На сопках Маньчжурии

А на следующий день снова был бой. И опять неудачный.

Сначала, рано утром, поступил приказ привести в боевую готовность двадцать истребителей И-15бис. Но почему-то после взлета первого звена вылет остальных был отменен. И на выполнение задания они пошли одни.

И не вернулись. Над Халхин-Голом их перехватила и сожгла шестёрка самураев. Комэска-три старший лейтенант Иванченко, адъютант эскадрильи старший лейтенант Вознесенский и флаг-штурман эскадрильи лейтенант Чекмарев погибли.

Но это станет известно значительно позднее. А тогда никто ещё ничего не знал. Потому что радио на самолетах не было, а по расчёту времени бензин у них имелся.

Через час после Иванченко, по ранее утвержденному плану, в воздух поднялись сразу две эскадрильи - десять истребителей И-15бис и десять И-16. Не встретив противника, они благополучно сели на свой аэродром.

Однако такое развитие событий майора Куцепалова совершенно не устраивало.

Он должен был отомстить за своих погибших. И реабилитироваться за провал. И доказать самому себе что-то важное.

Доказать не кому-то, а самому себе, что двигатель в то утро не смог завестись, потому что был неисправен, а не потому что ему было очень, очень страшно... Доказать самому себе. Потому что никто, кроме майора Куцепалова, обвинения в трусости майору Куцепалову предъявлять не собирался.

Люди знали, что мотор действительно не завёлся. Зря, что ли техники полдня потом в нём копались.

Но если он сам себе этого не докажет, из армии надо уходить... Или стреляться на хрен! Потому что без армии Куцепалов себя попросту не мыслил. Но трусу в армии, а особенно в авиации не место!

Вот почему сразу после посадки в полк позвонил замначальника штаба бригады капитан Иванищев и передал новый приказ:

- Немедленно вылететь двум эскадрильям в том же составе!

- Эскадрилья И-шестнадцатых к вылету ещё не готова, - ответил Глазыкин.

- Вы - пол - нять! Вылететь одним И-пятнадцать бис, не дожидаясь готовности И-шестнадцатых. Это приказ! За невыполнение пойдете под трибунал! – рявкнул Иванищев.

- Есть! – подчинился комполка.

Потом он пожалеет об этом... Но будет уже слишком поздно.

Эскадрилью Балашева в небо повел помкомполка майор Мягков. Это всё, чем мог тогда помочь комэска-четыре Глазыкин.

- Ты уж там смотри, Павел Афанасьевич! – сказал он Мягкову.

- Не беспокойся, Николай Георгиевич! Прорвемся!

Но они не прорвались...

Потому что на десятку стареньких советских бипланов с неубирающимися шасси навалилось восемнадцать новейших истребителей противника. Ки-двадцать семь были легче И-пятнадцатых, значительно превосходили их, и в скорости, и в скороподъемности, и в маневренности, и в дальности полета. Мало того, все они были оснащены радиостанциями. Одним словом, без поддержки «ишаков» у «бисов» вообще не было никаких шансов.

И, тем не менее, не взирая на двойное превосходство противника в численности, советская эскадрилья вступила в бой. Десять против восемнадцати.

Исход боя был предрешен.

Во время первой же атаки был подожжен самолёт Мягкова. Летчику удалось сорвать пламя в пике, но когда он шёл на бреющем, японский истребитель догнал его и сбил.

В ходе той же атаки был ранен в голову командир эскадрильи капитан Балашев. Он потерял сознание, но почти у самой земли пришёл в себя, сумел выровнять свой изрешеченный истребитель и, обливаясь кровью, с трудом дотянул до аэродрома.

Оставшись без командиров, эскадрилья была рассеяна и уничтожена.

Раненый комэска был единственным, кто сумел вернуться в Тамцаг-Булак.

Противник потерь не имел…

5. Нас извлекут из-под обломков…

Москва, 29 мая 1939 г.

…Лётчик-испытатель Герой Советского Союза майор Кравченко крутанул бочку, зафиксировал самолёт и вошёл в штопор. Мир закружился вокруг его верной «ласточки» в отчаянном вихре вальса. Перед глазами замелькали рулежные дорожки, самолётные стоянки, машины, ангары…

Земля была очень близко. Когда под солнечным сплетением заныло уже совсем невтерпёж, Григорий остановил вращение и плавно взял ручку на себя. Низко просев, его истребитель перешёл в горизонтальный полет на высоте едва ли в десяток метров. Разогнавшись, Кравченко свечой рванулся к Солнцу.

Его руки делали привычную работу, а мысли шли своим чередом. Он давно уже привык к молчаливым беседам сам с собой. От природы весёлый и общительный, Григорий не мог оставаться один, его постоянно окружали люди. Братья, а у него их было четверо, сестры, соседские парубки, товарищи по интернату, курганская комсомолия, техникумовские кореша, друзья-лётчики. Но в небе общаться было не с кем и, летая на истребителях уже восемь лет, он волей-неволей научился разговаривать сам с собой. К своему собеседнику, то, бишь, к самому себе, он при этом обращался уважительно, по имени-отчеству.

«Да, Григорий Пантелеевич, жениться тебе пока рановато. Оно, конечно, можно было бы, однако, лучше погодить…» - перед глазами у него до сих пор стояло безжизненное, мертвое лицо Вали Серовой.

Две недели назад в Кремлевской стене похоронили Полину Осипенко и Анатолия Серова. Урны с прахом были выставлены в Колонном зале Дома Союзов. Два дня и две ночи по Пушкинской улице шли люди. Казалось, что попрощаться со своими любимцами пришла вся страна. У подножия двух постаментов поднялся высокий холм из тысяч букетов, повязанных алыми лентами. Два оркестра, симфонический и духовой, играли без перерыва. Траурные мелодии Бетховена, Шопена, Чайковского рвали душу на части. Даже мужчины едва сдерживали слезы.

Не плакала только Валя Серова. Её мать, ещё какие-то женщины, держали её под руки. Они не отходили от неё ни на шаг, а она стояла, отрешённо глядя прямо перед собой сухими, ничего не видящими глазами и молчала.

«Это было невыносимо…» - скрипнул зубами Григорий

Он как-то сразу сошёлся характером с Анатолием. Они даже внешне были чем-то похожи. Коренастый, плотный русак и такой же крепкий и низенький хохол. И биография у них была почти одинаковая, хотя Анатолий и был на два с половиной года старше. Оба с Урала, оба - отличные спортсмены, оба - комсомольские вожаки. И в авиацию оба пришли по комсомольскому набору. Они даже авиашколу закончили практически одновременно. Правда, Серов учился летать в Оренбурге, в третьей военной школе лётчиков и летнабов, а Григорий – в первой. В знаменитой Каче.

Кравченко завершил мёртвую петлю в той самой точке, с которой начал фигуру, сделал энергичный боевой разворот и перешёл в крутое пике, разгоняясь. Земля приближалась с нарастающей скоростью. Григорий приник к прицелу, имитируя атаку наземной цели.

Судьба свела его с Серовым не сразу, но в армии, а особенно в таком элитном роде войск, как истребительная авиация, как в деревне - все друг друга знают, или, как минимум, имеют общих друзей и знакомых. Сам непревзойдённый пилотажник, Григорий много слышал о серовском звене «воздушных акробатов». Но познакомились они только в тридцать шестом.

И опять всё у них сходилось. Оба - лётчики-испытатели, оба - старшие лейтенанты, по три кубаря в петлицах. Но Кравченко чуть-чуть, но опережал. Он на испытательную работу перешёл раньше и уже успел получить орден. Большая редкость по тем временам, да и сейчас, впрочем, тоже.

Жаль, конечно, что дали ему не настоящий боевой орден Красной Звезды, а всего лишь трудовой «Знак Почёта», которым обычно награждали пастухов и доярок за удои и привесы. Отчего в народе к нему крепко прилепилось прозвище «Весёлые ребята». После появления на экранах одноименной кинокартины.

Но был этот «Знак Почёта» Григорию по-своему дорог. Как знак того, что и командование, и товарищи, оценили молодого пилота по достоинству. А, ведь, чего скрывать, поначалу из-за маленького роста его и в авиашколу-то принимать не хотели.

Кравченко вышел из пике у самой земли, перевернул машину, и пронёсся вниз головой над взлётной полосой на бреющем.

«Принимать они не хотели!» - усмехнулся Григорий. Он тогда заявил в приёмной комиссии, что он тут не погулять вышел, что в авиашколу его направил комсомол, и что принять его надо! А что касается роста, то хоть он у него и невелик, но управлять самолётом позволяет. Если опустить сиденье основного истребителя Красной Армии И-5 до упора, то у него под ногой ещё останется пять сантиметров! Сам специально проверял!

Начальник приёмной комиссии, усмехнулся и сказал:

- Ну, раз, ты так хорошо знаком с истребителями, то, никуда не денешься! А ведь придется нам, товарищи, взять этого боевого хлопца!

А потом судьба снова развела их с Серовым. И опять они получали вести друг о друге через друзей и знакомых.

Анатолий сражался с мятежниками в далёкой Испании. Командовал авиаотрядом, а потом эскадрильей. Сбил пятнадцать самолетов и вернулся на родину с тремя боевыми орденами. Стал Героем Советского Союза, полковником. О нём теперь знала вся страна. Тут он Григория круто обошёл.

Когда Анатолий вернулся в Москву, они и поговорить-то толком даже не успели. Потому что теперь пришла очередь старшего лейтенанта Кравченко убывать в загранкомандировку. Но поехал он не в Испанию. В Испанию ему ехать не хотелось. Как-то не очень хотелось ему идти по проторённому пути.

На другом краю Евразии полыхала не менее кровопролитная война. И там тоже очень нуждались в советских лётчиках-добровольцах. Вот, где можно всех опередить, думал тогда Григорий. Но это оказалось не так. Повоевали до него и там.

Впрочем, вскоре об этих смешных мальчишеских амбициях он позабыл напрочь. А вот своего первого боя ему не позабыть, хотя и боёв, и сбитых самолетов потом было достаточно…

Это произошло чуть больше года назад, двадцать девятого апреля тридцать восьмого года. В день рождения Микадо, японского императора, в небе над Ханькоу.

К городу рвались самурайские бомбардировщики. С обоих сторон в бою участвовало более сотни самолетов.

Когда Григорий набрал высоту, строй бомбардировщиков уже рассыпался.

«Чижи», истребители-бипланы И-15, вступили в бой с истребителями раньше «ласточек», монопланов И-16, и разбили их на мелкие группы. Идущие вслед за ними бомбардировщики не выдержали натиска, стали сбрасывать бомбы, куда попало и на предельных скоростях поворачивать обратно.

Он подошёл к самураю практически вплотную. Огромная туша вражеского бомбардировщика с красными кругами на крыльях закрыла весь прицел. Промахнуться было невозможно. Он и не промахнулся. Бомбовоз загорелся и свалился в штопор.

Потом он сбил ещё один бомбардировщик, но и сам вляпался по самое никуда. Увлекся атакой, и забыл про осмотрительность.

Григорий понял, что по нему стреляют, только когда сквозь гул мотора услышал частую дробь, и всем телом ощутил удары вонзающихся в его «ласточку» пуль. Вывернувшись из-под прицельной трассы, он оглянулся и увидел самурая. Из пробитых баков хлестал бензин и горячее масло. Оно забрызгало очки, и обожгло лицо. Сорвав очки, Григорий сам перешёл в лобовую атаку, но вражеский истребитель, сделав переворот, снова стал заходить ему в хвост.

Григория выручил Антон Губенко. К этому времени мотор подбитой «ласточки», сделав несколько перебоев, зачихал и смолк. Пришлось садиться на «брюхо» прямо перед собой. Спасибо Антону, а то сожгли бы его на планировании!

Как давно это было! Григорий снова набрал высоту и выполнил целый каскад фигур высшего пилотажа. Где-то далеко внизу раскинулся аэродром Научно-испытательного института ВВС.

«Антон… Какой был хлопец!» - Кравченко крутил бочки и петли одну за другой.

За бои в Китае им обоим присвоили звание Героев Советского Союза три месяца назад, в один и тот же день. Но Антона уже два месяца как нет. Убился на маневрах. Ребята рассказывали, что он атаковал наземную мишень и чуть-чуть не рассчитал во время пикирования. В авиации чуть-чуть иногда бывает слишком много.

«Вот так. Сначала Валерий Чкалов, потом Антон, а теперь вот Анатолий с Полиной…» - вращал вокруг себя землю с какой-то неистовостью Григорий.

Это произошло на учебно-тренировочных сборах. Они летали на отработку слепого полета на спарке и разбились. В этом полёте в задней, закрытой кабине сидел Анатолий, а Полина должна была его подстраховывать. Но не сумела.

Витька Рахов первым нашел место катастрофы. Он потом рассказывал, как, осматривая местность с высоты, увидел тёмную массу народа. Люди бежали со стороны расположенного невдалеке села, потом вдруг останавливались, застывали на месте. Они окружали что-то на земле.

Когда Витька сел рядом, ему рассказали, что самолет сначала летел на высоте около четырёхсот метров к рощице за селом, потом сделал круг, полетел по прямой назад, затем вернулся, начал виражить и внезапно сорвался в штопор. После нескольких витков он перестал крутиться. Но не успел выйти из пикирования и врезался в землю.

Кабина Серова была открыта. Видать, в последний момент он открыл её, вывел самолёт из штопора, но высоты не хватило. Чуть – чуть...

На место катастрофы немедленно вылетела правительственная комиссия. Говорят, Смушкевич плакал, как ребенок.

«Нет, Григорий Пантелеевич, жениться будем погодить. И без того вдов достаточно!» - подвёл итог Кравченко. И вспомнил вдруг, как красиво Анатолий ухаживал за Валентиной.

Серов увидел её на вечеринке у Александра Ляпидевского, и весь вечер танцевал только с ней одной. И следующие два дня не отходил от неё ни на шаг, возил в театр, в клуб писателей. А на третий день, сидя с ней у неё дома, предложил выйти за него замуж. Ну, разве она смогла бы устоять перед Анатолием Серовым! Разве смогла бы отказать летчику, комбригу, трижды орденоносцу, Герою Советского Союза!

Но неделю она всё-таки продержалась. Они договорились, что Валя съездит в Ленинград, посоветуется с матерью. Вечером он проводил её на вокзал, а на следующее утро прилетел в Ленинград на своём истребителе. Когда она приехала к матери, Анатолий позвонил туда, напросился в гости, и тут же приехал, прихватив с собой своего боевого товарища, командующего ВВС Ленинградского военного округа комкора Евгения Птухина в качестве поддержки. Мать против брака дочери, понятное дело, не возражала. Весь день Анатолий и Валентина провели вместе, гуляли по Ленинграду. Вечером он посадил её в поезд. А утром, на вокзале в Москве, опять встречал с огромным букетом сирени. Ну, как тут устоять! На восьмой день знакомства, они поженились.

«И прожили вместе ровно год,» - Григорий посмотрел на бензиномер. Стрелка дрожала у красной черты. Пора на посадку!

Круто спикировав к посадочному «Т», Кравченко убрал газ и, резко сбросив скорость на выравнивании, выпустил посадочные щитки. Затем, над самой землей, в ускоренном темпе вращая рукоятку, выпустил шасси. Сорок два оборота. Пятнадцать секунд. Такую посадку он отрабатывал на всякий случай, как вынужденный выход из боя с посадкой под угрозой атаки противника. Только в реальном бою надо будет садиться ещё быстрее - не выпуская шасси, на «брюхо».

Кравченко хорошо запомнил, каким безпомощным он себя чувствовал, когда его подбили в том, самом первом в его жизни, бою и он планировал с заглохшим мотором…

Самолет он притер на три точки у самого «Т». Как и положено прославленному асу.

Зарулив на стоянку и отстегнув привязные ремни, Григорий пружинисто выпрыгнул из кабины. Все мышцы приятно ныли. «Эх, хорошо!» - потянулся он.

К стоянке подкатила «эмка» начальника аэродрома. Из неё выскочил комбриг Сузи и замахал Григорию рукой, подзывая к себе. Кравченко отстегнул лямки парашюта, забрал у техника фуражку и поспешил к машине.

- Здравия желаю, товарищ комбриг!

- Здравствуй, Григорий Пантелеевич! Мы тебя уже тут заждались!

- Летал согласно плану полётов.

- Да, знаю я. Давай садись и дуй в Москву! Начальник Управления ВВС срочно вызывает.

- Что-то случилось опять?

- Да, нет, вроде ничего... Тьфу-ты, чтоб не сглазить! Вызвали тебя и Рахова. Без объяснения причин. Он уже уехал. Давай догоняй.

Григорий кинул на заднее сиденье реглан и сел рядом с шофёром, который только этого и ждал. Завизжали шины и «эмка», быстро набирая скорость, понеслась вперед.

День был прекрасный. Лето, опережая календарь, уже вступило в свои права. Григорий, положил фуражку на колени, опустил боковое стекло и выставил наружу ладонь. Они мчались по широким проспектам столицы, и только что политый асфальт лихо шелестел под колёсами.

Когда им приходилось притормаживать на перекрёстках, юные москвички в лёгких летних платьях, переходя дорогу, вовсю заглядывались на молодого лётчика-майора, на тёмно-синем френче которого сверкало сразу аж три ордена. Григорий делал вид, что не замечает этих взглядов, но, поймав белозубую улыбку озорной чернявой дивчины, не удержался и широко улыбнулся ей в ответ.

Вспыхнув на мгновение, улыбка тихо растаяла на его лице. Чем-то неуловимым эта неизвестная москвичка напомнила ему Полину Осипенко.

«Как она рвалась в небо!» - подумал Григорий.

Они были знакомы с Полиной еще с лета тридцать первого. Хотя какое это было знакомство! Он – стриженный, вечно голодный, восемнадцатилетний курсантик, а она – взрослая двадцатипятилетняя замужняя женщина.

Её муж, Степан Говяз, служил лётчиком-инструктором в авиашколе, а Полина работала буфетчицей. Платье в цветочках, белый фартучек с маленькой голубой эмблемкой школьной столовой. И, кажется, не была она тогда такой рослой, крепкой и решительной, какой её потом узнала вся страна. Впрочем, кисейной барышней она и в те времена не выглядела. А как загорелась стать пилотом, так и вовсе на неё управы не стало.

До самого Климента Ефремовича дошла, но добилась, чтобы её зачислили в авиашколу! Но сначала мужа одолела, чтобы научил ее летать.

«Вот, настырная дивчина была!» - усмехнулся Григорий.

Учебные полеты происходили на нескольких площадках, куда к полудню на самолете У-2 привозили стартовый завтрак. В этих полетах муж разрешал ей подержаться за управление. Так она летать и выучилась.

Снова он услышал о Полине уже в тридцать шестом, когда в Кремле на Всесоюзном совещании жён командного и начальствующего состава она на всю страну пообещала с трибуны «летать выше всех девушек мира!».

И, кстати, слово своё сдержала. Три международных женских рекорда высоты, два международных женских рекорда дальности! За эти рекорды и ордена имела. А прошлой осенью за дальний беспосадочный перелёт ей присвоили звание Героя! Вся страна за неё переживала, вся страна ей гордилась. Знали её, правда, уже как Осипенко. Фамилию она поменяла после нового замужества. Не удержал Степан жар-птицу.

Да и фамилия у него была какая-то совсем не геройская.

Григорий познакомился со вторым мужем Полины, летчиком-истребителем Александром Осипенко, пару месяцев назад, когда Михаил Иванович Калинин им обоим вручал в Кремле грамоты Героев Советского Союза и ордена Ленина. Григорию – за Китай, а Александру – за Испанию.

«Вот так и встречаемся. Раз в полгода. От указа, до указа. Да еще на похоронах…» - Кравченко нахмурился. Что-то его сегодня заклинило на похоронные темы. Об этом думать – только беду накликать! Он покосился на шофёра, как будто тот мог прочесть его мысли и неправильно понять.

«Хватит раскисать, Григорий Пантелеевич! Не к лицу летчику-испытателю Герою Советского Союза такие настроения! Лучше давай подумаем, зачем тебя начальство вызывает. Наказывать, вроде, особо не за что. Поощрять тоже…» - гадал Григорий.

В этот момент «эмка» подъехала к крыльцу Управления ВВС РККА. Кравченко выскочил из машины, взбежал по лестнице и, козырнув дежурному, хотел доложить о прибытии. Но полковник нетерпеливо замахал рукой:

- Давайте, давайте товарищ майор, уже все собрались!

Григорий быстрым шагом поднялся на второй этаж и вошел в приёмную начальника Управления ВВС командарма второго ранга Локтионова. Она была переполнена лётчиками, оживлённо разговаривавшими между собой. Сплошь знакомые всё лица.

«Оба-на! А ты-то сетовал, что редко видимся!» - подумал Григорий, пробираясь сквозь толпу, и на ходу пожимая протянутые руки.

От блеска орденов рябило в глазах. Полковники, майоры и капитаны, большинству из которых не было ещё и тридцати. В основном это были «испанцы».

«Ага, вот и «китайцы»!» - Григорий поздоровался с Леонидом Орловым и Александром Николаевым, а затем поискал глазами Рахова.

Виктор стоял рядом с «испанцами», которых хорошо знал по летно-испытательной работе и вместе летал в «красной» пилотажной пятёрке во время воздушных парадов. Борис Смирнов возбужденно развивал какую-то мысль, что-то втолковывая Павлу Коробкову и Сергею Грицевцу.

Всех интересовало, зачем их собрали. Да ещё по персональному отбору, из самых разных мест. Высказывались самые разные предположения, одно другого фантастичней. Но все сходились на том, что это неспроста.

В приёмную, так и не оправившись после тяжелейшей прошлогодней аварии, и сильно хромая, вошёл комкор Смушкевич. Пилоты кинулись к своему любимцу и покровителю с вопросами, но он только махнул рукой, и скрылся за дверью кабинета Локтионова.

Через пару минут начальник Управления вышел, и сообщил, что все они - двадцать два летчика - по персональному списку вызваны на совещание к наркому обороны Маршалу Советского Союза Ворошилову. Он их уже ждёт.

Когда все расселись, Ворошилов оглядел присутствующих, и сказал:

- Мы собрали вас сегодня, товарищи лётчики, в связи с важными событиями. Одиннадцатого мая японо-маньчжурские части нарушили государственную границу дружественной нам Монгольской Народной Республики.

Коротко пояснив общую обстановку в районе боёв, Ворошилов перешел к главному:

- Позавчера утром семь И-16 вылетели на перехват звена японских истребителей. В результате этого первого воздушного боя только двое летчиков вернулись на свой аэродром, остальные были сбиты. Четыре наших летчика погибли, один был ранен. А самураи, наоборот, не потеряли ни одного своего самолета!

Лётчики зашевелились, озабоченно переглядываясь. А Ворошилов, тем временем, продолжал:

- Вчера днем, в двух боях, с нашей стороны участвовало тринадцать И-15бис. Японцы сбили десять самолётов и ещё один сожгли на земле после посадки. Два самолёта также совершили вынужденную посадку и восстановлению не подлежат. Погибло девять пилотов, один был ранен. А самураи опять не имели потерь!

После этих слов маршала в зале для совещаний повисла гробовая тишина.

«Не может быть!» - Григорий посмотрел на Локтионова. Верить услышанному не хотелось, но и не поверить было нельзя.

Командарм сидел в напряженной позе, неестественно выпрямившись. Всё это он уже знал. Сам ведь и докладывал наркому.

Однако двадцатишестилетний майор даже отдалённо не мог себе представить, какие мысли ворочаются в измученной бессонницей голове начальника Управления ВВС Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Командарм второго ранга Александр Дмитриевич Локтионов уже почти полтора года был начальником Управления ВВС, сменив на этой должности разоблаченного врага народа Алксниса. И, хотя в середине тридцатых годов несколько лет подряд он являлся помощником командующего войсками военного округа по авиации, считал себя в авиации человеком случайным, и не забывал напомнить наркому о том, что никакого специального авиационного образования не имеет, и всю жизнь командовал стрелковыми частями и соединениями.

Да, что тут греха таить, он даже обычного регулярного военного образования не имеет. Краткосрочные курсы - не в счёт! Как и многие другие военачальники его поколения, чин прапорщика он выслужил в Германскую, на фронте. В восемнадцатом вступил в Красную Армию. В годы гражданской командовал полком и бригадой. В мирное время был начальником стрелковой дивизии, а затем командиром и комиссаром стрелкового корпуса. И только в тридцать седьмом резко пошёл в гору. Сначала был командующим войсками Среднеазиатского военного округа, вместо врага народа Дыбенко, а потом был назначен начальником Управления ВВС.

По иронии судьбы, после ареста Алксниса дела в авиации пошли гораздо хуже, чем при его вредительском руководстве. Катастрофы чуть не через день. Начальник политуправления РККА армейский комиссар первого ранга Мехлис без конца строчит доклады о повальном пьянстве в авиации. Эти летуны пьют по-чёрному и бьются один за другим! Локтионов почти физически ощущал, как накаляется под ним кресло. И вот теперь его самые худшие ожидания начинают оправдываться.

Свою долю упреков и матерщины он уже поимел. Хотя, понятное дело, настоящий разбор полётов ещё только предстоит. И никакие прежние заслуги и ордена не спасут, как не спасли его предшественников. Поэтому надо было что-то срочно предпринимать. Болванов, которые допустили этот бардак в Монголии, он от должностей уже отстранил. Но это только полдела. После таких поражений снова посылать людей в бой было равносильно самоубийству. Поэтому он и предложил для поднятия боевого духа отправить в район боёв тех, кто умел побеждать и уже много раз побеждал врага.