На сопках Маньчжурии

Олег Шушаков

На сопках Маньчжурии

От автора

...Жаркое лето тридцать девятого года. Советско-монгольские войска окружили и разгромили крупную группировку японских войск в районе реки Халхин-Гол. Преподав самураям кровавый урок и укрепив восточные границы, советское руководство обратило всё своё внимание на западные.

Так было. А что было бы, если бы войска Забайкальского и Дальневосточного фронтов, воспользовавшись благоприятной военно-политической ситуацией и своим подавляющим преимуществом в живой силе и технике, развили Халхин-Гольский успех и нанесли удар в Маньчжурии и Северо-Восточном Китае? И разгромили Квантунскую армию Японии не осенью сорок пятого, а осенью тридцать девятого?

А, ведь, всё могло случиться именно так...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МОНГОЛЬСКИЙ ПРОЛОГ

Если завтра война, если враг нападёт

Если тёмная сила нагрянет -

Как один человек, весь советский народ

За свободную Родину встанет

На земле, в небесах и на море

Наш напев и могуч, и суров:

Если завтра война,

Если завтра в поход,

Будь сегодня к походу готов!

В. Лебедев-Кумач

1. Как много девушек хороших…

Одесса, август 1936 – декабрь 1938 гг.

…Ни-ко-гда. Ни-ко-гда. Ни-ко-гда. Безнадежно стучали колёса на рельсовых стыках. Владимир лежал на верхней полке с закрытыми глазами. Но спать ему не хотелось. Ничего ему не хотелось…

А чего хотелось, того делать было нельзя.

Нельзя было выпрыгнуть из вагона и хоть пешком по шпалам, но вернуться назад в Одессу. А больше ему не хотелось ничего. Даже жить. Сердце сдавило такой тягучей тоскливой болью, что впору было завыть во весь голос.

Он сам был во всём виноват…

И, ведь мог бы остаться в авиашколе лётчиком-инструктором, если бы захотел. Витьку Попова, между прочим, оставили инструктором, так он ходил, всем, надоедая, ныл и сетовал на свою несчастную судьбу. Ведь мог же с ним поменяться местами. Но не стал! Постеснялся. Подумал - не так поймут… Дальний Восток. На границе тучи ходят хмуро. Ему даже завидовали. Другой бы радовался такому распределению, а он…

Эх, да, что тут говорить! Он до последнего дня так и не решился признаться девушке в любви. Безстрашный сталинский сокол! А теперь вот лежит на полке и скулит! Потому что никогда больше её уже не увидит! Никогда! Ни-ко-гда!

В конце августа тридцать шестого года Владимир Пономарев был зачислен в восьмую Одесскую военную школу пилотов по спецнабору.

Спецрота - двести сорок парней. Почти половина – украинцы из Киева, Одессы, Днепропетровска, Николаева. Где-то треть – кавказцы. Остальные – русские.

Сначала, как и положено, был курс молодого бойца. Строевая, огневая, тактическая, физическая и политическая подготовка, общеобразовательные предметы - математика, физика, русский язык в объёме средней школы. К концу года все зачёты были сданы, вчерашние гражданские ребята приняли присягу и стали полноправными курсантами.

Впрочем, кое-кто уже об этом жалел.

Осенью, во время показательных полётов, прямо на глазах у будущих пилотов разбился лётчик. В этот день на аэродроме собралось много народу. Курсантов спецроты, всей группой привели на аэродром, и посадили на землю для просмотра полётов. В программе был пилотаж на малой высоте лётчиков из эскадрильи высшего пилотажа ВВС Киевского военного округа.

Через несколько минут на истребителе И-5 взлетел лётчик-пилотажник лейтенант Евгеньев. Разогнав самолёт, он на высоте пятьдесят метров прошёл вдоль разместившихся на аэродроме зрителей и стал выполнять боевой разворот с бочкой. Но самолёт был несколько тяжеловат для этой сложной фигуры, и она у Евгеньева не получилась. Вместо набора высоты на боевом развороте, он её потерял. Тогда, зайдя с другой стороны, лётчик снова разогнал свой самолёт и, поравнявшись с публикой, с высоты всего тридцать метров решил повторить ту же фигуру, то есть боевой разворот с бочкой. Но вместо набора высоты самолет вновь её потерял и на выходе из разворота ударился о землю. Евгеньев погиб. Праздник не получился… Показательные полеты И-16, естественно, отменили.

Эта катастрофа произвела на всех очень тягостное впечатление. В результате через год, при формировании эскадрилий для обучения на боевых самолетах в истребительную эскадрилью из восьмидесяти кавказцев пошёл учиться только один.

Но это было позднее, а тогда в декабре из спецроты была сформирована учебная эскадрилья для обучения на У-2.

Правда, полёты начались только в апреле. Зимой в Одессе всегда плохая погода - дожди, туманы, слякоть. Поэтому всю зиму Владимир с товарищами просидел в классах. Они изучали матчасть, мотор и авиаприборы. Одновременно учили теорию полета, самолётовождение, теорию воздушной стрельбы. Зубрили Курс учебно-лётной подготовки школ ВВС РККА и Наставление по производству полётов. И только когда земля просохла, наконец-то, приступили к делу.

Полеты курсантов Одесской авиашколы проходили на западном аэродроме, расположенном километрах в пяти от основного аэродрома Одессы.

Замерев в строю, Владимир пытался унять дрожь, волнами пробегающую по телу, то ли от утренней свежести, то ли от предвкушения полёта.

Комэска оглядел курсантов и скомандовал:

- По самолётам!

Лётчики-инструкторы и счастливчики, которым первым предстояло сейчас подняться в небо, полезли в кабины, а остальные лёгким бегом направились в сторону «квадрата» - места, отведённого на аэродроме для техников и свободных от полётов курсантов.

Инструктор пономаревской группы старший лейтенант Иосиф Хотелев сел впереди. Во второй кабине У-2 устроился курсант Дьяконов. А его товарищей снедала белая зависть. Колька как всегда первый! Фамилия у него такая.

- За-а-пу-скай моторы! - прозвучала команда комэска.

- Выключено! - глядя на техника, стоящего возле винта, произнес Хотелев. - Зальём!

- Есть, зальём! - провернул винт техник.

- К запуску!

- Есть, к запуску!

- От винта!

- Есть, от винта! - техник сильно дернул лопасть, срывая компрессию, и отбежал в сторону. Винт крутанулся. И, чихая сизым дымом, заработал мотор. Хотелев развёл руки в стороны, приказывая убрать из-под колёс колодки, и самолёт плавно порулил к старту.

Полёт по кругу над аэродромом – взлёт, четыре разворота и посадка. Несколько минут счастья.

Наконец, дождался своей очереди и Владимир.

- Старайтесь запомнить направление взлёта и ориентиры разворотов, – через переговорный аппарат сказал Хотелев. - Взлетаем!

Но ничего в этом полёте Владимир не запомнил... Кроме захватывающего дух зрелища высоты. И ощущения безконечности безкрайнего голубого неба. Когда они оторвались от взлётной полосы и набрали высоту, горизонт словно отодвинулся. И под крыльями раскинулась планета. Огромная и чудесная...

Этот, первый полёт, навсегда остался в его памяти.

Как навсегда осталось в памяти прекрасное майское утро, когда Владимир впервые увидел Наталью Серебровскую.

Не заметить эту невысокую стройную блондинку с огромными льдисто-серыми глазами было невозможно! Само собой, это была любовь с первого взгляда. Всё произошло неожиданно и совершенно безнадежно…

Не так уж много девушек приходится видеть курсанту военной авиашколы.

Распорядок в школе суровый - подъём в шесть утра, кросс и зарядка в любую погоду, занятия строго по расписанию, вечером – самоподготовка, в двадцать три часа - отбой. Личного времени едва хватало, чтобы погладить форму, подшить подворотничок, почитать письмо из дому да написать пару строчек в ответ. Хотя иногда, в выходной, если повезет, можно было несколько часов поболтаться по Дерибасовской в увольнении, поесть мороженого и попялиться на девчонок.

Замкомэска по строевой Иванов отпускал в увольнение только тех, чей внешний вид соответствовал его высоким представлениям о том, как должен выглядеть курсант Одесской авиашколы, будущий пилот РККА. Но это было ещё не всё. «Иван-царевич», как почему-то прозвали замкомэска курсанты предыдущего выпуска, отпускал в город только тогда, когда кандидат в увольнение перепрыгивал через гимнастического коня. Перепрыгнешь – свободен, а не перепрыгнешь – останешься в спортзале, отрабатывать упражнение. Капитан Иванов был не женат, не пил, не курил и всё своё время от подъёма до отбоя посвящал родной эскадрилье.

У некоторых курсантов имелись знакомые одесситки, но Владимир Пономарев к числу этих особо продвинутых не относился. Владимир девушек сторонился по молодости лет и природной стеснительности. На самом деле, в свои девятнадцать он даже и целоваться-то ещё не умел, не говоря уже обо всём остальном.

О том, что в авиашколе появилась девушка-орденоносец, инструктор по парашютному делу, Владимир слышал, но до сих пор ни разу её ещё не видел.

И вот увидел. И пропал! Сразу и напрочь!

Лётная форма Наталье Серебровской очень шла. В затянутом в талии комбинезоне, улыбчивая и круглолицая, с коротко остриженными белокурыми от природы локонами, она вся светилась, как утренняя звезда. И глядя на Наталью, голова кружилась не у одного только Владимира. Но она поддерживала ровные дружеские отношения со всеми, никого особо не выделяя. Открытый и весёлый нрав позволял ей оставаться «своим парнем» в любой компании.

До авиашколы она работала инструктором по обучению прыжкам с парашютом в Одесском аэроклубе. Было ей всего двадцать два года, но пять из них она отдала парашютному спорту. К этому времени Серебровская совершила уже более двухсот прыжков. Она окончила Тушинский аэроклуб и Высшую парашютную школу. Была ученицей самого Якова Мошковского. Того самого Мошковского, который получил знак Мастера парашютизма СССР вторым в стране. Того самого, который в начале этого лета участвовал в экспедиции на Северный полюс и был вторым пилотом в экипаже Мазурука.

В тридцать пятом году за личную отвагу и выдающиеся заслуги в развитии советского парашютизма Наталья Серебровская вместе с Яковом Мошковским, Николаем Остряковым и другими парашютистами была награждена орденом Красной Звезды.

Эта награда никак не повлияла на неё. Она по-прежнему оставалась такой же озорной хохотушкой, как и до того, как на её высокой груди, рядом со знаком Мастера парашютизма СССР с трехзначной цифрой на подвеске, засверкал вишневой эмалью и серебром боевой орден.

Ни о каком романе, конечно, не могло быть и речи. Владимир даже смотреть на Наталью не решался, не то, что заговорить. Хотя и считал часы до занятий по парашютному делу. Считать-то считал, но успехами не блистал. Увы, в её присутствии у него начинало шуметь в ушах и всё обрывалось под солнечным сплетением, как будто он совершал затяжной прыжок с большой высоты. Тем не менее, учебную программу он осваивал не хуже других и к прыжкам был допущен.

В тот день на аэродроме работала пятёрка Владимира. Организационно учебная эскадрилья состояла из двух отрядов, по четыре звена в каждом. В звене – три лётные группы по десять человек, которые, в свою очередь, делились на две части для поддержания непрерывности учебного процесса. Каждый лётный день одна пятёрка проводила на аэродроме, а другая в классе. На следующий день они менялись местами.

В этот день на построении рядом с инструктором стояла лейтенант Серебровская, как всегда улыбаясь утреннему солнцу. И в глазах у нее искрились весёлые льдинки. У Владимира от этого зрелища привычно зашумело в голове. Поэтому он едва не пропустил мимо ушей слова Хотелева, который объявил, что сегодня вместо полётов, они будут прыгать с парашютом. Вчера им об этом не сказали, чтобы они выспались, а не тряслись всю ночь перед первым прыжком.

Владимир, как всегда, был предпоследним. Последним по списку прыгал Поп. Витька откровенно мандражил, поэтому болтал без умолку. Но Владимир ничего не слышал. Он безуспешно пытался справиться с сердцебиением, так как всего в двух метрах от него находилась она.

О том, что сейчас ему придется шагнуть в бездну, он даже не думал. Не до того было. А когда он сел в кабину и Наталья, запрыгнув на крыло, поправила у него на груди лямки парашюта и что-то прокричала, давая последний инструктаж, у него от этой внезапной близости, вообще, дух захватило. Слава Богу, Хотелев, наконец, дал газ и самолёт, плавно набирая скорость, покатился по траве.

Пока они набирали высоту, Владимир немного пришел в себя. «Что-то с этим надо делать. Так это продолжаться не может…» - думал он. Хотя внутренний голос и подсказывал ему, что может. Ещё как может.

Хотелев выровнял самолет на высоте пятьсот метров и убрал газ. Владимир посмотрел в зеркало. Инструктор подмигнул ему ободряюще, и показал рукой на крыло.

Владимир решительно поднялся, вылез из кабины, ухватившись за расчалки, а затем сел на плоскость и свесил ноги. У-2 шёл с небольшой скоростью. Мотор было почти не слышно. И ветер оказался вовсе не такой сильный.

- Приготовиться! – прокричал Хотелев.

Владимир нащупал вытяжное кольцо парашюта и сунул руку в «соску» (резинку, прикрепленную к кольцу, чтобы новичок не выпустил его в воздухе с перепугу). Прямо под ногами у него раскинулось зеленое поле аэродрома... Волнения не было.

- Пошёл! – крикнул Хотелев и Владимир, не раздумывая, соскользнул вниз.

Земля стремительно понеслась ему навстречу. Воздух уплотнился под ним, как перина. На счете «три» Владимир дернул кольцо. Его потянуло назад, но скорость падения всё ещё была велика. Владимир отчетливо и спокойно подумал: «Что-то не так…» Он посмотрел вверх и увидел, что одна стропа парашюта перехлестнула купол. Владимир хотел достать нож и перерезать эту стропу, но понял, что сделать этого не успевает. Земля была уже близко. Он сгруппировался для приземления. И в этот момент очень сильно ударился ногами о землю. В глазах у него потемнело.

Спасло его то, что стропа перехлестнула не весь купол, а только его край. А ещё то, что земля в месте приземления по счастливой случайности оказалась более рыхлой, чем в других местах. Весу на армейских харчах он ещё не нагулял. Так что ничего себе не повредил, а только отбил пятки. Когда к нему подбежали товарищи, в глазах у Владимира слегка прояснилось.

Только для того, чтобы тут же снова потемнеть.

Потому что первой примчалась Наталья. Она быстро ощупала у него руки-ноги, чтобы убедиться, что Владимир цел. А потом обняла его и поцеловала.

Вот тут-то земля закружилась у него под ногами всерьёз. Упасть ему не дали подбежавшие, наконец, друзья. Они обхватили его со всех сторон, затормошили, и только благодаря этому он не грохнулся под ноги своей красавице и не перепугал всех ещё больше.

Витьке Попову в тот день прыгать, понятное дело, не пришлось. И он потом целую неделю ходил и ныл, что вот он уже готовый парашютист, а не может прыгнуть из-за того, что у некоторых стропы купол захлестывают, когда не надо. Впрочем, это он так неумело скрывал свою зависть. Потому что комэска на вечернем построении выдал значки парашютиста всем, кроме него. А ещё комэска отметил хладнокровие и находчивость курсанта Пономарева, который в сложной ситуации сохранил самообладание и предотвратил несчастный случай, за что ему и объявляется благодарность.

Через неделю они снова прыгали, и на этот раз всё прошло штатно. Витька получил, наконец, свой значок и успокоился.

А Владимир после того поцелуя как-то изменился...

Нет, у него по-прежнему перехватывало дыхание, когда он натыкался на внимательный льдисто-серый взгляд Натальи. Но теперь под ложечкой у него не холодело, как во время затяжного прыжка. Теперь его всего обдавало жаром так, что хоть прикуривай. А ещё он потихоньку начал писать стихи.

Вообще-то, стихи он писал для стенгазеты и раньше, ещё, когда учился в семилетке, а потом в деповской школе фабрично-заводского ученичества. А один раз его даже напечатали в многотиражке «За социалистический транспорт». Но это были совсем другие стихи.

Раньше он писал про радость свободного труда и комсомольцев-добровольцев. Теперь же слова сами собой складывались в красивые, но такие несовременные стихи о Луне, такой же круглолицей, о волне, такой же льдисто-серой, о золоте волос и прочих совершенно неуместных, никак не связанных с героическими буднями вещах.

Разве мог он прочитать хоть кому-нибудь, например, это:

Отчего же мне так горько,

Отчего саднит?

Отчего сиянье моря

Счастья не сулит?

Безответно, безнадежно

Я смотрю в глаза.

В льдисто-голубом безбрежье

Потерялся я...

Есенинщина! Мелкобуржуазная лирика и сантименты! Да его тут же продернули бы, как надо, и высмеяли свои же корешки. И поделом! Он эти стихи даже не записывал. А зачем? Чтобы прятать от товарищей? Достаточно того, что он молчит, и никому ничего до сих пор не рассказал о своей безответной любви…

А как ему иногда хотелось написать письмо любимой и во всём честно ей признаться. Признаться в том, что любит её без памяти. В том, что шепчет беззвучно, и никак надышаться её именем не может. В том, что по ночам пишет стихи только о ней.

«Какой ты красный курсант! Ты – гнилой интеллигент, товарищ Пономарев!» - ругал себя Владимир почём зря. А потом забывался, глядя в потолок, и под звучный храп спящей казармы снова складывал никому не нужные строки:

Был день как все, был день обычно-серый,

Тянувшийся неспешно, как всегда,

Но в миг, когда за крыши солнце село,

Сверкнула в небе яркая звезда…

Сиреневой чертой она скользнула

В прозрачный жёлто-розовый закат

И небо на мгновенье распахнула

Для тех, кто к небу поднимает взгляд…

Сделав три прыжка, Владимир окончил курс парашютного дела. И не видать бы ему больше любимых глаз. Но судьба смилостивилась над ним.

По воскресеньям курсанты, не получившие увольнительной, пропадали на стадионе или в спортзале. Работали на снарядах, бегали, прыгали, играли в футбол. Так делал и Владимир, пока небольшая группа энтузиастов не уговорила начальника авиашколы разрешить им дополнительные занятия по парашютному спорту.

Вести парашютный кружок, естественно, было поручено лейтенанту Серебровской. И теперь все выходные Владимир и ещё с десяток курсантов, влюбившихся в этот спорт (а может в руководительницу кружка, что вернее), проводили на аэродроме. Под чутким руководством настоящего мастера они и сами быстро становились мастерами.

В День воздушного флота во время праздника после группового высшего пилотажа на истребителях силами парашютного кружка были проведены показательные прыжки.

Наталья совершила затяжной прыжок, раскрыв парашют у самой земли и заставив всех изрядно поволноваться, особенно Владимира. Он и сам просился, чтобы ему разрешили выполнить это упражнение, благо такие прыжки он уже делал во время тренировок. Но начальник школы разрешил показательный затяжной прыжок только Наталье. Остальные кружковцы участвовали в групповом прыжке, когда в небе над аэродромом повисло сразу десять куполов.

На следующий день всем участникам этого десанта приказом начальника авиашколы была объявлена благодарность и предоставлен отпуск на десять суток.

Но съездить домой у Владимира не получалось. Слишком далеко было ехать. Туда – сюда от Одессы до Новосибирска полторы недели. Приехал, поздоровался и обратно. Поэтому он с удовольствием принял предложение своего друга Лёхи Маковкина отправиться к нему в гости в Воронеж. В их компанию затесался и Колька Дьяконов, тоже парашютист, как и они, и почти что пономаревский земляк. Тоже сибиряк. Только ехать к нему было ещё дальше – аж до Красноярска.

Отказаться от возможности видеть любимую целых десять дней, было для Владимира выше всяких сил. Но выбирать не приходилось, потому что она тоже получила отпуск и уехала в Москву, к родителям. Набиваться в гости к ней Владимир, ясное дело, не посмел.

У Алексея были две младшие сестры - Таня, высокая, темноволосая и кареглазая, и Аня, маленькая, светленькая, с прозрачными голубыми глазами. Одной – уже семнадцать, а другой - почти. Весёлые и энергичные девушки тут же взяли шефство над будущими пилотами, и привлекли на помощь Татьянину подружку, длиннокосую и волоокую Тамару. Чтобы и братец не остался безпризорным.

Пользуясь последними летними деньками, ребята не расставались ни на минуту. Гуляли, ходили на танцплощадку и в кино. Бравые курсанты в роскошной форме первого срока с ало-голубыми петлицами и значками парашютистов с подвесками привлекали множество девичьих взглядов, но сестры Маковкины и Тамара присматривали за своими кавалерами ненавязчиво, но в оба глаза, так что никаких шансов у остальных воронежских красавиц не было.

Время в отпуске пролетело так незаметно, что Владимир даже удивился. Он удивлялся и тому, насколько легко ему было общаться с девушками. Никакой неуклюжести. Никакого шума в ушах. Он был самим собой, за словом в карман не лазил, вовсю шутил, и девушки смеялись и смотрели на него своими большими глазами.

В кино они брали билеты на последний ряд. И Владимир, скосив взгляд, видел, что Алексей и Тамара целуются напропалую, но сам на такое не решался. Только держал притихшую Таню за руку и всё. И лишь во время прощания на вокзале, перед самым отправлением поезда, она, до этого мгновения старательно не глядевшая в его сторону и необычно оживлённая, вдруг порывисто обняла Владимира и припала к его губам в долгом поцелуе.

Он опешил и ответил, как сумел, а она вдруг вырвалась, всхлипнула и убежала. Владимир пожал плечами и порадовался, что Алексей, целиком занятый своей зарёванной барышней, ничего не заметил. Старший брат, ведь, всё-таки. Объясняйся с ним потом!

Он тогда долго стоял в тамбуре, уткнувшись лбом в пыльное, закопченное стекло. Разогнавшийся поезд безбожно мотало на поворотах, а он думал о Наталье. И о Татьяне.

Являлось ли это изменой? Танцы, прогулки под Луной, походы в кино. А, самое главное, этот поцелуй? И, вообще! Неужели он такой безнравственный, что любит одну, а голову морочит другой?

Положа руку на сердце, Владимир должен был признаться, что Танина влюбленность ему льстила. То, как она на него смотрела, не могло не льстить его мужскому самолюбию. Но была ли это любовь?

Увы, как ни жаль, ему было бедную девушку, но любви к ней Владимир не испытывал. И обманывать ни себя, ни ее не собирался. Он просто весело проводил время в её компании. И не заметил, как девушка в него влюбилась. А потом уже было поздно.

«Дон Жуан, несчастный!» - поморщился Владимир.

Ничего. Отпуск кончился. Он уехал. Она осталась. Всё быстро позабудется… И, вообще, ничего такого не было. Подумаешь, поцелуй на прощание! Между прочим, она – сестра его товарища. Ничего и быть-то не могло!.. И прекрасно! Завтра он вернётся в школу, и всё пойдет по-прежнему.

И действительно, и служба, и учеба снова пошли своим чередом. Владимир и его товарищи закончили обучение на У-2. Сам он налетал на этом, замечательно простом в управлении, самолете двадцать пять часов. Совершил полторы сотни посадок. К этому времени в школе появились курсанты-новобранцы призыва тридцать седьмого года, закончившие обучение в аэроклубах. Из них и из курсантов спецнабора были сформированы две эскадрильи. Одна для обучения на самолётах И-16, а другая - на разведчиках Р-5. Курсант Пономарев был зачислен в первую истребительную эскадрилью.

Зимой они опять не летали, повторяя, словно по спирали, то же самое, что делали зимой предыдущей. Но теперь изучали настоящий боевой истребитель. А ещё учили, только на более глубоком уровне, аэродинамику, теорию воздушной стрельбы, метеорологию, тактику ВВС, историю ВКП(б) и многое другое.

Изредка до него доходили вести из Воронежа. Колька Дьяконов переписывался с Аней. И, по крайней мере, с его стороны, это было серьёзно. Алексей регулярно передавал ему приветы от Татьяны. Но Владимир только отшучивался.

Однажды он даже получил от неё письмо. Ничего особенного. Коротенькое письмецо с фотокарточкой. Окончила медучилище. Работает в больнице. Он едва узнал в этой взрослой девушке с красиво уложенной причёской и серьёзным взглядом, ту смешливую кареглазую девчонку с бантами в косичках, с которой когда-то ходил в кино.

На письмо он отвечать не стал, но и выбросить его рука не поднялась. Так оно и лежало в тумбочке рядом с несколькими письмами от матери.

Наталью Серебровскую Владимир видел очень редко. Если на выходные выпадала лётная погода, и назначались прыжки. Лишь тогда он мог незаметно полюбоваться её озорной улыбкой и природной грацией. И, хотя голова у Владимира уже не кружилась, как полгода назад - каждый раз, когда он видел ладную фигурку и нежный профиль девушки, всё полыхало у него внутри.

Но всё же что-то неуловимо переменилось в нём за этот маленький отпуск. Повзрослел он, что ли? Но стихи сочинять не перестал: