Тёмные коридоры

— Да, знатное сокровище, — сказал он задумчиво. — Можешь теперь вместо своего наперстного креста одевать и ходить на службу. — Он помолчал и добавил с горькой усмешкой: — Хотя нет, не можешь. Могут из-за этого сокровища тебя просто прихлопнуть где-нибудь в тёмном переулке. И дети сиротами останутся.

— Да я уже думал об этом, — вздохнул отец Иван. В его голосе прозвучала усталость — видно, мысль о том, что такая драгоценность может стать не благословением, а проклятьем, посещала его не раз. — Может, себе заберёшь, а?

Отец Михаил покачал головой и вернул крест обратно — спокойно, без тени сожаления:

— Нет, старый. Я не могу. Сам знаешь почему.

Отец Иван вздохнул ещё раз и перевёл взгляд на Андрея. Взгляд этот был странным — в нём читалась и надежда, и какая-то проверка одновременно. Он протянул крест на раскрытых ладонях:

— Андрей, может, тебе надо?

Андрей замер. На мгновение в голове у него помутилось. Перед ним на старых, натруженных ладонях священника лежало целое состояние. Настоящее, весомое, зримое. Золото, бриллианты, жемчуга — не виртуальные цифры на банковском счёте, не обещания, а вот оно, здесь, на расстоянии вытянутой руки. Мысли понеслись вскачь: «Вот это удача. Здесь целое состояние. Ипотеку можно погасить досрочно. Машину купить — хорошую, новую. Жену в отпуск свозить на море — она сто лет нигде не была. И ещё останется — на чёрный день, на учёбу детям, на всё...»

Он уже почти протянул руку. Пальцы дёрнулись.

И тут он заметил на себе взгляд отца Михаила. Тот смотрел не осуждающе и не с укором — он смотрел внимательно, тихо, как смотрят на воду, ожидая, пока уляжется рябь и станет видна глубина. И взгляд этот мгновенно отрезвил Андрея.

«Стоп. Что-то не так. Почему эти умудрённые опытом люди шарахаются от этого золота, как от проказы? Один боится, что его убьют. Другой не может взять — «сам знаешь почему». Может, это испытание? Может, именно сейчас, в этом маленьком доме, за этим столом, решается то, ради чего меня позвал Господь? Сейчас я приму это сокровище — и дальнейший путь будет мне закрыт. И все мои вчерашние слёзы, всё моё «я готов» окажутся просто словами. Словами, а не делом».

Он стряхнул с себя навязчивые мысли — решительно, как сбрасывают с плеча чужую руку. Поднял глаза. И твёрдо, сам удивляясь тому, как спокойно звучит его голос, сказал:

— Нет, батюшка. Мне тоже не нужно.

Отец Михаил одобрительно покачал головой. Чуть заметно, едва-едва — но Андрей увидел. И от этого безмолвного одобрения на душе сделалось теплее, чем от целой груды золота.

Повисла пауза. Отец Иван всё ещё держал крест на ладонях, словно не зная, куда его теперь деть. И тогда отец Михаил сказал — просто, по-житейски, как говорят о вещах самых обыкновенных:

— Слушай, отец Иван. У тебя вон какая старая машина. Видел я её — дверь не закрывается, глушитель дребезжит. Продай ты это золото и купи себе хорошую машину. Чтобы ездить на приход, к людям. Дело-то благое.

Отец Иван посмотрел на крест, лежащий в его ладонях. Потом на отца Михаила. Потом на Андрея. И вдруг широко, облегчённо улыбнулся — словно скинул с плеч невидимую тяжесть.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Так и сделаю.

Он спрятал крест с цепью в мешочек, убрал в комнату и вернулся к столу. Лицо его разгладилось, морщины стали мягче. Теперь, когда решение было принято, он снова стал прежним отцом Иваном — добрым, чуть лукавым, с вечным запахом вина и вечной искрой Божьей в глазах.

— А теперь давайте-ка ещё по одной, — сказал он, берясь за бутыль. — За гостей дорогих. И за то, чтобы завтрашняя литургия открыла нам то, что Господь пожелает открыть.

Глава 7

За столом ненадолго установилась тишина — та особенная, сытная тишина, когда отодвинуты тарелки, а говорить не хочется. За окном солнце перевалило за полдень и теперь светило уже не в окна, а в крону старой яблони, бросая на стол кружевную тень. Где-то в глубине дома тикали ходики.

И тут Андрей, набравшись решимости, спросил:

— Отец Михаил, а как вы пришли к Богу? Как Он вас позвал?

Отец Михаил сперва насупился. Брови его, седые и кустистые, сошлись к переносице. Видно было, что вопрос этот трогает что-то глубокое, давнее, о чём он не привык говорить за столом, под вино и пельмени. Но потом лицо его разгладилось — он словно вспомнил что-то важное и, повинуясь заповеди «просящему у тебя дай», начал.

— Ладно. Слушай.

Он отодвинул рюмку, положил ладони на стол — крупные, натруженные ладони, — и заговорил. Голос его звучал ровно, без пафоса, как рассказывают о деле давно минувшем, но не забытом.

— В молодости я, как и все, не помышлял ни о спасении, ни о молитве. Только пришёл из армии — пил вино, гулял с дамами, жил в своё удовольствие. Дело было в Саратове, мы тогда жили в частном доме, на окраине. И вот однажды я так сильно напился — не просто до беспамятства, а до полного изнеможения, — что еле дотащился до кровати. Вернее, не до в доме кровати — до времянки. Была у нас во дворе старая времянка, там я и рухнул. Спать лёг в пятницу вечером. А очнулся...

Он сделал паузу. Отец Иван сидел тихо, опустив глаза, — видно, слышал эту историю не впервой, но всякий раз она производила на него впечатление.

— ...а очнулся во вторник утром. Три дня пролежал мёртвый. Уже начал разлагаться. Вся семья была на даче — и, может, оно и к лучшему, иначе бы меня похоронили по-настоящему. Но Господь судил иначе.

Андрей замер. Он хотел переспросить — «три дня?» — но язык не повернулся. Отец Михаил говорил об этом так буднично, словно речь шла о затяжной простуде, а не о воскресении из мёртвых.

— Так вот, — продолжил священник. — В ту пятницу, когда я уснул — или умер, как правильнее сказать, — мне было видение. Я увидел дом. Коридор. И я иду, значит, по этому коридору, а он всё темнее и темнее. Стены серые, облупленные, пол под ногами чавкает, как грязь. Открываю дверь — а там ад.

Он поднял глаза на Андрея, и взгляд его сделался каким-то отсутствующим, обращённым внутрь, к тем давним образам.

— Чудища разные бродят. Не такие, как в кино показывают, а настоящие — косматые, с вывернутыми конечностями, с мордами, которые и описать-то невозможно. И крики. Крики людские — страшные, хриплые, нечеловеческие. Я понимаю, что сплю. Говорю себе: «Этого не может быть. Проснись». Просыпаюсь — в холодном поту, сердце колотится, как бешеное. Встаю. Иду. Снова коридор — тёмный, бесконечный, и он всё длиннее и длиннее с каждым разом. Снова дверь. Открываю — опять ад. И чудища, одно другого страшнее. Опять понимаю, что сплю. Пытаюсь проснуться — и всё повторяется.

Он перевёл дух.

— И так раз девять. Или десять. Я сбился со счёта. Каждый раз одно и то же: коридор, дверь, ад, ужас. И каждый раз я пытаюсь проснуться — и не могу. Наконец распахиваю дверь в очередной раз — и падаю в темноту. Падаю долго, а потом ударяюсь обо что-то твёрдое. Кругом — тьма кромешная. Ни звука, ни проблеска. И страх — такой, какого я никогда не испытывал при жизни. Лютый страх, пробирающий до самых костей, до мозга, до того, что глубже костей. Ты не дышишь, но жив, не видишь, но ощущаешь.

Отец Михаил понизил голос до шёпота.

— И тут из темноты высовывается страшная рожа. Очень страшное чудище — с пастью, полной зубов, и с глазами, в которых нет ничего, кроме голода. Оно тянется ко мне, пытается схватить и утащить. Но слышу — лязг. Цепь лязгает. Чудище рвётся, дёргается, но цепь его держит. До меня не достаёт — самую малость, на какой-то вершок. От него только слюни летят — чёрные, густые, вонючие. И чувствую я, как капля этой слюны попадает мне на левое плечо. И оно начинает жечь — да так, что я криком кричу. И запах — ужасная, смердящая вонь, какой на земле не бывает. Смесь тухлого мяса, серы и чего-то ещё, чему названия нет.

Он машинально потёр левое плечо — жест давний, привычный.

— И тогда я понял, что я на самом дне ада. И закричал что было сил. Своими словами — я вообще не знал тогда никаких молитв. Просто заорал: «Господи, прости!» И тут — проснулся. По-настоящему.

Отец Михаил замолчал. В горнице было так тихо, что слышно стало, как на кухне капает вода из крана. Потом он продолжил — уже спокойнее:

— Увидел я себя во времянке. Весь в холодном поту. Одежда мокрая насквозь. И на левом плече — небольшое красное пятно. Буквально с горошину. Но оно жгло — точно так же, как во сне. Потом это пятно стало волдырём. Врачи мне потом сказали, что это жировик. Но жировики не воняют так, как воняло от меня. В автобусе люди шарахались. Я этот жировик, одно время вырезал каждый год. Но метка появлялась снова и снова — на том же месте. Привет из ада. До сих пор растёт, иногда чешется, но уже не воняет.

Он криво усмехнулся и провёл ладонью по лицу.

— После того как я проснулся — по-настоящему, во вторник утром, — я побежал в дом. Нашёл в шкафу Евангелие. Его тогда ещё бесплатно раздавали баптисты — маленькая такая книжечка, в мягком переплёте. Я стал читать. Первое время не шло. Вообще. Было очень тяжело — как будто каменная плита давила на меня сверху. Каждое слово — с трудом, каждую строчку — через силу. Потом вроде пошло легче. Но появились очень важные, как мне казалось, мысли. Об улучшении своей жизни. О том, что надо бы работу сменить, денег скопить, купить то да сё. Дьявол очень не хотел меня отпускать. Он мне подсовывал эти мысли одну за другой — как рыбак подсовывает наживку. Я тогда целый день читал Евангелие. Не отрываясь. Только так и вырвался.

Он перекрестился — быстро, привычно.

— Решил я, значит, поступить в семинарию. Думал — там ангелы. Куда там. Это было ещё одно испытание.

Отец Михаил горько усмехнулся.

— В семинарии веру и благочестие у тебя стараются отобрать в первый же день. Приходишь — а там одни отщепенцы. Подхалимы, карьеристы, были и сумасшедшие — в прямом смысле, с диагнозами. Но в основном — безбожные приспособленцы. Те, кто пришёл за дипломом, за местом, за куском хлеба. Было, правда, несколько верующих христиан — но с ними общались как с дураками. Их сторонились, над ними посмеивались. На втором курсе ко мне подошёл племянник ректора — наглый, здоровый детина с компанией таких же. И предложил что-то очень постыдное. Я его послал. Завязалась драка. И меня — как неблагонадёжного — отчислили из семинарии. Со второго курса.

Он развёл руками.

— Но на самом деле я этому был очень рад. Потому что те, кто остался, напрочь потеряли веру. А некоторые стали заниматься постыдными, греховными делами — такими, о которых и говорить не хочется. Ну а потом, как и полагается, стали архиереями.— Он осёкся и махнул рукой. — Ладно, не будем.

Отец Михаил отпил воды и продолжил — голос его звучал устало, но твёрдо.

— Потом были мои скитания. По приходам, по монастырям. Я искал — искал Церковь. И везде видел одно и то же. Стыд. Срам. Безобразие. Я не понимал: почему там, где совершается Литургия, столько греха? Почему в алтаре — интриги, а на клиросе — сплетни? Почему священники, которые должны служить примером, ведут себя хуже мирян?

Он помолчал.

— А потом мне стало понятно. Никакого таинства во время Литургии не происходило. Бог покинул те места. Ведь ничто Чистое не может войти в нечистое. Понимаешь? Если священник — негодяй, если он не верит, если он в алтаре думает о деньгах и о бабах, — Господь не станет сходить на его престол. Многие ушлые батюшки придумали отговорку. Якобы, мол, за плохого священника службу совершает Ангел. Так вот — это самая настоящая брехня. Ангел ничего не совершает. Он стоит в алтаре и плачет. Поэтому у нас так много крещёных, но так мало христиан.

Отец Иван, слушавший молча, тяжело вздохнул и кивнул.

— Дальше я поехал в одну из епархий, — продолжил отец Михаил. — Там архиерей с лёгкостью рукополагал кого попало. Даже дураков. Главное — не буйных, чтобы прихожан не резали. Дело было так: заходил ставленник к архиерею. Тот ему: «Пятидесятый псалом знаешь?» — «Ага». — «Всё, этого достаточно. Неделю в соборе — на уборке территории, а в выходные ты уже дьякон».

Он невесело хмыкнул.

— У того архиерея была маленькая епархия, и ему нужно было выделиться в Москве. Чтобы тогдашний патриарх его заметил. В общем, нас тогда рукополагали пачками, как солдат в казарме. Через неделю после рукоположения я уже дьякон. Ещё неделя — и я уже священник. Послали меня в райцентр к благочинному. Тот понял, что взять с меня нечего, и отправил на самый гиблый приход. Сто пятьдесят человек всего населения. Каждый месяц кто-нибудь кончает жизнь самоубийством. Храма нет, но был сарай, который местные называли молитвенной комнатой.

Отец Михаил вздохнул.

— И началось у меня трёхразовое питание: понедельник, среда, пятница. То есть — ничего. Я высох как гончий велосипед. Люди в храм-сарай вообще не ходили. Помню, как-то пошёл в келью после службы — а келья моя тоже находилась в этом сарае, угол отгороженный. И от голода покачнулся и выронил ключ. Руки тряслись, не слушались. Ключ упал в щель между досок. Я тогда взмолился: «Господи, зачем Ты оставил меня?» Всплакнул. Сел на корточки. Но делать было нечего, нужно было доставать этот злосчастный ключ. Я стал отрывать доску.

Он оживился, и в голосе его зазвучала неожиданная, почти мальчишеская радость.

— Как только я оторвал доску и потянулся за ключом — увидел пару куриных яиц. Обычных. Белых. Потом нагнулся ниже. И — о чудо! — гора яиц. Их там сотни. Оказывается, все местные куры там прятались и неслись. Много было, конечно, и тухлых. Но были и свежие. Вот так я и спасался. Куры меня прокормили.

Он рассмеялся тихо, и Андрей невольно улыбнулся вместе с ним.

— Помню, поехал потом к архиерею — просить денег на потир и облачение. Как только зашёл, он мне: «Ты пройдоха, негодяй! Чего припёрся? Это ты мне должен деньги возить, а не я тебе. Каков поп — такой и приход». Я тогда плюнул на всё и уехал. Это был мой первый запрет — за оставление епархии.

Отец Михаил замолчал. Тишина в горнице сделалась густой и тяжёлой, как воздух перед грозой. Отец Иван глядел в стол. Андрей сидел, переваривая услышанное. История, которая началась с мрачного видения, прошла через смерть и воскресение, через подлость семинаристов и цинизм архиереев, через голод и чудо с куриными яйцами, — она укладывалась в голове не как житие, а как военный репортаж. Репортаж с передовой, где враг — не плоть и кровь, а тьма, которая прикидывается светом.

— И метка? — спросил Андрей тихо. — Она до сих пор?

Отец Михаил молча приспустил ворот подрясника. На левом плече, чуть ниже ключицы, виднелся небольшой кожаный шарик вроде родинки — старый, но всё ещё заметный. Андрей невольно поёжился.

— Бог оставляет нам ровно столько боли, сколько нужно, чтобы мы не забыли, откуда нас вытащили, — сказал отец Михаил, поправляя одежду. — Это не наказание. Это — напоминание.

За окном яблоня тихо роняла лепестки. Солнце медленно клонилось к вечеру. А за столом трое мужчин сидели молча, и каждый думал о своём — о пройденных коридорах, о дверях, которые открывались не туда, и о том, что завтрашняя литургия и древний арамейский текст, возможно, откроют новую дверь. И надо быть готовым — к чему угодно.

Глава 8

Андрей, переваривая рассказ отца Михаила, вдруг нахмурился. Картина, нарисованная батюшкой, была настолько мрачной — ад, семинария, торгашество, гиблые приходы и рукоположение «пачками», — что в голове у него созрел вопрос, который он поначалу не решался задать. Но любопытство журналиста и тревога неофита взяли верх.

— Отец Михаил, — спросил он, подавшись вперёд, — а если архиерей был нечестивцем, может, и таинство не сработало? Может быть, вы тогда не стали священником? Как это вообще работает — через такого человека?

Отец Михаил кивнул, словно ждал этого вопроса.

— Я тоже думал об этом, Андрей. Долго думал. И знаешь, до чего додумался? Дело в том, что помимо архиерея, в храме тогда было очень много народу.

Он прикрыл глаза, вспоминая.

— Дело было на Троицу. Престольный праздник. Жара стояла страшная — не продохнуть. Свечи плавились прямо в руках. С меня семь потов сошло, пока я стоял под облачением, — думал, рухну. Еле на ногах держался. Архиерей тот, конечно, больше думал о том, как выглядит перед камерами, а не о том, что читает. Но... — он поднял палец. — Вместе с нами эту многочасовую службу стояли и молились бабушки.

Он произнёс это слово — «бабушки» — с такой теплотой и уважением, что у Андрея потеплело в груди.

— Простые, согбенные, в белых платочках. Они не разбирались в богословии, не знали греческого, не умели красиво говорить. Они просто плакали и молились, глядя на иконы. И в их слезах была такая сила, такая любовь и чистота, что, может быть, именно по их молитвам я и получил дар священства. Архиерей лишь прочёл слова молитвы. А совершил всё Господь — по вере этих старушек.

Он помолчал и добавил:

— Помнишь, я рассказывал, что Ангел в алтаре плачет, если священник — негодяй? Но он не уходит. Он остаётся и ждёт. Ждёт, пока кто-то — пусть даже бабушка с последней скамейки — помолится так, что молитва прорвётся сквозь любую преграду. Помните чудо с иконой «Призри на смирение»? Слышал о таком?

Андрей неопределённо пожал плечами.

— Есть такая икона. Обычная, написанная на доске. Но однажды подошла к ней какая-то бабушка, приложилась, помолилась — и произошёл всплеск Божественной Благодати такой силы, что образ Божьей Матери перешёл на стекло, прикрывавшее икону. Просто отпечатался на стекле — как фотография. Так и здесь. Кто-то тогда, в той духоте, на Троицу, молился за меня. И Господь услышал молитву праведника. Не архиерея — а праведника.

Он вздохнул и посмотрел Андрею прямо в глаза.

— Да и потом я это почувствовал. Знаешь, как? Меня возненавидел весь мир. Сразу. Без перехода. Для мира я стал чужим. Даже друзья — те, с кем я с детства дружил, с кем служил в армии, — отвернулись. Я пытался устроиться на гражданскую работу, куда угодно, хоть дворником, хоть грузчиком. Не брали никуда. Друзья, к которым я обращался, отказывали под самыми разными предлогами: «Мест нет», «Извини, тут такое дело...» Я чувствовал, что стал прокажённым. Не потому, что я стал хуже — наоборот. Но мир не выносит тех, кто хоть немного принадлежит Богу.

Отец Иван, слушавший с мрачным выражением лица, молча разлил по рюмкам.

— Мне ничего не оставалось, — продолжил отец Михаил, — как поехать в Курск. Там в то время был старый, мудрый архиерей. Митрополит. Царствие ему Небесное. — Он перекрестился. — Что это был за человек... Он был земным ангелом. Настоящим. Он встретил меня как родного, как будто всю жизнь ждал, — обнял при встрече и сказал: «Ну наконец-то, а я уж думал, ты не доедешь». И столько любви было в этих словах, что я заплакал. Я, здоровый мужик.

Он опять замолчал, и в горнице повисла та почтительная тишина, какой провожают ушедших праведников.

— Жаль, послужить с ним мне пришлось мало. Когда Владыку призвал Господь, весь Курск пришёл проститься с ним. Весь. Было море людей. Его любили за простоту. Он мог отдать последнее — буквально. Дорогих машин и яхт не имел. Везде ходил пешком либо на общественном транспорте. Его можно было встретить утром в троллейбусе с авоськой — едет старичок, и никто не знает, что это митрополит. Я тогда понял: вот она, Церковь Божья. Та, о которой я тебе говорил, — невидимая, но живая.

Он обвёл взглядом стол, словно видя за этими стенами всю ширь церковной истории.

Он замолчал, задумавшись. За окном уже смеркалось, и тени в горнице стали длиннее и глубже. В этот момент дверь отворилась — тихо, по-домашнему, — и вошла матушка Надежда. Первым делом она посмотрела на бутылку. Та была лишь едва отпита — тяжёлая, тёмная, почти полная.

Матушка упёрла руки в бока:

— Вы что, так целый день и сидите?

Отец Иван встрепенулся, как школьник, застигнутый за шалостью, и бросил взгляд на ходики.

— О-о... А что, уже вечер?

— Вечер, вечер, — вздохнула матушка и покачала головой. — Ну, я так и знала.

Отец Иван засуетился и поднялся из-за стола:

— Так я пошёл готовиться. Мне ещё правило вычитывать. Завтра служить.

Он по-медвежьи, но решительно направился в свою комнату, оставив гостей с матушкой. Та, убедившись, что все сыты, и убрав со стола несколько тарелок, тактично удалилась на кухню.

Андрей посмотрел на отца Михаила. Тот сидел спокойно, даже не думая подниматься.

— А вы, батюшка? Разве вам не нужно готовиться? Правило там, молитвы...

Отец Михаил усмехнулся в усы, и усмешка эта была какой-то по-особенному тёплой, заговорщицкой.

— Если честно, Андрей, отец Иван — батюшка старой формации. Сегодня он будет «готовиться ко встрече с Богом»: вычитывать каноны, класть поклоны, отгонять помыслы. Всё правильно, всё хорошо, но это немножко... фарисейство. Понимаешь? Когда думаешь, что к Богу нужно как-то специально «приходить» — по расписанию, по уставу, после определённого количества молитв. А я...

Он сделал паузу и посмотрел Андрею в глаза.

— А я готов всегда. Понял? Всегда радуйтесь, непрестанно молитесь и за всё благодарите. Ты это поймёшь чуть позже.

Отец Михаил откинулся на стуле и, прищурившись, заговорил тише — явно входил во вкус своей мысли:

— Я, дорогой Андрей, даже не понимаю, как можно отойти от Бога хотя бы на минуту. Я с Ним не расстаюсь. — Он вдруг хитро прищурился. — И представь себе: сейчас я пойду вместе с отцом Иваном на молитву и начну: «Здравствуй, Господи! Сейчас я расскажу Тебе то, чего Ты обо мне ещё не знаешь». Представляешь, как Отец удивится? Скажет: «Михаил, ты что, дураком стал, что ли? Какое “здрасте” — и что это ты Мне хочешь сказать такого, чего Я не знаю?» Будет неудобно.

Батюшка заулыбался — по-детски, широко, — и приставил палец ко рту:

— Тсс... Только ты отцу Ивану ничего не говори. А то обидится старый.

Андрей невольно улыбнулся в ответ. Образ Бога, Который удивится «здрасте», был для него совершенно новым — и одновременно почему-то очень близким, как будто он всегда это знал, но забыл.

— Помню, был случай, — продолжил отец Михаил, всё ещё улыбаясь, — после Литургии пошли служить водосвятный молебен. Ну, я и пропускаю начало — где «Царю Небесный, прииди и вселися в ны». Понимаешь, в этой молитве мы просим Духа Святого прийти и вселиться в нас. Но мы ведь только что причастились — в нас не только Дух Божий, но и Его Святые Дары, Тело и Кровь Христовы. Зачем мне просить Того, Кто уже здесь? Зачем звать Гостя, Который и так сидит за столом и ест с нами? Я и пропустил.

Он хмыкнул.

— Так вот, один воцерковлённый староста — из тех, что следят за уставом, как надзиратель за заключёнными, — нажаловался на меня архиерею. И меня за это отправили в новый запрет. Но там ещё было кое-что: я «посторонних людей в алтарь вожу и заставляю их читать Евангелие на русском, к народу». Представляешь, какое преступление?

Он махнул рукой.

— Потом, правда, этого воцерковлённого старосту разоблачили — он бессовестным образом деньги церковные подворовывал. Вот поэтому я не очень люблю этих всех воцерковлённых. У них Бог — где-то далеко, за облаками, и доступ к Нему только по пропускам: через устав, через канон, через «благословение». А Он-то рядом. Ближе, чем воздух.

В горнице наступила тишина. За окном совсем стемнело. Где-то в комнате отца Ивана слышался тихий, мерный голос — батюшка вычитывал правило перед завтрашней службой. Стук колёс давешнего поезда остался где-то в другой жизни, а здесь, в этом маленьком домике, всё было пропитано иным ритмом — ритмом молитвы, тишины и ожидания.

Завтра им предстояло идти в храм. Завтра отец Михаил должен был прочесть древний арамейский текст — молитву апостола Андрея, первого из двенадцати. И кто знает, что откроется, когда эти древние слова прозвучат в стенах сельской церкви в мордовской глубинке?

Андрей чувствовал, что «тёмные коридоры», о которых он ещё ничего не знал, но которые словно угадывал сердцем, ждут его впереди. Но сейчас, в этот краткий миг, под тихую молитву старого батюшки и мудрую улыбку отца Михаила, ему было спокойно. Так спокойно, как не было уже много лет.

Глава 9.

Андрей не унимался. Слишком много всего было сказано за этот бесконечный, перевернувший душу день — адское видение, воскресение, рассказ о семинарии, горькие слова о воцерковлённых, — и теперь, когда до сна оставалось рукой подать, одна деталь не давала ему покоя.

— Отец Михаил, — спросил он, подавшись вперёд и понизив голос, чтобы не разбудить дом, — а что такое запрет для священника? Вы говорили — вас отправляли в запрет. Что это значит?

Отец Михаил, уже поднявшийся было из-за стола, снова опустился на стул. Лицо его в неярком свете кухонной лампочки казалось усталым, но глаза блестели.

— Запрет, — сказал он, растягивая слово, как старую больную ноту, — это такое наказание, когда архиерей пишет указ. Бумагу с печатью. И этой бумагой запрещает священнику служить Богу. Проповедовать. Давать благословение. Даже крестное знамение — и то под вопросом.