справитесь.

Галкин повертел нож в руках, спрятал в карман и пошёл в каюту — читать Бюффона. Наука не ждёт.

Глава 4: Тайна капитана

От Лондона до тропиков — полтора месяца пути, и для Галкина это время стало первой настоящей морской школой.

«Мирный» оказался кораблём хоть и небольшим, но удивительно ладным. Двадцать пушек, семьдесят два человека команды, три мачты, несущие прямые паруса, — шлюп водоизмещением в пятьсот тридцать тонн10[1] строился на Олонецкой верфи как военное судно, но для кругосветного плавания его пришлось переделывать. Подняли борта, усилили крепления, обшили корпус медью — чтобы в тропических водах черви не точили. Лазарев лично следил за каждой мелочью, и теперь Галкин видел плоды его трудов: «Мирный» слушался руля как живой.

— Хороший корабль, — говорил Лазарев, поглаживая полированный планшир, словно крупу любимой лошади. — На «Суворове» я на таком же ходил. Эти шлюпы, Алексей Андреевич, оне хоть и не быстроходные, зато надёжные. А в нашем деле надёжность — первое дело.

«Восток» был побольше — девятьсот тонн, сто семнадцать человек, двадцать восемь пушек. Но, как вскоре выяснилось, у него была беда: корпус оказался слабоват для долгого плавания в тяжёлых льдах. Лазарев хмурился, поглядывая в сторону флагмана, и говорил, что Беллинсгаузену придётся беречь свой корабль пуще собственных глаз.

Жизнь на «Мирном» быстро вошла в колею. Подъём в шесть утра, молитва, завтрак — солонина с сухарями и кружка воды, сдобренной уксусом для предохранения от цинги. Вахты сменяли вахты, матросы драили палубу, чинили такелаж, учились стрелять из пушек по бочкам. Лазарев требовал, чтобы команда была готова ко всему.

Галкин лечил порезы, ссадины, изредка — лихорадку. Матросы поначалу дичились «дохтура», но Фома быстро раструбил по всему кораблю, что свой человек, и отношение переменилось. К тому же Галкин не брезговал приходить в кубрик, сидеть на рундуках, слушать бесконечные рассказы о домах, оставленных жёнах, невест, матерей.

Особенно привязался к нему молодой матрос Никита Шмелёв — семнадцати лет от роду, попавший на флот по рекрутскому набору из ярославских крестьян. Это был кудрявый светловолосый парень с тонкими, почти детскими чертами лица, тихий, работящий. Но с первого же дня он стал сохнуть на глазах: тоска по дому съедала его изнутри. Галкин подолгу разговаривал с ним, поил настойкой хины (для бодрости, говорил он, хоть и сам знал, что от отчаяния лекарства нет), и понемногу Никита оттаял.

— Спасибо вам, ваше благородье, — шептал он, принимая очередную порцию «лекарства». — А то я думал, помру здесь, на этой воде. А вы... ну просто вытащили меня.

Галкин отмахивался, но на душе становилось тепло.

***

В конце августа подошли к Тенерифе. Остров возник из океана внезапно — огромной горой, уходящей вершиной в облака. Пик Тейде, объяснил Лазарев, вулкан. Высота — три с половиной тысячи саженей, если по-нашему. Галкин смотрел и не верил глазам: зелень, пальмы, белые домики на склонах — после двух недель однообразной воды это казалось чудом.

На берег сошли ненадолго — пополнить запасы воды и свежей провизии. Купили фруктов, овощей, вина (для офицерского стола). Галкин жадно вдыхал запах земли, травы и цветов, словом, всего того, чего был лишён в море. Лазарев разрешил команде небольшую гулянку, но строго-настрого приказал не пьянеть, а к ночи вернуться.

— Здесь испанцы, — пояснил он Галкину. — Народ гордый, с ними надо ухо держать востро. Чуть что — сразу в штыки. А нам ссоры не нужны.

Вернулись все целыми, хотя Фома приволок на борт какую-то диковинную птицу в клетке — зелёного попугая с жёлтой головой.

— Для науки, ваше благородье, — пояснил он, протягивая клетку обалдевшему Галкину. — Будете изучать. Я его у одного португальца выменял за полкружки рома.

Попугай оказался на редкость склочным существом и немедленно облаял Лазарева на чистом португальском. Капитан рассмеялся, велел Галкину попугая записать в судовую ведомость как «экспонат номер один» и держать в каюте для поднятия настроения.

Попугая назвали Жоржем — в честь Бюффона.

***

Экватор пересекали в начале октября.

Три дня готовились: матросы шили из парусины чучело Нептуна, красили лица сажей, учили роли. В назначенный час, когда солнце стояло в зените, на палубу влез «морской царь» — ряженый боцман с трезубцем из гарпуна, — и началось священнодействие.

Всех, кто шёл через экватор впервые, макали в бочку с солёной водой, брили деревянной бритвой и осыпали мукой. Галкину тоже досталось — несмотря на офицерское звание, от традиции не освобождали. Он барахтался в бочке, глотал воду, а матросы ржали вокруг и подбадривали криками:

— Давай, ваше благородье! Купайтесь для здоровья!

Фома стоял рядом, держа на плече Жоржа, и попугай орал что-то нечленораздельное, явно присоединяясь к общему веселью.

После экватора началась жара. Солнце пекло немилосердно, смола на палубе плавилась, матросы ходили в одних портах, а офицеры изнывали в мундирах. Галкин раздавал хину, следил, чтобы воду пили с уксусом, и боролся с первыми признаками духоты в трюмах — там, где хранилась солонина, завелись черви. Пришлось перебирать бочки, выкидывать испорченное, а потом проветривать. Лазарев хмурился, но молчал — понимал, что нет в том ничьей вины.

***

К Рио-де-Жанейро подошли в первых числах ноября.

Бухта, открывшаяся глазам, была прекрасна. Голубая вода, зелёные холмы, белые здания, а над всем этим — гора Сахарная Голова, круглая и гладкая, и вправду как гигантский кусок сахара. На рейде стояли десятки кораблей — португальские, английские, французские, американские. Везде сновали лодки, гремели цепи, кричали грузчики.

— Красота, — выдохнул Завалишин, стоя рядом с Галкиным. — Я читал про Рио, но чтоб так...

— Столица Португальской империи, — пояснил подошедший Лазарев. — Король-то их сюда сбежал, когда Наполеон в Лиссабон вошёл11[1]. Так и живут теперь здесь, в тропиках. Говорят, при дворе все в париках, да при шпагах, а за окном обезьяны по пальмам скачут. Он усмехнулся.

— Завтра сходим на берег. Фаддей Фаддеевич будет представляться местным властям, а вы, доктор, займитесь провизией. И, ради бога, присмотрите за командой. В портовых кабаках матросы умеют забывать о дисциплине быстрее, чем мы успеваем сняться с якоря.

***

На берег сошли утром. Рио оглушил, ослепил, одурманил. Галкин никогда не видел такой смеси роскоши и нищеты. Кареты, запряжённые четвёрками лошадей, соседствовали с грязными лачугами на сваях. Дамы в шёлках проходили мимо чернокожих полуголых рабов, тащивших тюки с кофе. В воздухе пахло гнилью, цветами, жареным мясом и потом.

— Вот она, колониальная столица, — буркнул Фома, озираясь по сторонам. — Красиво, аж тошно.

Они закупили провизию — свежее мясо, фрукты, овощи, зелень. Галкин торговался на ломаном португальском, тыкал пальцем в товары, пересчитывал монеты. Фома таскал мешки и косился на местных — особенно на тех, кто был с темной, почти черной кожей, которых, кажется, видел впервые в жизни.

— И что, они так и живут? — шёпотом спросил он, когда мимо провели партию рабов в кандалах. — Как скотина?

— Такова жизнь, Фома, — вздохнул Галкин. — Не нам судить. В России тоже крепостное право, отнюдь не все наши помещики к своим крепостным по-человечески относятся.

Вечером, уставшие, они вернулись на корабль. Лазарев был уже там — хмурый и задумчивый.

— Алексей Андреевич, — окликнул он Галкина, — прошу ко мне в каюту. Разговор есть.

***

В каюте Лазарева, кроме самого капитана, сидел Беллинсгаузен. Галкин удивился — командующий редко покидал «Восток», и его присутствие на «Мирном» означало нечто важное.

— Присаживайтесь, Алексей Андреевич, — кивнул Беллинсгаузен. — Дело есть. Вернее, тайна.

Он развернул на столе лист плотной бумаги — старый, пожелтевший по краям. Галкин увидел карту. Южное полушарие, очертания Америки, Африки, Австралии. И ниже — огромное белое пятно, на котором чьей-то рукой было написано: «Terra Australis Incognita».

Но не это привлекло внимание. К югу от Огненной Земли, там, где на современных картах значился только лёд, на этой карте была нарисована земля. Береговая линия, бухты, мысы. И надпись мелким, бисерным почерком: «Земля, открытая капитаном Гомесом в 1603 году. Последующие плавания не подтвердили существования».

— Откуда это? — выдохнул Галкин.

— Из Лондона, — ответил Беллинсгаузен. — Старый моряк, капитан Саммер, у которого мы были в гостях, передал мне эту карту. Сказал, что она хранилась в его семье лет сто. Его прадед ходил с Гомесом, португальским капитаном на испанской службе. Говорят, Гомес обогнул мыс Горн, попал в шторм, его отнесло далеко на юг — и он увидел берег. Скалистый, чёрный, покрытый снегом.

Лазарев молчал, вглядываясь в карту.

— Но почему об этом никто не знает? — спросил Галкин. — Почему Кук не упоминает Гомеса?

— Потому что Гомес никому не докладывал, — усмехнулся Беллинсгаузен. — Он был контрабандистом, Алексей Андреевич. Вором. Его дело было — возить золото из колоний в обход испанской казны. Открытиями он не интересовался. Но карту составил. И, как видите, она сохранилась.

— Вы верите в это? — прямо спросил Галкин.

Беллинсгаузен помолчал.

— Я верю в то, что земля может существовать. Кук отрицал её наличие, но Кук не мог обыскать весь океан. Он прошёл южнее всех, но море велико. Если Гомес видел берег — значит, он где-то есть.

Он посмотрел на Галкина в упор.

— Я не имею права официально искать землю, обозначенную на старой пиратской карте. Но я имею право идти туда, где, по моим расчётам, может находиться неизведанное. И я пойду туда. А вы, Алексей Андреевич, будете молчать об этом разговоре. До поры до времени. Матросы не должны знать, что мы ищем что-то, кроме льдов. Скажем, что проверяем старые записи Кука. Это безопаснее.

Галкин кивнул. У него пересохло во рту.

— Ещё вот что, — Беллинсгаузен достал из папки ещё один лист. — Это мои личные заметки. Здесь — наблюдения за течениями, ветрами, льдами. Я много лет собирал всё, что писали о Южном океане. Если земля существует, она должна находиться где-то здесь. — Он ткнул пальцем в точку далеко на юге, за семьдесят первым градусом. — Или здесь. Или вообще не существовать. Но мы должны проверить.

Он свернул карты и спрятал в папку.

— Идите, Алексей Андреевич. И помните: тайна есть тайна. Даже Михаилу Петровичу я рассказал об этом только сегодня. Вы — второй.