Созидательница Планеты Акабар

Я не ответила. Он не заслуживал моих слов.

В камере я лежала на кровати и смотрела в потолок. Блокиратор не снимали никогда, даже во сне. Моя сила была заперта, как зверь в клетке, и она словно будучи живой, злилась. Я чувствовала её — глубоко внутри, под рёбрами, там, где у людей болит сердце от любви. Она пульсировала, бурлила, ждала, а главное жаждала свободы.

«Скоро», — шептала я ей. — «Скоро мы вырвемся».

Второй год принёс новые испытания.

Они поняли, что физические травмы не причиняют мне боли. Тогда они взялись за другое — за мою душу.

— Сегодня проверим психологическую устойчивость, — сказал Мефистофель, входя в камеру с планшетом в руках. — Будем задавать вопросы. Постарайся отвечать честно. Оборудование зафиксирует любую ложь.

— Какие вопросы? — спросила я.

— О твоей матери.

Сердце ёкнуло. Но я сдержала лицо.

Он начал с простого: имя, возраст, профессия. Я отвечала. Потом вопросы стали личными: как она познакомилась с твоим отцом? Что она чувствовала, когда он улетел? Плакала ли по ночам?

— Не знаю, я тогда не родилась еще, плакала, — сказала я. — Иногда. Но она сильна духом.

— А ты? Ты сильная? Как считаешь?

— Я выживу, в этом уверена на сто процентов! — ответила я.

Он улыбнулся своей хищной улыбкой.

— Пустые мечты.

Вопросы стали сложнее: как ты к ней относишься? Любишь ли ты её? Что бы ты сделала, если бы её жизнь зависела от твоего сотрудничества?

Я молчала. Тогда он показал мне видео.

Мама сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. Под глазами у неё были тени, волосы спутаны. Она выглядела старше на десять лет.

— Она ждёт тебя, — сказал Мефистофель. — Не спит ночами. Ходит к твоей пустой комнате и сидит там часами. Она думает, что ты в бегах. Что ты жива. Хочешь, мы скажем ей, что ты мертва?

— Нет, — вырвалось у меня.

— Тогда сотрудничай. Расскажи, что ты знаешь о расе Ка-Тар. Об их технологиях. О том, как они путешествуют между мирами.

Я рассказала то, что придумала сама в той темной камере. Ведь по сути — не знала ничего, как и они. Но он был доволен.

Психологическое давление продолжалось месяцами. Они показывали мне снимки мамы — счастливой на свадьбе с отчимом, грустной в день моего «исчезновения», уставшей на работе. Они подсовывали письма, которых она не писала — с мольбами вернуться, просьбами не сдаваться. Я знала, что это подделка. Но сердце ныло. Оно всегда сжималось и болело, даже если тело не чувствовало ударов.

В одну из ночей мне приснился отец снова.

Он стоял в красном сиянии, и его глаза были печальными.

— Дочь моя, — сказал он. — Ты страдаешь. Я знаю. Но твоя сила растёт, даже сквозь блокиратор. Она копится, как вода за плотиной. Когда плотина рухнет, всё изменится.

— Когда это случится, пап? — спросила я. — Я не выдержу больше.

— Выдержишь, — он протянул руку, и я почувствовала тепло — на больничной робе, на лице, на ладони, — хотя он не касался меня. — Ты — моя дочь. Ты из крови и пламени. Ты не сломаешься.

— А ты? Ты придёшь?

Он помолчал.

— Я не могу. Корабль готов, но ваше правительство сбивает любой корабль Ка-Тара, приближающийся к Земле. Я проработаю защиту. Но когда ты наберешься сил сама и позовешь — я найду тебя. Где бы ты ни была.

— Как я выберусь? У меня нет сил.

— Они вернутся, — сказал он. — Верь в себя.

Он исчез. Я проснулась с мокрым от слёз лицом. Блокиратор всё ещё давил на запястье. Но глубоко внутри, там, где жила сила, я почувствовала слабый ток — как будто что-то шевельнулось.

Я продержалась ещё два года.

На третьем году я перестала есть. Не от отчаяния — от расчёта. Если я ослабею, они будут больше времени держать меня в камере, будут меньше экспериментировать. Блокиратор — не единственный способ подавить силу. Голод тоже работает.

— Ты худеешь, — заметил Мефистофель, когда я в очередной раз отказалась от завтрака. — Это не в наших интересах.

— Ваши интересы меня не волнуют, — ответила я.

Он усмехнулся.

— Забавная. Знаешь, что мы сделаем, если ты умрёшь? Вскроем тебя. Изучим каждый орган, каждый нерв, каждый кусочек твоего странного тела. Твоя смерть будет полезнее твоей жизни.

Я сжала зубы и начала есть через рвотный рефлекс. Не потому, что испугалась — потому что не хотела отдавать им даже своё мёртвое тело.

Четвёртый год. Мне было семнадцать. Блокиратор давил, но внутри, под рёбрами, сила клокотала, как магма в жерле вулкана. Я научилась понемногу просачиваться сквозь блок — настолько, чтобы читать мысли охранников, чтобы чувствовать энергию вокруг, чтобы мечтать о побеге.

И однажды вулкан проснулся.

Я почувствовала это раньше приборов. Земля под ногами дрогнула, загудела, как огромный зверь перед прыжком. Запах серы просочился сквозь вентиляцию. В мыслях учёных появилась паника.

— Извержение! — закричал кто-то в коридоре. — Эвакуация!

Меня поволокли — двое солдат, один бросал взгляды на мои наручники, другой лихорадочно крестился. Блокиратор всё ещё давил на запястье. Но я чувствовала, как он слабеет — нанотехнологии не были рассчитаны на сейсмическую активность. Внутри что-то щёлкало, переключалось, ломалось.

Мы выбежали в гараж. Титановый фургон — без окон, без надежды. Меня засунули внутрь, захлопнули дверь. Я слышала, как заводится мотор, как земля дрожит всё сильнее, как камни падают на крышу.

— Сейчас или никогда, — прошептала я.

Я закрыла глаза и позвала силу — не ту, что блокировали, а ту, что жила глубже, в костях, в крови, в тех клетках, которые унаследовала от отца. Я позвала её не голосом — душой.

Блокиратор взорвался. Осколки впились в кожу, но через секунду выпали — раны затянулись мгновенно. Сила вернулась — не постепенно, а мощным потоком, как будто кто-то открыл шлюзы. Я чувствовала каждую молекулу фургона, каждый винтик в моторе, каждую каплю пота на лбу водителя.

Я растопила стены. Титан плавился, как воск, под моим взглядом. Я шагнула наружу — в огонь, в дым, в ад.

Вулкан извергался. Лава текла по склону, уничтожая леса, лабораторию, всё, что было моей тюрьмой четыре года. Я шла босиком по раскалённым камням и не чувствовала жара. Пламя расступалось передо мной, как Красное море перед Моисеем.

Сзади кричали.

— Стой! Стрелять буду!

Я не обернулась. Пули отскакивали от невидимого щита, падая на землю сплющенными комочками металла.

Я бежала к океану. Там, за огненной стеной, была вода — холодная, солёная, живая. Я вбежала в волны и поплыла, не зная куда, пока лаборатория не скрылась за горизонтом.

На берегу маленького необитаемого острова я рухнула на песок и впервые за четыре года заплакала. Не от боли. От облегчения.

Я была наконец-то свободна.

Глава 3: Остров, где время застыло

Остров был маленьким. На картах такого не было — ни на бумажных, ни в спутниковых снимках, которые я научилась взламывать на четвёртом году заточения в моменты ослабления блокатора. Просто кусочек суши посреди Тихого океана — полоска белого песка, кокосовые пальмы, лагуна с бирюзовой водой и риф, за которым начиналась бездна.

Я доплыла до него через три часа после побега. Вода была холодной, но я не чувствовала температуры от стресса. Волны били в лицо, но я не захлёбывалась — лёгкие работали как жабры, вытягивая кислород прямо из соли и планктона. Акулы кружили рядом, но я читала их мысли — простые, как удар молнии: «голод», «опасность», «плыть прочь». Они не трогали меня. Они чувствовали, что я не их добыча.

Я вышла на берег на закате. Солнце садилось в океан — огромное, красное, как кожан перелётной птицы. Я стояла по колено в прибое, вся мокрая, в рваной робе, с волосами, отросшими до лопаток, и смотрела на огненный шар, который медленно умирал за горизонтом. На душе было пусто. Не больно, не страшно — просто пусто. Как в камере сенсорной депривации, только без стен.

Я упала на песок без сил. Песок был тёплым, мелким, он забивался под ногти, просачивался в волосы, в складки одежды. Я лежала на спине и смотрела на небо. Оно было фиолетовым на горизонте, синим в зените, и в нём уже загорались первые звёзды. Земные звёзды. Чужие. Родные.

Я не знала, к какому миру принадлежу больше, но точно знала именно сейчас отдаю себя добровольно — к этому, песчаному, солёному, пахнущему водорослями и свободой.

«Ты выжила», — сказала я себе.

«Ты сбежала. Ты здесь под восходящей луной. Теперь надо жить дальше».

Но как живут дальше, когда тебя учили только выживать?

Первую неделю я просто существовала.Спала на пляже — под пальмой, на куче сухих листьев, которые собрала в охапку. Ела кокосы — разбивала их камнем и пила молоко, грызла мякость сладкую, с горчинкой. Пила дождевую воду — подставляла ладони под струи, когда шёл ливень, и лизала её, как котёнок. Благо совсем не чувствовала голода — клетки питались энергией солнца, воздуха, океана. Но мне хотелось жевать, глотать, чувствовать вкус. Это напоминало, что я ещё человек. Хотя бы наполовину.

На восьмой день я почувствовала силу.Не ту, которую отнимал блокиратор — ту, что спала всё время заточения и копилась, как вода за плотиной, а теперь рвалась наружу. Я лежала на песке, закрыв глаза, и вдруг поняла, что слышу не только волны и ветер — слышу песок. Каждую песчинку. Её вес, её форму, её историю. Этот песок был когда-то скалой, потом осколком, потом пыльцой, которую носили волны тысячелетиями. Я чувствовала время в каждой крупице.

Я села. Протянула руку к океану и вода дрогнула — не от ветра, от меня. Я подняла ладонь, и волна поднялась следом — огромная, прозрачная, в которой плясали солнечные зайчики. Повела рукой влево — волна пошла влево, огибая остров. Я опустила руку — волна легла, как послушная собака. Счастливый смех сорвался с моих губ. Впервые за четыре года. Звонкий, радостный, почти истеричный.

— Я могу всё, — сказала я пустому пляжу. — Они не сломали меня.

Но это было не совсем так. Они сломали кое-что. Мою веру в людей.

Вторая неделя принесла новые открытия.Я исследовала остров — маленький, в пару километров в поперечнике, с густым кустарником в центре и лагуной, где водились рыбы с золотистой чешуёй. Построила шалаш из пальмовых ветвей — непрочный, но свой. Научилась добывать огонь силой мысли — достаточно было представить искру, и она вспыхивала на кончиках пальцев, пахнущая озоном. Купалась в лагуне каждый день и смотрела на своё тело. Оно не изменилось. Всё та же бледная кожа, рыжие волосы, голубые глаза. Но внутри что-то переменилось. Я больше не чувствовала себя ребёнком. Четыре года в лаборатории убили во мне детство. Теперь осталась только взрослая — уставшая, подозрительная особа, готовая в любую секунду к бою.

На пятнадцатый день я впервые задумалась о маме. Сидела на берегу, смотрела на закат и вдруг вспомнила её лицо — не то, каким видела в лабораторных видео, а то, из детства. Она печёт пирог, улыбается, напевает. На ней синий халат, в котором она ходила по утрам. Волосы растрёпаны, щека в муке. Она поворачивается ко мне и говорит:

«Лизи, принеси яблоки из погреба».

Я не пошевелилась. Лишь сидела и смотрела на океан, по которому бежали золотые дорожки от заходящего солнца. Слёзы текли по щекам — тихо, беззвучно. Я не утирала их.

— Мама, — прошептала я. — Я вернусь. Когда стану сильной. Когда никому не будет под силу меня поймать.

Я не знала, что она уже не ждёт. Или ждёт, но по-другому. С отчаянием. С безнадёжностью. Я не знала, что отчим сказал ей, что я мертва. Что она ходила на кладбище и ставила свечку на пустую могилу. Я не знала ничего.Я была одна на острове, и это одиночество было моим лекарством.

Месяц спустя я начала строить планы.Не побега — возвращения. В большой мир, где люди боялись того, чего не понимали, и уничтожали то, чего боялись.

Я должна была вернуться. Но не как Элизабет, дочь инопланетянина со странными способностями, а как другая. Сев на песок, закрыла глаза и начала менять себя.Это было похоже на лепку из глины — только глиной была моя плоть. Я взяла цвет волос: тёмно-русый, короткий, неприметный. Забрала у них рыжину, спрятала глубоко в корни. Глаза: карие, почти чёрные. Светло-голубая ледяность ушла внутрь, в радужку, где её никто не увидит. Лицо: чуть шире скулы, чуть другая форма губ. Я смотрела в отражение океана и не узнавала себя. Никто не узнает.

— Теперь ты Лила, — сказала я своему новому отражению. — Лила. Без темного прошлого. Без страха за собственную жизнь.

Остаток месяца я тренировалась. Училась контролировать каждую клетку, каждую молекулу, каждую мысль. Я могла стать невидимой — просто преломить свет вокруг тела. Могла летать — невысоко, метрах в десяти, но достаточно, чтобы чувствовать ветер в волосах. Могла читать мысли на расстоянии мили и внушать любые желания — от «отойди» до «забудь, что видел».Я стала сильнее, чем когда-либо. Сильнее, чем в лаборатории. Сильнее, чем в детстве.

Я стала опасной.Но внутри всё ещё жила девочка, которая хотела домой.

На пятьдесят первый день я решила, что пора.Оделась в остатки робы — рваные, выцветшие, но чистые. Подошла к воде, встала на поверхность — ноги не промокли и пошла по сверкающей глади волн. Пешком по океану, на запад, туда, где по моим расчётам был материк.Волны расступались передо мной, как занавес. Рыбы шарахались в стороны. Чайки кружили над головой, не решаясь сесть. Я шла трое суток — без сна, без отдыха, без еды. Сила питала меня, как солнце питает растения.

К концу третьего дня я увидела берег.

Австралия. Мельбурн. Новый мир.

Я вошла в город на рассвете. Улицы были пустыми, туман стлался по асфальту, фонари горели жёлтым. Шла босиком, в рваной одежде, с растрёпанными волосами, и никто не смотрел в мою сторону. Для них я была бездомной, сумасшедшей, ещё одной тенью большого города.

Я нашла ночлежку — старый дом с вывеской «Приют святой Анны». Там меня накормили супом, дали чистую одежду и койку в общей комнате. Я лежала на тонком матрасе, слушала храп соседок и думала о том, как начну новую жизнь и никому не расскажу правду. Буду тихой, незаметной, идеальной. Найду работу, сниму квартиру, заведу друзей — только не настоящих. Настоящие опасны. Настоящие могут предать, как отчим.

Я не знала тогда, что самое страшное впереди. Что любовь, которую я так боялась принять, сломает меня однажды, порвет на куски разметав ошметки галактике. В ту ночь, в ночлежке, пахнущей потом и капустным супом, Лила, новая я, просто спала. Без кошмаров. Без криков. Впервые за четыре года — спокойно.Потому что была свободна и пока этого было достаточно.

Глава 4: Нелепый подкат

Бриллиант назывался «Слеза Синда». Он лежал под бронированным стеклом в центре выставочного зала — голубой, холодный, красивый, как кусок замёрзшего неба. Десятки людей в дорогих костюмах кружили вокруг него с бокалами шампанского, делали вид, что разбираются в огранке, и поглядывали на часы — когда уже можно будет уехать.

Я стояла у колонны, прижимая к груди планшет, и считала минуты до конца смены. Начальник отправил меня вместо себя: «Лила, ты самая ответственная. Посмотришь за порядком, а я на рыбалку». Я не возражала. Лишняя подработка не помешает, а в толпе легче затеряться.

Линзы жгли глаза — я купила новую пару, подешевле, и теперь они натирали веки. Парик чесал затылок, в зале было душно, пахло духами и дорогой кожей. Я мечтала о том моменте, когда сниму всё это, останусь в своей пустой квартире и выключу свет.

— Вы слишком грустны для такого праздника, — сказал голос рядом.

Я повернула голову. Рядом стоял мужчина — невысокий, коренастый, в форме охраны, которая сидела на нём мешком, как будто он взял её у кого-то другого. Короткие каштановые волосы торчали в разные стороны, зелёные глаза смотрели на меня с неловкой, почти смущённой настойчивостью.

— Это не ваше дело, — ответила я.

Холодно, как учили в роликах о романтике.

— Знаю, — он не обиделся.

— Просто вы стоите тут уже час, ни с кем не говорите, ни на кого не смотрите. Только на бриллиа, а он того не стоит. — Он понизил голос до шёпота:

— Он искусственный, между нами. Синтетика, выращенная в лаборатории. Настоящий хранится в сейфе.

Я невольно усмехнулась.

— И вы мне это говорите? Я — представитель фирмы-организатора. Могу доложить начальству.

— Не доложите, — он улыбнулся — криво, мальчишески.

— Вы слишком честная, чтобы быть стукачкой.

— С чего вы взяли?

— По глазам, — он сказал это просто, без флирта. Просто факт.

Я посмотрела на него внимательнее. В его мыслях не было подвоха — только лёгкое волнение, любопытство и одиночество. Такое же, как у меня.

— Меня зовут Гари, — он протянул руку.

Ладонь была шершавой, с мозолями — не охранника, скорее солдата.

— Я здесь работаю. Охраняю драгоценности, которые не охраняют.

— Лила, — ответила я, пожимая его руку.

— Я секретарь. Охраняю документы, которые никто не читает.

— Идеальная пара, — он засмеялся.

— Не подскажете, Лила, где здесь туалет? А то я уже третий час хожу кругами, стесняюсь спросить у гостей.

Я показала рукой. Он поблагодарил и отошёл. Через минуту вернулся, встал рядом и продолжил, как ни в чём не бывало:

— А вы не хотите выпить кофе? Здесь рядом есть отличная кофейня. Кофе у них так себе, но пончики — божественные.

— Я на работе, — ответила я.

— Я тоже, — он показал на бейдж.

— Но начальник ушёл курить полчаса назад и не вернулся. Думаю, он не заметит.

— Вы всегда такой навязчивый?

— Только когда вижу красивых грустных девушек.Я фыркнула.

— Вы не умеете подкатывать.

— Знаю, — он вздохнул. — И это ужасно. Моя бывшая говорила, что я как лось в посудной лавке. Всё ломаю, ничего не могу сделать аккуратно.

— Она была права.

— Наверное. Поэтому она и бывшая.

Мы помолчали. В зале заиграла музыка — скрипка, грустная, тягучая. Я вдруг подумала: «А почему бы и нет?» Кофе, пончик, полчаса разговора с незнакомцем, который не знает моего прошлого. Безопасно. И почти по-человечески.

— Хорошо, — сказала я. — Но только один кофе. И я сама за себя плачу.

— Договорились, — он улыбнулся. — Пойдёмте, пока никто не хватился.

Кофейня называлась «Уголёк». Маленькая, с красными диванами и запахом жасминового чая. Мы сели в углу, он заказал чёрный кофе, я — зелёный чай и обещанный пончик. Пончик оказался с корицей, сладким и тёплым, и я съела его с таким удовольствием, что Гари рассмеялся.

— Вы не ели три дня? — спросил он.

— Просто редко балую себя, — ответила я, вытирая губы.

— Странно. Такая красивая девушка — и не балует своего внутреннего ребенка.

— Хватит комплиментов у вас плохо выходит.

Он покраснел сам. Искренне, до кончиков ушей.

— Простите, я не умею я просто...

— Выдохните, я просто пошутила, — я смягчилась. — Расскажите лучше о себе. Откуда вы? Почему пошли в охрану?

Он рассказал. Обычная история: родился в Канзасе, вырос без отца (мать работала медсестрой, умерла, когда ему было десять), потом армия, контракт, перевод в спецподразделение. Сейчас — «лёгкая работа», пока не решит, что делать дальше.

— А ваша семья? — спросил он робко.

— Я сирота, — ответила я, не вдаваясь в подробности.

— Мать далеко, отчим... мы не общаемся.

Я не врала. Мама действительно была далеко, отчим — чужой. Только правда была страшнее, чем он мог представить.

— Мне жаль, — сказал он серьёзно.

— Не надо не люблю когда меня жалеют. Да и всё к лучшему.

Мы допили чай и кофе. Он попытался заплатить за меня, я настояла на своём. На выходе из кофейни он спросил:

— Можно я вам позвоню? Ну, просто так. Поговорить.

Я хотела отказаться. Но внутри, там, где обычно было пусто, шевельнулось что-то тёплое и голодное.

— Хорошо, — я продиктовала номер своего второго телефона.— Но только не каждый день. Я занятой человек.

— Договорились, — он улыбнулся. — Спасибо за пончик.

— Это вы угостили.

— А, да — он снова покраснел.

Мы вернулись на выставку, разошлись по своим углам. До конца смены он посматривал на меня, но не подходил. Я делала вид, что не замечаю. Сердце билось чуть быстрее обычного. Опасный признак.

На следующее утро он позвонил. Ровно в десять, когда я уже была на работе.

— Доброе утро, Лила. Как спалось?

— Это не ваше дело, — ответила я по привычке.

— А чай пили?

— Да.

— С печеньем?

— Нет.

— Зря. Печенье — лучший друг одиночества.Я не сдержала улыбку.

— Гари, у вас есть работа? Или вы только тем и занимаетесь, что названиваете секретаршам?

— Я в отпуске. Сегодня первый день. Хотел предложить погулять, но вы заняты.

— Я всегда занята, — ответила я, глядя на пустой стол.

Документы закончились, начальник уехал в командировку, следующее дело — через три часа.

— Врёте, — сказал он. — Но я не настаиваю. Позвоню завтра.

Он сдержал слово. Звонил каждый день — недолго, по две-три минуты. Спрашивал о погоде, о делах, о том, ела ли я сегодня. Иногда рассказывал смешные истории из своей работы: как поймал вора, который пытался украсть ложку из буфета, или как его заперли в подсобке на два часа.Я слушала, иногда смеялась, иногда отвечала односложно. Мне это нравилось — больше, чем я себе признавалась.

Через неделю мы встретились снова. Он пришёл в мой офис с букетом белых лилий — нелепый, взъерошенный, с розовыми щеками.

— Вы с ума сошли, — прошипела я, втаскивая его в кабинет. — Начальник увидит.

— Пусть видит, — он поставил цветы в пустую кружку. — Я хочу вас пригласить на ужин. Не сегодня, завтра. Место без камер, без лишних глаз. Просто поужинаем, как два обычных человека.

— Я не обычный человек, а очень занятой сотрудник.

— Знаю. Но выглядите как обычная скучающая леди. Хотя нет — прекраснее, чем обычная.

— Вы всем такое говорите?

— Никому. Только тем, кто вызывает у меня желание быть лучше.

Я не знала, что ответить. В голове боролись два голоса: один шептал «опасно, откажись», второй — «а почему бы и нет? Один раз, ничего не случится».

— Хорошо, — сказала я. — Только завтра в восемь. Ждите у фонтана.

Он ушёл, оставив лилии. Я долго смотрела на них, вдыхая запах. Сладкий, немного приторный, почти живой.

Ужин состоялся в маленьком ресторане на крыше, с видом на ночной город. Он заказал столик в углу, под фикусом, чтобы нас не было видно. Я оценила предусмотрительность.

— Вы часто так делаете? — спросила я, когда мы сели.

— Что именно?

— Прячетесь с девушками от чужих глаз.

— Я вообще не хожу на свидания, — он смутился. — Последний раз было два года назад. Закончилось плохо.

— Чем?

— Она сказала, что я слишком скучный. Только и делаю, что работаю.

— А вы? — я смотрела на него поверх меню.

— Я сказал, что она слишком громкая. Только и делает, что жалуется.

Мы засмеялись. Заказали пасту и красное вино. Он пил мало, я — ещё меньше. Разговор не клеился, но был каким-то домашним, тёплым. Мы спрашивали друг друга о книгах, фильмах, музыке. Оказалось, он любит джаз, а я — тишину.

— Как можно любить тишину? — удивился он.

— Очень просто. Когда долго живёшь в шуме, начинаешь ценить его отсутствие, — ответила я.

Он не стал расспрашивать. Просто кивнул.После ужина он проводил меня до дома. У подъезда остановился, не решаясь на прощание.

— Лила, — сказал он. — Я хочу вам кое-что сказать. Не сейчас, позже. Когда вы будете готовы.

— Я всегда готова, — ответила я. — Но не люблю секреты.

— Это не секрет. Это тяжело. Для меня. Может, и для вас.

Я посмотрела ему в глаза. Внутри зашевелилось нехорошее предчувствие.

— Говорите сейчас, — сказала я.

Он вздохнул, провёл рукой по волосам.

— Моя фамилия — Эванс. Гари Эванс. Мой отец он работал в спецслужбах. Он был женат на женщине, у которой была дочь. Её звали Лизи. Она пропала много лет назад. Я думал, она мертва. Но недавно я узнал, что она жива и о том что мой отец он её предал. Продал за деньги. Я искал её, чтобы попросить прощения. И мне кажется, теперь нашёл.

Я замерла. Кровь отлила от лица.

— Вы вы думаете, что это я?

— Я не знаю, — он посмотрел на меня с мукой. — Но вы похожи. Не внешне — вы изменили лицо. Но ваши глаза и то, как вы прячетесь, как боитесь людей, как смотрите на мир. Моя мать учила меня: «Если человек убегает, значит, ему есть от чего убегать». Вы убегаете, Лила. И я хочу знать — от кого?

— Вы говорили со своим отцом? — спросила я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Он умер. Полгода назад. Рак. Перед смертью он всё рассказал. Про лабораторию, про опыты, про то, как он привёз девочку туда. Он хотел, чтобы я нашёл её и попросил прощения за него.

— Вы не можете просить прощения за другого, — сказала я тихо.