Тёмные коридоры

Андрей ужаснулся. Он смотрел на отца Михаила во все глаза.

— Как такое может быть? Ведь священник — это тот человек, который призван Богом служить Ему. Его Господь позвал. Как другой человек — пусть хоть он и архиерей, хоть трижды архиерей — может такое запрещать?

Отец Михаил горько усмехнулся.

— Ты забываешь, Андрей, что среди архиереев христиан практически нет. Ну, может быть, один или два на всю страну. Которых Господь бережёт особо — как тот Курский митрополит, о котором я говорил. Остальные... — он махнул рукой. — Для них священник это крепостной, а крепостного не жалко ещё нарукопологают. Их там целая семинария.

Андрей силился переварить услышанное.

— Но разве нельзя попросить прощения у архиерея? Ну, чтобы он простил?

Отец Михаил посмотрел на него долго и серьёзно, а потом процитировал — медленно, весомо, как читают Писание:

— Апостол Пётр спросил Христа: «Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз?» Иисус ответил: «Не говорю тебе: до семи, но до седмижды семидесяти раз». — Он помолчал. — Но многие архиереи, Андрей, этого никогда не читали.

Он вздохнул, и голос его стал жёстче.

— Как правило, прощение архиерейское очень дорого стоит. Нужны деньги. Понимаешь? Не покаяние. Не слёзы. Деньги. Знаешь, как архиереи измеряют благодать священника? Если есть у батюшки деньги, которые он регулярно в конверте привозит, — значит, это благодатный батюшка. А если денег нет — значит, негодяй и лодырь. «Каков поп, таков и приход». Так что бесплатно ни один архиерей прощать не будет.

Андрей медленно покачал головой. Внутри у него закипало.

— Какой ужас... — проговорил он глухо. — Так это же... это же кощунство. И хула на Бога. В чистом виде. Торговать прощением.

Отец Михаил вдруг улыбнулся — светло и неожиданно.

— Вот видишь, — сказал он мягко. — Ты сам ответил на свой вопрос. Сам.

Повисла пауза. За окном прошелестел ветер в яблоневых ветвях. Потом отец Михаил наклонился к Андрею и спросил — негромко, почти заговорщицки:

— Скажи, Андрей, а у тебя есть охрана?

Андрей удивлённо моргнул.

— Охрана? Нет, а зачем она мне? Воровать у меня нечего, я не богат. Да и врагов у меня нет. Я никого не обижал.

— А у многих архиереев есть, — сказал отец Михаил, и голос его упал почти до шёпота. — Охрана, спрашивается — для чего? От кого охраняться? От бабушек с просфорами? От алтарников с кадилом? — Он горько усмехнулся. — Они ведь называют себя преемниками Святых Апостолов. Пётр, Павел, Иоанн — они что, с телохранителями ходили? Их били палками, побивали камнями, гнали из города в город. И они шли. А эти сидят за высокими заборами, подсчитывают конверты и нанимают охранников, чтобы никто не помешал им «служить». Смешно и страшно.

Он замолчал. За окном было темно и тихо. Потом хлопнул в ладоши — негромко, решительно:

— Ну, хватит на сегодня. Нужно идти спать. Завтра рано вставать. Литургия.

Андрей поднялся. Матушка постелила ему в детской — там, где когда-то жили дети, теперь уже взрослые, разъехавшиеся кто куда. В комнате пахло сухим деревом и старыми книгами. Над кроватью висела вышитая крестиком икона. Андрей разделся, лёг, и мягкая постель приняла его усталое тело как родного.

Отец Михаил устроился на кухне, на старой раскладушке, которую матушка заботливо застелила свежим бельём. Андрей слышал, как батюшка тихо, одними губами, прочёл короткую молитву, перекрестил подушку и со вздохом опустился на скрипучие пружины. Скрипнула половица — видимо, он перевернулся на бок. И всё стихло.

Дом погрузился в сон. Только старые ходики на стене мерно отсчитывали минуты — тик-так, тик-так, — словно шаги далёкого ангела-хранителя, обходящего спящий дом по периметру. Где-то далеко-далеко, за мордовскими полями, в тёмном небе стояли звёзды. А в душе Андрея, засыпающего в комнате с вышитой иконой над кроватью, что-то продолжало расти — негромко, но неумолимо, как зерно, пробивающее твёрдую землю.

Завтра ему предстояло впервые в жизни стоять на Литургии — не как туристу, не как журналисту, не как случайному прохожему. Завтра ему предстояло стоять перед Богом. И он чувствовал — смутно, но отчётливо, — что это только начало.

Глава 10

Дом проснулся рано, ещё затемно. За окнами едва брезжил серый июньский рассвет. По скрипучим половицам затопали ноги, захлопали двери, звякнула посуда на кухне — матушка, как всегда, встала первой. Вскоре к умывальнику выстроилась молчаливая очередь: впереди отец Иван, за ним отец Михаил, замыкающим Андрей. Умывались по-деревенски — из рукомойника, фыркая, разбрызгивая холодную воду, растирая лица жёстким вафельным полотенцем.

Оделись. Матушка повязала светлый платок, отец Иван накинул поверх подрясника старенькую рясу, отец Михаил остался в своём неизменном дорожном облачении. Андрей оделся попроще, но опрятно — чувствовал, что идёт не в гости, а на службу.

Вышли во двор. У калитки, привалившись боком к покосившемуся штакетнику, их ждала машина отца Ивана. Это была очень старая «Лада» шестой модели — некогда, в какой-то доисторической эпохе, синяя, а теперь выцветшая до тусклой голубизны, с рыжими проплешинами ржавчины по днищу и крыльям. Андрей невольно усмехнулся про себя: «синее ржавое корыто» — именно такое описание пришло бы ему в голову как журналисту, если бы нужно было описать это чудо отечественного автопрома.

Отец Иван тем временем открыл капот и, достав откуда-то из-под верстака помятую канистру, начал заливать в мотор какую-то тёмную, пахнущую гудроном жидкость. Андрей принюхался и удивлённо поднял брови:

— Батюшка, это что?

— Трансформаторное масло, — буднично ответил отец Иван, завинчивая крышку. — На нормальное денег нет. А это — даром, с электроподстанции знакомый мужик таскает.

— И что, ездит?

— Ездит, родимая, — отец Иван ласково похлопал машину по капоту. — Только течёт, зараза, ручьём. Но ничего, дольём.

Начали усаживаться. Отец Иван, кряхтя, втиснулся за руль. Матушка Надежда, подобрав юбку, устроилась на переднем сидении. Отец Михаил и Андрей уселись сзади — сиденья под ними жалобно скрипнули, а из-под обшивки посыпался какой-то трухлявый поролон.

Машина тронулась — не сразу, а после долгого чихания стартера и сизого облака выхлопных газов, окутавшего двор. До деревни, где служил отец Иван, было километров пять. Поначалу Андрею ехать было откровенно страшно: машина постоянно покачивалась, как пьяный матрос, и издавала звуки отлетающих деталей — что-то дребезжало под днищем, что-то скрежетало в моторе, а выхлопная труба подвывала на ухабах, как раненый зверь. Но постепенно Андрей привык — русский человек ко всему привыкает, особенно к отечественным автомобилям.

Доехали быстро. Деревенька оказалась небольшой — домов сорок, не больше. Улицы пыльные, но чистые, в палисадниках — георгины и подсолнухи. Храм, к которому они подъехали, когда-то был местным сельпо — сельским потребительским обществом, попросту говоря, магазином. Но теперь об этом напоминали разве что пропорции здания да широкая, чуть приземистая его стать. Отец Иван каждую осень собирал у населения картошку — попросту обходил дворы с мешком, и люди, кто сколько мог, отсыпали. Эту картошку он продавал, а на вырученные деньги год за годом, кирпичик за кирпичиком, перестраивал бывшее сельпо. Теперь над крышей возвышалась аккуратная главка с крестом, а стены были выкрашены в спокойный жёлтый цвет. Храм был небольшим, но очень уютным — чувствовалось, что строили его не подрядчики за откат, а сам батюшка с мужиками, с молитвой и любовью.

Они вошли. Внутри пахло воском и ладаном — тем особенным, домашним ладаном, который бывает только в сельских храмах, где каждую свечу ставят не для красоты, а от сердца. Матушка сразу заняла место на клиросе — небольшом, всего на две певчих, — и принялась раскладывать ноты. А батюшки вместе с Андреем прошли в алтарь.

— Ну, Андрей, — сказал отец Иван, поправляя епитрахиль, — сегодня будешь алтарничать. Кадило подавать. Справишься?

Андрей кивнул, чувствуя, как внутри что-то замирает — не страх, а скорее трепет.

Началась служба. Отец Иван служил неспешно, проникновенно, каждое слово произносил так, будто оно только сейчас рождалось в его сердце. Отец Михаил помогал ему —по очерёдности произносили ектеньи, подавал кадило, читал помянники. Андрей стоял в углу алтаря и, как велели, вовремя подавал кадило и следил за свечами. Всё было для него внове — и возгласы, и каждение, и тихие молитвы, которые батюшки читали про себя. Но постепенно ритм службы захватил его, и он перестал бояться сделать что-то не так.

Настало время Причастия. Отец Иван вынес Чашу к народу. В храме собралось человек тридцать — в основном бабушки в платочках, несколько мужиков, две молодые женщины с детьми. Отец Михаил перед этим поисповедовал всех причастников — быстро, но внимательно, каждому сказав что-то своё, нужное. Андрей исповедовался одним из первых — коротко, но так, словно скинул с себя целую гору, которую таскал годами.

— Причащается раб Божий Андрей честнаго и святаго Тела и Крове Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, во оставление грехов своих и в жизнь вечную. Аминь.

Андрей открыл рот и принял Святые Дары. Тёплый хлеб, чуть влажный от вина, коснулся его губ, и он проглотил — благоговейно, стараясь не уронить ни крошки.

Причащение прихожан закончилось, они вернулись в алтарь. И тут — не сразу, а спустя несколько минут, — Андрей почувствовал, как его тело наполняет доселе незнакомое ощущение. Это не было головокружением или восторгом — нет. Это было тихое, глубокое, всеобъемлющее чувство радости. Счастья, которое не зависит ни от чего внешнего. А самое главное — чувство любви. Он вдруг ощутил, что любит всех. Всех людей сразу. Каждого человека — каждую старушку в храме, каждого мужика с натруженными руками, — он чувствовал близким и родным. Он порывался выбежать из алтаря и начать всех обнимать. Любовь Божия заполнила всё его существо — до краёв, до последней клеточки.

Солнечный лучик, пробивавшийся сквозь узкое алтарное окошко и падавший на престол, светил теперь каким-то особенным светом — не просто жёлтым, а золотым, живым, тёплым, как благословляющая рука. Андрей посмотрел на подоконник и заметил там маленького паучка. Тот сидел в своей паутинке, замер, и казалось, что он тоже молился за Божественной Литургией — на свой, паучий лад. Андрей, который раньше пауков боялся, теперь смотрел на него с нежностью. Он подошёл ближе, осторожно вытянул палец и коснулся паучка. Тот не убежал. Он поднял свои крошечные лапки и легонько коснулся пальца Андрея — и в этом движении было что-то, похожее на приветствие.

— Вот оно, значит, как, — прошептал Андрей.

Идиллию прервал отец Иван. Он подошёл к престолу, и в его голосе прозвучала особенная, деловая нота:

— Ну, вот то, зачем вы приехали.

Он достал старинную Библию — ту самую, в потёртом кожаном переплёте, что подарил ему армянин, — открыл её. Внутри, между страницами, лежал очень древний, пожелтевший от времени пергамент. Края его крошились, но строки, выведенные твёрдой рукой на арамейском, были ещё видны. Это была молитва, написанная рукой Святого Апостола Андрея Первозванного.

Отец Михаил взял пергамент очень аккуратно — двумя руками, как берут величайшую святыню. Он вгляделся в строки, и лицо его озарилось.

— Здесь что-то сказано о Видении невидимого, — проговорил он. — О том, что видел апостол, когда Господь отверз ему духовные очи.

Они собрались возле престола — трое: отец Иван, отец Михаил и Андрей. За окном пели птицы. В алтаре было тихо и торжественно.

— Я буду читать на арамейском, — сказал отец Михаил, — а вы повторяйте за мной. Каждое слово. Если что-то будет непонятно — не страшно. Главное — повторяйте.

Он начал. Слова, древние, гортанные, непривычные для русского уха, полились из его уст — негромко, но властно, словно сам воздух в алтаре начал вибрировать от их силы. Отец Иван повторял их следом, Андрей — за ним. Слово в слово. Звук за звуком. Он не понимал смысла, но каждое слово отдавалось в его сердце, как колокольный звон.

Когда последнее слово было произнесено, текст на пергаменте на мгновение вспыхнул белым сиянием — не обжигающим, не страшным, а чистым, как снег на вершине горы, — и погас. Всё в алтаре было по-прежнему: те же иконы, тот же престол, тот же солнечный луч. Но что-то поменялось. Это почувствовал каждый — сдвиг, едва уловимый, но неотменимый, как если бы кто-то поправил линзу, и мир наконец явился в настоящей резкости.

Трое в алтаре получили дар Духа Святого.

Отец Иван быстро потребил оставшиеся Святые Дары и, одёрнув рясу, вышел на амвон — отпускать службу и говорить проповедь. Отец Михаил и Андрей остались в алтаре. Они стояли молча, глядя друг на друга и ничего не понимая. Что произошло? Что изменилось?

В этот момент отец Иван вдруг забежал обратно в алтарь. Лицо его было бледным, но возбуждённым — не испуганным, а скорее потрясённым. Он схватил отца Михаила за рукав и решительно потащил на амвон.

— Идите, идите сюда, — хрипло зашептал он. — Вы должны это видеть.

Отец Михаил послушно последовал за ним. Андрей пошёл следом — сердце его колотилось.

Они вышли из Царских врат на амвон. Андрей поднял глаза — и ахнул.

Посреди храма, в центре, стояла старуха, которую местные называли Царихой. Она была известна на всю округу как главная сплетница, собиравшая и разносившая небылицы о каждом жителе деревни. К Причастию она не подходила, на исповеди не была никогда. И вот теперь Андрей видел её — и не мог отвести глаз.

На Царихе, как на ёлке, только вместо украшений, висели бесы. Он насчитал шесть штук. Один — самый крупный, тёмно-серый, с вытянутой мордой, — сидел прямо у неё на голове, вцепившись когтистыми лапами в седые волосы. Второй — помельче, юркий, с длинным языком — примостился на плече и что-то постоянно, безостановочно шептал ей в ухо. Третий висел прямо на правой руке, обвив её, как змея, и явно мешал старухе осенять себя крестным знамением — рука у Царихи была какая-то скрюченная, непослушная. Четвёртый, похожий на мохнатого страшного кота, лазил у неё в ногах, то и дело ставя подножки — старуха постоянно спотыкалась на ровном месте. Пятый, совсем маленький, но с мерзкой ухмылкой, сидел у неё в кармане и оттуда выглядывал. А шестой — и этот был самым жутким — сидел за пазухой, прильнув к сердцу, и оттуда, выглядывая, корчил священникам рожи. Его физиономия выражала откровенное глумление.

— Вы это видите? — тихо спросил отец Иван.

Отец Михаил и Андрей синхронно закивали, не в силах вымолвить ни слова.

Прихожане начали подходить ко кресту. Цариха — а именно таково было её прозвище в селе, производное от «царица» и прилипшее за много лет, — стояла и к кресту не подходила. Зато на весь храм, перекрывая даже хор, она громко причитала:

— Ой, батюшка, какая красивая служба! Вы такой молодец! И матушка ваша как красиво поёт! А батюшки ваши — какие молодцы! Ой, просто ангельское пение, ой, прямо душа радуется!

Голос у неё был елейный, слащавый, но сквозь эту слащавость Андрей теперь явственно слышал что-то другое — фальшивое, льстивое, гадкое. Бес, сидевший у неё на плече, продолжал что-то нашёптывать ей в ухо — и она тут же озвучивала это вслух.

Отец Иван подозвал Андрея:

— Андрей, там, в алтаре, стоит чаша с Крещенской водой и кропило. Принеси, пожалуйста.

Андрей метнулся в алтарь и вынес всё необходимое. Отец Иван взял кропило, обмакнул его в святую воду и решительным шагом направился к Царихе. Та, увидев его приближение, вдруг замолчала и как-то сжалась. Бесы на ней заволновались.

От первых каплей Крещенской воды — и бесы засуетились. Они забегали, закопошились на Царихе, как тараканы, застигнутые светом. Следующие капли — и они начали срываться с неё. С отвратительным шипением и воем, которых не слышал никто из прихожан, они кинулись к выходу, выкрикивая напоследок грязные ругательства. Один из них на бегу показал священникам нечто непристойное.

Цариха покачнулась и едва не потеряла сознание. Стоявшие рядом женщины подхватили её под руки.

— Ой, где я? Что это? — пробормотала она слабым голосом.

— Ты чего, Петровна? — удивлённо спросила одна из женщин. — Ты же в храме.

— Да я вроде сегодня не собиралась... — растерянно проговорила Цариха, озираясь. — Хотела с утра огурцы полить.

Отец Иван молча протянул ей крест для целования. Цариха посмотрела на распятие — и, не обращая на него внимания, развернулась и ушла из храма. Просто повернулась и вышла, как будто ничего не было. Бесов на ней уже не было, но благодать Божия, коснувшаяся её через святую воду, была отвергнута. Она сделала свой выбор.

Отец Иван не стал её останавливать. Он только тихо, с горькой мудростью произнёс:

— Как пёс возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою.

Для всех остальных это была обычная служба, ничем не отличающаяся от других. Бабушки приложились ко кресту, дочитали благодарственные молитвы, разобрали просфоры. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал.

Но эти трое уже не были прежними. Они получили дар.

Они вернулись в алтарь. Отец Иван, не говоря лишних слов, взял листок старого пергамента и протянул его отцу Михаилу:

— Вот, батюшка, забирай. Может, тебе удастся собрать весь требник. Все двенадцать страниц. Я своё дело сделал — сохранил и передал.

Отец Михаил поблагодарил старого друга, бережно спрятал листок в своё дорожное Евангелие — туда, где он хранил самые ценные бумаги, — и положил книгу за пазуху.

Пора было отправляться на поиски следующей страницы. Где она была, у кого, в каких краях — этого они пока не знали. Но Господь, даровавший им сегодня и новый взгляд, и новое сердце, и новое видение, — Он укажет.

Они вышли из храма на залитый солнцем двор. Синее небо, зелень травы, петушиный крик за рекой — всё было прежним и в то же время новым. Андрей щурился, привыкая к свету — и к тому, что теперь он видит больше, чем прежде. Гораздо больше.

Машина, дребезжа и пофыркивая, выехала на трассу. Впереди лежала дорога. И хоть никто из них троих не знал, куда именно она приведёт, каждый чувствовал: «тёмные коридоры» этого мира теперь не скроют того, что ищет свет.

Глава 11

Отец Иван довёз их до вокзала. Старенькая «Лада», чихнув напоследок сизым дымком, замерла у привокзальной площади.

— Ну вот и пришло время прощаться, — сказал отец Иван, и в его голосе послышалась непривычная, неожиданная хрипотца.

Они обнялись — крепко, по-мужски, по-русски, троекратно расцеловались. Отец Михаил стиснул старого друга в объятиях, и тот, отстранившись, быстро заморгал, будто в глаз что-то попало. Андрей тоже обнял отца Ивана — и почувствовал, как пахнет от него ладаном, машинным маслом и домашним вином: запах праведника, чудака, святого и грешного в одном флаконе, того самого, о ком сказано — «жало в плоть».

— Ты того, — сказал отец Иван, уже садясь в машину, — как соберёшь весь требник, дай знать. Хоть открытку пришли, что ли.

— Пришлю, — пообещал отец Михаил.

Машина тронулась. Синее ржавое корыто, дребезжа и пофыркивая, выкатилось с площади и скрылось за поворотом. Отец Михаил проводил её долгим взглядом и перекрестил вслед.

Они с Андреем устроились на вокзальной лавочке в зале ожидания. Вокруг кипела та же суета, что и несколько дней назад: пассажиры с чемоданами, дети с мороженым, объявления по громкой связи. Но теперь всё это казалось Андрею каким-то далёким, словно он смотрел на мир через прозрачную, но несомненно существующую перегородку. Он был здесь — но уже не совсем принадлежал этому шуму.

— Должна быть подсказка, — проговорил отец Михаил, усаживаясь поудобнее. — Не может всё так оборваться. Не для того Апостол оставил молитву, чтобы мы прочли одну страницу и остановились.

Он бережно, почти с трепетом, достал из-за пазухи дорожное Евангелие, раскрыл его и извлёк старый пергамент. Андрей замер. Отец Михаил вгляделся в буквы — те самые, древние, арамейские, — и начал молиться. Губы его шевелились беззвучно, а глаза, прищуренные, внимательные, скользили по строкам, как по живому лицу.

Прошло несколько минут. По залу ожидания пробежал мальчишка с воздушным шаром. Громкоговоритель объявил о прибытии поезда из Саранска. И вдруг — пергамент вспыхнул.

Нет, не загорелся. По нему пробежала короткая, едва заметная белая вспышка — как в прошлый раз в алтаре, — и тут же погасла. А на листе, ниже прежнего текста, проступила новая строка. Буквы были теми же — древними, угловатыми, выведенными рукой, привыкшей держать не ручку, а тростниковое перо.