Архив тринадцати: Дом, в котором никто не живет

Звёзды зажигались одна за другой. В лесу кто-то стрекотал.

Цикады.

Он зажал уши, но звук не прекращался. Он был везде. В воздухе, в земле, в нём самом. Ярослав закрыл глаза и громко, в панике прокричал:

— Я не вернусь!!! Я не вернусь!!! Ты слышишь?! Не вернусь!!!

Но он знал, что это неправда.

Он вернётся. Потому что дом уже держал его.

Глава 3. Дом

Звёзды смотрели на него равнодушно. Лес молчал. Даже цикады затихли — будто прислушивались к его панике. Ярослав лежал на траве у опушки, тяжело дыша, и чувствовал, как земля под спиной холодная, влажная, живая. Она дышала вместе с ним. Или вместо него.

Он не помнил, когда закрыл глаза. Просто вдруг понял, что веки стали тяжёлыми, а мысли — вязкими, как смола. Где-то далеко, за гранью сознания, звучали голоса — незнакомые. Он не разобрал слов. Потом голосов стало ещё больше. Потом они слились в стрекотание.

Он провалился.

* * *

Лес, но не тот, что сейчас. Сосны ниже, трава зеленее, и небо — не ночное, а предзакатное, июньское, тяжёлое от духоты.

На опушке, возле дома с крыльцом в три ступени, курил мужик, широкий в плечах, лет 64. Он стоял, опершись на вилы, и смотрел на проходящих трёх человек, которые направлялись в сторону леса.

— Хм… Насекомое какое-то?! Чёрт его разберёшь, — нервно пробубнил он, стряхивая пепел. — Ходят тут, что-то вынюхивают. Золото, что ли, нашли какое, или что?

Один из уходящих — молодой человек в светлой рубашке с закатанными рукавами — остановился. Ему было лет тридцать, не больше. Лицо спокойное, даже приветливое. Он обернулся и сделал шаг назад.

— Это цикада, — сказал он, указывая на значок на своей папке. — Символ терпения. Она семнадцать лет под землёй живёт, а потом вылезает — и все её слышат.

Он говорил дружелюбно, с лёгкой улыбкой, и похлопал деда по плечу, как старого знакомого. Мужик удивлённо посмотрел ему вслед, затянулся самокруткой. Молодой человек уже хотел идти дальше, но вдруг снова развернулся, чуть наклонив голову.

— Не золото, мужик, мы тут ищем, — добавил он уже спокойнее. — Далеко не золото. Так, геологическая разведка. Тут дом поставим, кордон сделаем, чтобы сотрудник мог отсюда наблюдения свои отправлять к нам, так сказать, «не отходя от кассы». Понимаешь, места у вас тут хорошие, богатые на ресурс. А стране ресурс нужен, ты в курсе вообще, что в мире-то происходит?

В его голосе прозвучала лёгкая насмешка. Мужик выпрямился, поправил картуз.

— Конечно, в курсе! — ответил он с вызовом. — Думаешь, мы тут необразованные сидим, в потолок плюём?! Как её у вас там называют: «Холодная война» идёт, да и про Крым даже известно, как наши в Чёрном море с американскими кораблями бодались, в феврале, по-моему. «Красный таран» кличут инцидент.

Он говорил нервно, слегка пренебрежительно, но в глазах мелькнуло что-то детское — гордость от того, что он, житель глухой деревеньки, знает такие вещи.

Молодой человек добро ухмыльнулся, поднял руку, как бы успокаивая.

— Ну полно, полно. Я ж не в обиду. Не серчай, друг.

И вдруг его лицо изменилось. Не плавно, не постепенно — а рывком, как если бы кто-то сдёрнул маску. Улыбка исчезла. Глаза стали холодными, неподвижными, и в них не осталось ничего человеческого — только пустота, в которой отражался закат. Голос упал до шёпота, но в этом шёпоте слышалась сила, от которой у мужика опустились плечи.

— Мужик… ты это… постарайся сюда не ходить. И то, что мы разговаривали с тобой, забудь тоже. Не надо тут землю топтать тебе. Сверху смотрят, проблем потом не оберёшься. Живи спокойно и будь здоров.

Молодой человек развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Его спутники — двое мужчин в тёмных куртках — ждали его на краю опушки. Они о чём-то переговорили, потом все трое скрылись в лесу.

Мужик опешил. Постоял, глядя им вслед, потом плюнул на землю и сквозь зубы проговорил:

— Понаедут тут… земли только хапают…

Их было девять. Девять изб, разбросанных по склону холма, с огородами, колодцами, тропинками. Маленькая деревня, которая жила своей тихой жизнью, пока не пришли чужие люди с цикадами на папках.

* * *

Дом отстроили за месяц. Возводили с неестественной быстротой — топоры взлетали и опускались, брёвна укладывались одно к одному, и к середине июля на холме стоял готовый сруб с крыльцом и окнами, глядящими на лес.

В конце июля 1988 года в деревню въехал серый ВАЗ-2107 с потёртыми сиденьями. Из неё вышли четверо: мужчина лет сорока, женщина чуть моложе, и двое мальчишек — один лет десяти, другой на вид семь-восемь.

Мужчина был небольшого роста, с залысинами, немного полноватый. Он держал в руке кожаную папку. Женщина оглядывалась с тревогой, прижимая к груди узел с вещами. Мальчишки выскочили первыми, начали бегать по траве, кричать что-то про речку и лягушек.

— Тихо вы! — прикрикнул мужчина, но беззлобно. — Расшумелись! Хватит баловаться.

Они занесли вещи в дом. Внутри пахло свежим деревом и известкой. Мужчина прошёлся по комнатам, что-то записывая в блокнот. Женщина расставляла посуду на грубом столе.

— Хороший дом, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Просторный. Детям будет где бегать.

— Это ненадолго, — ответил мужчина, не поднимая головы от записей. — Год, может, два. Потом вернёмся.

— А если не захотим возвращаться? — спросила женщина тихо.

Мужчина поднял глаза. В них мелькнуло что-то — усталость или страх.

— Захотим, — сказал он. — Обязательно захотим.

Самый младший мальчик — тот, что поменьше, — сидел на подоконнике и смотрел в окно. Он не бегал, не кричал. Он просто смотрел. И вдруг сказал:

— Пап, а почему в одной из комнат нет углов?

Мужчина замер.

— Что?

— Углов, — повторил мальчик. — В нашей старой комнате были углы. А здесь нет. Они круглые.

Мужчина дошел до комнаты, провёл рукой по стене.

— Углы. Они… — он не договорил. Покачал головой. — Ничего. Кажется, я устал с дороги.

Он вышел на крыльцо, закурил. Мальчик остался сидеть на подоконнике.

Прошла неделя. Мужчина ходил в лес с приборами, измерял что-то, записывал. Женщина готовила еду, стирала, штопала. Мальчишки играли в казаки-разбойники, бегали к ручью, ловили стрекоз.

Но в их играх появилась странная деталь: они всё чаще убегали не из дома, а внутрь — в ту самую комнату, где якобы нет углов. Заходили туда и сидели тихо, часами. Выходили оттуда с пустыми глазами, и старший брат потом не мог вспомнить, что делал последний час.

— Что вы там все время сидите?!, — негодовала мать. — Вам заняться нечем?! По дому бы помогали, или на улицу шли, если толку от вас нет!

— Мы играем, мам, — отвечал младший. — Там тихо. И там всегда кто-то есть. Он добрый.

Женщина перекрестилась.

— Да что вы брешете?! Оболтусы, мать только пугаете! А ну брысь отсюда!

Женщина хотела было замахнуться на них полотенцем, но мальчишки успели уже убежать, громко топая ногами по полу. Она лишь успела проводить их взглядом.

Женщина постояла с полотенцем в руке, прислушиваясь к удаляющемуся топоту. В доме снова стало тихо. Слишком тихо. Она вытерла руки полотенцем и уже хотела возвращаться обратно на кухню, как вдруг замерла.

Из комнаты — той самой, где были дети — донеслись шаги.

Тяжёлые. Медленные. Чьи-то ботинки — большие, взрослые — ступали по голым половицам. Раз-два. Раз-два. И остановились у двери.

Женщина не дышала. Полотенце выпало из рук, упало на пол, но она не слышала звука. Она слышала только своё сердце — оно колотилось где-то в горле, в висках, в груди, готовое выскочить.

Шаги не приближались. Они были прямо за дверью.

Детей там нет, — пронеслось в голове. Дети убежали на улицу. Я видела.

Она сделала шаг назад. Потом остановилась. Стыдно. Глупо. В собственном доме бояться собственной тени. Это мальчишки напугали своими россказнями. Просто показалось. Сквозняк. Или кошка забрела.

— Кто там? — спросила она, и голос её прозвучал чужим, тонким.

Тишина.

Она перекрестилась, нащупала на стене дверную ручку. Сжала её. Дерево было холодным, но под пальцами, ей показалось, что-то пульсировало — слабо, но ритмично, как второе сердце.

— Господь с нами, — прошептала она и толкнула дверь.

Комната была пуста.

Никого. И никаких следов — только пыль на полу, которую они ещё не успели подмести.

Женщина постояла на пороге, разглядывая комнату. Сердце постепенно успокаивалось. Шагов больше не было. Только стрекот за окном — обычный, привычный.

— Накрутила, — сказала она себе вслух. — Вот дура. Дети наплели невесть чего, а я и поверила.

Она закрыла дверь, вернулась к плите. Похлёбка кипела, пуская пузыри. В дом с улицы забежали мальчишки, с криками, с хохотом. Женщина шлёпнула младшего полотенцем — уже беззлобно, нарочито.

— Чтоб больше в эту комнату ни ногой! — приказала она. — Слышите?

— Слышим, слышим, — ответил старший, подмигнул брату, и оба выбежали в сени.

А женщина ещё долго стояла у плиты, помешивая ложкой, и не могла отделаться от ощущения, что в той комнате кто-то остался. Смотрит сквозь закрытую дверь. И улыбается.

В начале августа, в воскресенье, они сделали фотографию. Женщина достала старый «Зенит», поставила всех на фоне дома. Мужчина обнимал её за плечи, мальчишки стояли впереди, серьёзные, непривычно тихие.

— Улыбайтесь, — сказала женщина, установив таймер.

Она подбежала, встала рядом. Щёлкнул затвор.

Через неделю вся семья исчезла.

Никто не видел, как они уходили. Соседи заметили, что в доме не горит свет, только на вторую ночь. Зашли — пусто. Вещи на месте. Еда на столе. Записей мужа — ни одной.

Дом закрыли. Опечатали. Но печати срывались сами собой.

Через полторы недели после исчезновения семьи из чёрного дома в деревню приехали новые люди. Мужчина — внештатный сотрудник института, нанятый по объявлению в костромской газете. «Требуется наблюдатель для экологических исследований. Зарплата высокая. Жильё предоставляется». Он привёз жену и двоих детей, мальчика лет 12 и девочка 10 лет. Их заселили в просторный, двухэтажный дом. Про предыдущую семью, они естественно ничего не слышали. Им только сказали, что соседний дом стоит пустой, потому что предыдущие жильцы уехали в город, на время.

На пятый день пребывания в деревне, вечером, они зашли в чёрный дом. Просто из любопытства. Постояли на пороге, заглянули в пустые комнаты. Ничего не взяли, ничего не тронули. Но когда вернулись, женщина сказала мужу:

— Там пахнет сладко. Как в церкви.

Мужчина пожал плечами. Сказал, что это старые бревна.

А потом началось.

Мужчина перестал узнавать жену. Дети уже не играли в игрушки, а с невидимыми друзьями, которых называли «те, из соседнего дома». Женщина находила фотографии, которых не делала, и на них лица были размыты.

Она, по приезду, начала вести дневник, короткие записи. Садилась за стол, открывала тетрадь в клетку, выводила аккуратным почерком:

«День первый. Мы приехали. Дом красивый. Муж говорит, что это временно. Но мне здесь нравится. Тихо.»

«День третий. Ночью кто-то ходил по крыше. Я спросила мужа — он не слышал. Может, показалось.»

«День седьмой. Я нашла фотографию, которой не делала. На ней мы стоим перед этим домом. Но мы никогда не фотографировались. Откуда она? Муж сказал выбросить. Я не выбросила.»

«День двенадцатый. Он меня не узнал. Смотрит как на чужую. Я плакала. Он спросил, кто я. Потом извинился, сказал, что голова болит. Но я вижу — он меня боится.»

«День восемнадцатый. Я проснулась, а его нет. И вещей нет. И фотографий наших нет. Как будто его никогда не было. Но дети? Детей тоже нет. Я одна в доме. И я не помню, как меня зовут.»

Женщина постарела за несколько дней. Волосы седели, глаза становились пустыми. Родные исчезали один за другим — из дома, из памяти. Сначала она забыла их имена. Потом забыла, что они вообще были.

И вот последняя страница. Женщина пишет дрожащей рукой, почти не разбирая букв:

«...это всё дом. Это всё соседний дом. Будь он проклят! Он забрал у меня всех. Видимо, пришёл и мой черед.»

Она отложила ручку. Встала. На улице уже темнело, и из леса доносилось стрекотание — цикады, сотни цикад. Женщина вышла на крыльцо, босиком, в ночной рубашке. И пошла. Не к своему дому — к чёрному. Шла медленно, как заворожённая, не оглядываясь.

Она вошла в чёрный дом. Дверь закрылась.

И больше не открывалась.

На следующее утро кто-то пришёл и вырвал последние страницы из её дневника. Тетрадь осталась лежать на столе, но последние записи исчезли. Будто их никогда и не было.

Деревня стремительно пустела. После исчезновения первой семьи и страшной судьбы второй люди начали поговаривать, что место проклято. Старики шептались, что всё началось после того, как на холме построили тот самый дом.

Кто-то собрал вещи сам, кто-то дождался переселения — в районе объявили «укрупнение населённых пунктов». Жителям Малиновки предлагали новые дома в Космынино, в пяти километрах. Молодым нравилось: школа, магазин, медпункт.

— Переселят нас, как собак, — ворчал один из старожилов, сидя на завалинке. — Вон, Космынино в пяти километрах, а туда не наездишься. Да и дома наши за что ломать?

Старики упирались, но и их уговорили — пригрозили, что свет отключат, дорогу чинить перестанут.

Одни дома разобрали и перевезли на новое место — подденут сруб домкратами, подложат брёвна и волоком перетащат на трале. Другим построили новые в Космынине. А старые избы в Малиновке снесли подчистую — от них остались только пустые фундаменты, заросшие крапивой и бурьяном.

К началу девяностых от прежней деревни, где когда-то стояло девять домов, осталось только три. Два — тех, чьи хозяева наотрез отказались уезжать. «Здесь наши корни, — говорили они. — Не троньте». Их оставили в покое — они так и жили в опустевшей Малиновке. Третий — тот самый, чёрный, построенный институтом, — стоял особняком, и никто не решался к нему приближаться.

Казалось, что он высасывает всю жизнь вокруг…

* * *

В 1990 году в деревню приезжали двое, на «Волге» в серых плащах. Ходили вокруг домов, что-то измеряли, фотографировали. В 1992-м — снова. В 1994-м приехали трое. С ними был тот самый молодой человек, который разговаривал с мужиком. Теперь он выглядел старше, жёстче. Он долго стоял перед чёрным домом, потом достал из машины прибор — похожий на большой мультиметр. Стрелка дрожала, указывая на дверь.

— Объект стабилен, — сказал он своему коллеге. — Рекомендую законсервировать.

Потом они уехали. И больше не возвращались до 1998 года.

* * *

Лес. Опушка. Бежевая «Копейка» стоит на траве, припорошенная листвой. Из машины выходит мужчина — высокий, со светло-русыми волосами. Он держит папку с цикадой. Оглядывается по сторонам, потом достаёт блокнот и начинает что-то записывать.

Сергей Павлович Никаноров.

Он идёт по тропе к Малиновке, иногда останавливаясь, чтобы свериться с компасом. Стрелка показывает прямо на чёрный дом. Он подходит к деревне. Останавливается. Смотрит на три дома, на чёрный — последним. Долго стоит, не двигаясь. Потом достаёт фотоаппарат, делает несколько снимков.

Он обходит чёрный дом, заглядывает в окна. Достаёт блокнот, записывает:

«Объект не изменился. Визуальных признаков активности нет. Но чувствуется, как будто стены помнят всех, кто здесь был.»

Потом садится на крыльцо, закуривает. Сидит долго — до темноты. А когда темнеет, в доме зажигается свет. Жёлтое, тёплое свечение льётся из окон, хотя внутри нет ламп.

Сергей Павлович встаёт. Делает шаг к двери. Останавливается. Качает головой.

— Нет, — говорит он вслух. — Не сегодня.

Он разворачивается и быстро идёт прочь, почти бежит. На опушке садится в машину, заводит двигатель. Но «Копейка» не трогается с места — глохнет. Он пробует снова — тишина. Выходит, открывает капот. Внутри всё цело, но машина не заводится.

Тогда он бросает её. Просто оставляет на опушке и уходит пешком — в сторону Космынино. Идёт быстро, иногда оглядываясь. Лес сгущается. Тропа исчезает. И он растворяется вместе с ней…

* * *

— Эй… эээй… проснись… просниись… эй!

Кто-то тряс его за плечо. Грубо, настойчиво. Голос был хриплым, незнакомым.

— Да очнись ты, Христа ради! Замёрзнешь ведь!

Ярослав открыл глаза. Над ним стоял мужик в телогрейке — тот самый таксист, что вчера вёз его из Нерехты. Солнце висело низко, уже утро. Раннее, холодное, с росой на траве. Все та же опушка. В двух шагах стояла его разбитая «копейка», из выхлопной трубы валил сизый дым.

— Ты как здесь оказался? — спросил таксист, не скрывая удивления. — Еду спозаранку в Нерехту, по делам. Гляжу — на обочине тело лежит. Думал, мёртвый. А ты дышишь.

Ярослав сел. Голова гудела, во рту было сухо. Он огляделся — дорога, лес справа, и где-то там, за деревьями, угадывалась Малиновка. Он лежал на том же месте, где вчера выбежал из чёрного дома и брёл, не разбирая дороги, пока не свалился без сил.

— Сколько времени? — спросил он хрипло.

— Половина седьмого. Ты что, всю ночь здесь провалялся? Вон, одежда промокла насквозь. Простыть можешь.

Ярослав не ответил. Он помнил всё. Слишком ярко, слишком отчётливо. Будто не спал, а прожил эти годы заново. Лицо отца, пустые глаза женщины из дневника, детский шёпот: «Там всегда кто-то есть. Он добрый.»

— Ты как? — таксист настороженно разглядывал его. — Может, тебя в Космынино подбросить? Или сразу в больницу?

— Нет, — Ярослав с трудом поднялся на ноги. — Вещи… вещи в Малиновке остались. У сарая.

Таксист переменился в лице. Отступил на шаг.

— В Малиновку? Опять? — переспросил он. — Ты что, сдурел? Я туда ни ногой. Там место… нехорошее.

— Я сам дойду.

— Ну и дурак же ты! — Таксист покачал головой, сел в машину, захлопнул дверь. — Не поминай лихом.

«Копейка» чихнула, развернулась и укатила в сторону Нерехты, оставив Ярослава одного на пустой дороге.

Он постоял, собираясь с мыслями. Потом побрёл к лесу, туда, где в просветах между соснами угадывались крыши Малиновки. Шёл медленно, переставляя ноги, как сквозь воду. Голова была тяжёлой, мысли путались.

На полпути он машинально сунул руку в карман куртки — за сигаретами. Пальцы нащупали не пачку, а сложенный листок бумаги. Он вытащил его, развернул.

Крупным, незнакомым почерком было выведено:

«ТЕБЕ ОНИ БОЛЬШЕ НЕ НУЖНЫ»

Ярослав замер. Перечитал. Потом огляделся по сторонам — никого. Только лес, только утренняя тишина, в которой даже птицы молчали.

— Где ты?! — закричал он, не понимая, к кому обращается. — Сука… где ты?! Выходи!!! Хватит играть со мной!

Голос ударился о стволы сосен, вернулся эхом и тут же растворился в плотной, почти осязаемой тишине. Никто не ответил. Ни ветер, ни зверь, ни человек.

Он сжал записку в кулаке и пошёл дальше, ускоряя шаг.

В Малиновке было тихо, как в могиле. Он сразу направился к сараю, где вчера оставил рюкзак. Рюкзак лежал на том же месте. Ярослав опустился на колени, расстегнул молнию — внутри оказались только папка отца и дневник. Всё. Ни еды, ни воды, ни батареек, ни фляги.

Он вытряхнул содержимое на траву, перерыл каждое отделение — пусто.

Тогда он встал, размахнулся и пнул рюкзак. Пнул так, что тот отлетел к стене сарая, а вещи разлетелись в разные стороны.

— Да чтоб тебя! Мать его…! — прорычал он, тяжело дыша.

Несколько секунд стоял, глядя на разбросанные листы, потом сел на бревно, достал из другого кармана помятую пачку «Мальборо» — достал последнюю сигарету, и закурил. Руки дрожали. Он глубоко затянулся, закашлялся, но не бросил.

— Ладно, — сказал он сам себе, выпуская дым в серое утро. — Ладно…

Он докурил, затушил окурок о подошву ботинка, аккуратно собрал разбросанные вещи, сложил их в рюкзак. Закинул рюкзак на плечо, поправил лямки.

— В Космынино, — сказал он. — За припасами.

Он пошёл по тропе, не оглядываясь. Но спиной чувствовал — дом смотрит. Дом ждёт.

Он вернётся.

Обязательно вернётся.

Гл