Полная версия
Дядька оказался мужиком лет шестидесяти, с лицом, похожим на печёную картошку. Он курил «Приму» у своей разваливающей машины и сразу согласился везти — за пятьсот рублей. В Малиновку, правда, не обещал доехать: «Дороги нет, дальше Космынина только лес. А там пешком километров пять, не меньше».
— Мне туда и надо, — сказал Ярослав.
— Дело твоё, — мужик пожал плечами. — Только учти: в Малиновке никто не живёт. Осталось то всего три дома, и все пустые. А тот, который ты ищешь, — он сплюнул на землю, — не ходи туда на ночь глядя. Местные обходят за версту.
— Почему? — удивленно спросил Ярослав.
Мужик посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал тихо:
— Потому что те, кто туда ходил, возвращались другими. Или не возвращались вовсе.
Они сели в машину. Двигатель чихнул, завёлся. «Копейка» покатила по разбитой дороге, поднимая столб пыли. Ярослав смотрел в боковое зеркало — Нерехта уменьшалась, сворачивалась в точку, будто её и не было.
Впереди был лес. И дом. Он проверил, на месте ли папка. На месте. Цикада на обложке тускло блеснула в луче солнца.
Машина остановилась на опушке леса. Дальше дороги не было — только колея, уходящая в чащу, да указатель, сколоченный из двух досок. На одной доске было написано «Малиновка — 5 км», на второй — «Не ходи, убьёт».
Ярослав усмехнулся. Угроза выглядела настолько прямолинейной, что казалась фальшивкой. Туристическая страшилка, не больше.
— Приехали, — сказал водитель, не глуша двигатель. — Дальше сам. Я туда не поеду.
— Боитесь?
— А ты нет? — мужик посмотрел на него с искренним удивлением. — Ты вообще в зеркало на себя посмотри. Глаза горят, как у бешеного. Ты зачем туда прёшь?
— Отца ищу.
— Отца? — мужик покачал головой. — В Малиновке отцов не находят. Там находят только вопросы. И никогда — ответы.
Ярослав расплатился, забрал рюкзак, вышел из машины. «Копейка» развернулась, взвизгнув шинами по гравию, и укатила обратно в сторону Нерехты. Через минуту её не было слышно.
Остался только лес.
Тихий, плотный, с высокими соснами и чёрной землёй. Пахло хвоей и прелыми листьями. Где-то в глубине стучал дятел — тук-тук-тук, как метроном. Ярослав достал компас, сверил направление. Тропа вела на северо-восток. Он двинулся вперёд.
Первый километр прошёл легко. Лес был живым — птицы, ветер, солнечные зайчики на стволах. На втором километре началось странное. Птицы замолкли. Все разом, как будто кто-то нажал на невидимую кнопку. Ветер стих. Даже дятел перестал стучать.
Тишина стала плотной, как вода.
Ярослав остановился. Прислушался. Ничего. Только собственное сердце — глухо, тяжело, где-то в горле. Он сделал ещё десять шагов. И вдруг услышал это.
Стрекотание.
Не одно — сотни цикад, сливающихся в монотонный гул, который заполнял пространство, давил на барабанные перепонки. Но цикад не могло быть в мае. Не могло быть в сосновом лесу. И не могло быть так громко.
Звук нарастал.
Ярослав зажал уши ладонями — бесполезно. Стрекотание звучало внутри головы, как будто цикады поселились прямо в черепе. Он закрыл глаза, присел на корточки, пытаясь взять себя в руки. Сжал зубы. Считал до десяти. На счёт «семь» звук прекратился. Так же внезапно, как начался. Он открыл глаза. Лес снова был тихим, но теперь тишина казалась притворной, как будто деревья и трава затаили дыхание и ждали.
Ярослав поднялся. В руке всё ещё был компас. Стрелка дрожала, но указывала на север. Он пошёл дальше. Через полчаса лес расступился. Впереди, на невысоком холме, стояла деревня. Три дома, два из них — развалины. И один — целый, срубленный из тёмного, почти чёрного бревна. Окна — два на фасаде — смотрели на него пустыми глазницами. Ни занавесок, ни стёкол? Нет, стёкла были. Но такие тёмные, что казалось, будто дом выпил весь свет вокруг.
Ярослав достал фотоаппарат, сделал три снимка. Затвор щёлкнул сухо и неестественно громко в этой тишине. Он ждал, что увидит свет в окнах. Было ещё светло — около семи вечера, солнце висело низко над горизонтом. Но что-то внутри подсказывало: надо ждать темноты.
Он отошёл в сторону, за старый сарай, откуда дом был хорошо виден. Сел на бревно, достал флягу с водой, сделал глоток. В дневнике написал:
«24 мая, вечер. Я у цели. Дом выглядит как обычный, слишком обычный. Это подозрительно. В нём нет ничего, что кричало бы об опасности. И именно это пугает больше всего. Буду ждать ночи. Если загорится свет — войду.»
Он убрал дневник и стал смотреть на дом. Тот смотрел в ответ. И в этот момент — впервые за всё время — Ярослав понял, что значит фраза «дом, в котором никто не жил». Он не пустой. Он ждёт. Ждёт, когда кто-нибудь придёт и заполнит его собой. Как пазл, который не может собраться без последней детали.
Он не знал, станет ли он этой деталью.
Но знал, что узнает это уже очень скоро…
Глава 2. Деревня
Малиновка, утро 25 мая 2000 года
Он не спал.
Всю ночь просидел за сараем, привалившись спиной к гнилым доскам, и смотрел на дом. Тот не зажигал света. Окна оставались тёмными, пустыми, как выбитые глаза. Но Ярослав знал — он ждал не зря. Что-то в этом доме было живым. Не свет, не движение, а само присутствие. Как если бы здание дышало, но так медленно, что человеческий глаз не мог уловить движение стен. Под утро его сморило. Он отключился на час, не больше — проснулся от холода и от того, что кто-то тронул его за плечо. Резко открыл глаза. Никого. Только ветер, который налетел откуда-то с востока, и туман, стелющийся по земле белыми языками.
Он проверил рюкзак — всё на месте. Папка отца, дневник, фотоаппарат. Диктофон. Он вынул диктофон, нажал запись и проговорил шёпотом:
— Шесть утра, Малиновка. Дом не зажигал свет. Впечатление, что он… ждёт. Не знаю, чего. Пойду осмотрю деревню.
Он поднялся. Затекшие ноги не слушались, в спине стреляло. Сделал несколько шагов к первому дому — тому, что стоял ближе к лесу. Дом был старым, ещё дореволюционной постройки, с резными наличниками, которые давно не знали краски. Окна заколочены крест-накрест. Крыша провалилась в одном месте, и из дыры торчала сухая ветка. Ярослав толкнул дверь. Она не поддалась — заперта изнутри. Странно. В заброшенной деревне запирать дома некому и незачем. Он обошёл вокруг, заглянул в щель между досками. Внутри было темно, но он разглядел стол, лавку, и на столе — керосиновую лампу. И рядом — кружку. Как будто кто-то только что встал и вышел.
— Есть кто? — спросил он в пустоту.
Тишина. Только туман шевелился у ног.
Он отошёл от дома и направился к другому — тому, что стоял с другой стороны от «чёрного» дома. Этот был меньше, похож на баню, но без трубы. Дверь открыта. Внутри — пустота. Ничего. Ни стола, ни лавки, ни даже паутины. Просто четыре стены, земляной пол и запах сырости.
Но на стене — рисунок. Углём, небрежно. Цикада.
Ярослав замер. Рисунок был свежим — уголь не осыпался, линии чёткие. Кто-то был здесь. Недавно. Может быть, вчера. Может быть, ночью, пока он сидел за сараем и смотрел на чёрный дом.
Он сфотографировал рисунок. Потом достал блокнот и зарисовал цикаду — так, как учили в институте на курсе криминалистики (один факультатив, который он взял из чистого интереса). Сравнил с символом на отцовской папке. Полное совпадение.
Он вышел на улицу. Туман рассеивался, обнажая деревню. Три дома. Два старых, покосившихся. А третий — чёрный — выглядел новым. Странно новым. Словно его срубили вчера, хотя построили еще в 1988 году. Двенадцать лет под дождём и снегом — а дерево не взяло ни единого следа времени. Бревна не растрескались, не пахли грибком. Они пахли свежей древесиной. Так не бывает.
Ярослав подошёл ближе. Крыльцо — три ступени, перила с точеными балясинами. Дверь массивная, дубовая, с кованой ручкой. Ни замка, ни засова. Он толкнул — дверь открылась.
Внутри было темно. Пахло сухим деревом и ещё чем-то — сладковатым, приторным, как от старых духов. Ярослав включил фонарик. Луч выхватил из темноты прихожую, пустую, с голыми стенами. Дальше — комната. И вней — стол. На столе — ничего. Но на полу — следы. Чьи-то ботинки, мужские, сорок второй размер, оставили отпечатки на тонком слое пыли. Следы вели из комнаты в другую дверь.
Ярослав пошёл по ним. Вторая комната оказалась спальней. Кровать без матраса, железная сетка. И на подоконнике — фотография.
Он поднял её. Обычная чёрно-белая фотография, любительская. На ней — семья. Мужчина, женщина, двое детей. Все улыбаются, стоят на фоне… этого дома. Но дома на фото нет — он только угадывается за спинами. А лица… Ярослав поднёс фотографию ближе к фонарику. Лица были размыты, как будто кто-то специально затер их пальцем. Или они сами стёрлись.
Он перевернул снимок. На обороте — надпись шариковой ручкой: «Август 1988. Первые».
«Первые».
Он положил фотографию в карман куртки. Сделал несколько снимков комнаты, следов, кровати. Потом вышел на крыльцо и закурил — хотя бросил два года назад. Пачка «Мальборо» лежала в рюкзаке на всякий случай. Сейчас этот случай настал.
Странное чувство не покидало его. Он был в доме, но дом не реагировал. Ни звуков, ни света, ни движущихся теней. Только эта фотография и сладковатый запах. Слишком спокойно. Слишком пусто.
Он докурил, затушил окурок о подошву ботинка и вернулся к первому дому — тому, который был заперт изнутри. Теперь, когда туман рассеялся, он заметил, что задняя стена дома почти обвалилась, открывая проход внутрь. Не нужно было ломать дверь.
Он пролез через щель между брёвнами, обдирая плечи о щепки, и оказался в маленьких сенях. Здесь пахло иначе — не сладко, а горько, как от прелых листьев и давно потухшей печи.
Он включил фонарик. Луч скользнул по стенам, выхватив из темноты старый половик, рассыпавшийся в труху, икону в углу — тёмную, с почти стёртым ликом, и стол, на котором стояла керосиновая лампа. Рядом с лампой — кружка. Глиняная, с отбитым краем. На дне кружки — вода. Не мутная, не зелёная, а чистая, как будто её налили сегодня утром.
Ярослав провёл пальцем по поверхности воды. Холодная. Он поднёс кружку к носу — без запаха.
Кто-то был здесь. Недавно. Оставил лампу, налил воду. Но где этот кто-то?
Он двинулся дальше, в следующую комнату. Та оказалась спальней — маленькой, с низким потолком и железной кроватью, на которой лежал тюфяк, набитый соломой. На тюфяке — детская игрушка. Плюшевый заяц с оторванным ухом. Пыльный, выцветший.
Ярослав поднял зайца. Внутри что-то зашуршало. Он потряс — из разорванного шва посыпались опилки и… маленький свёрток бумаги. Он развернул его. Это был клочок из тетради в клетку, на котором детским почерком, печатными буквами, было написано:
«МЕНЯ ЗОВУТ ДАША. МНЕ 6 ЛЕТ. Я ЖИВУ В ЭТОМ ДОМЕ. МАМА СКАЗАЛА НЕ ГОВОРИТЬ НИКОМУ. НО Я БОЮСЬ. ПО НОЧАМ ПРИХОДИТ ТЕТЯ. ОНА ГОВОРИТ, ЧТО ОНА — ЭТО Я. НО ЭТО НЕ ПРАВДА. ОНА ЧУЖАЯ. ПОЖАЛУЙСТА, ЗАБЕРИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА».
Сердце забилось чаще. Он перечитал записку три раза. Девочка. Шесть лет. Кто-то приходит по ночам и говорит, что она — это я. Страх детский, но слишком конкретный.
Он положил записку в папку, а зайца — обратно на кровать. Сфотографировал комнату, игрушку, кружку с водой. Вылез из дома.
На улице он остановился, чтобы записать в дневник. Рука дрожала, но он заставил себя писать чётко:
«25 мая, раннее утро. Первый дом (у леса). Записка от девочки Даши, 6 лет. Жалуется на "тётю", которая приходит ночью и называет себя ею. Вода в кружке свежая. Кто-то здесь живёт? Или жил до сих пор?»
Он захлопнул дневник и пошёл ко второму дому. Тот, что стоял справа от чёрного, был когда-то двухэтажным. Второй этаж давно рухнул, обломки брёвен лежали прямо на земле, поросшие мхом. Вход в нижний этаж был завален, но сбоку, там, где стена осела, образовался лаз. Ярослав пролез внутрь, обдирая локти.
Внутри было сумрачно, но свет пробивался сквозь щели в потолке. Он увидел длинный стол, лавки вдоль стен, на стене — старый календарь, оторванный на сентябре 1992 года. На календаре — фотография деревенской церкви.
Ярослав подошёл к столу. На столе лежала тетрадь — общая, в клетку, с вырванными страницами. Он открыл её. Несколько страниц были исписаны одним и тем же почерком — женским, аккуратным, с округлыми буквами.
«День первый. Мы приехали. Дом красивый. Муж говорит, что это временно. Но мне здесь нравится. Тихо.»
«День третий. Ночью кто-то ходил по крыше. Я спросила мужа — он не слышал. Может, показалось.»
«День седьмой. Я нашла фотографию, которой не делала. На ней мы стоим перед этим домом. Но мы никогда не фотографировались. Откуда она? Муж сказал выбросить. Я не выбросила.»
«День двенадцатый. Он меня не узнал. Смотрит как на чужую. Я плакала. Он спросил, кто я. Потом извинился, сказал, что голова болит. Но я вижу — он меня боится.»
«День восемнадцатый. Я проснулась, а его нет. И вещей нет. И фотографий наших нет. Как будто его никогда не было. Но дети? Детей тоже нет. Я одна в доме. И я не помню, как меня зовут.»
Дальше страницы были вырваны. Последняя запись обрывалась на полуслове.
Ярослав перечитал дневник дважды. Кровь стучала в висках. История женщины, которая забыла себя, — это перекликалось с тем, что было написано в отцовских документах: «Кто входил — выходил с чужими воспоминаниями».
Он аккуратно вырвал исписанные страницы (их было всего четыре) и положил в папку. Тетрадь вернул на место. Вылез из дома. Он прошёл дальше по улице, за второй дом. Там, где когда-то был огород, теперь рос бурьян в человеческий рост. И среди бурьяна — одинокая берёза. Он остановился на минуту, чтобы перевести дух. В голове не укладывалось: женщина, которая забыла себя, девочка, к которой по ночам приходит чужая «тётя». И всё это — в одной деревне, в трёх домах, которые стоят здесь уже 12 лет, и кажется, что время для них остановилось.
Он достал диктофон, проговорил:
— Второй дом, двухэтажный. Дневник женщины. Исчез муж, потом дети, потом она забыла своё имя. Связь с домом — фотографии, которые появляются сами. Вопрос: женщина — одна из «первых»? Или она приехала позже?
Он обошёл деревню по периметру. За амбаром — старый колодец. Сруб сохранился, но вода в нём стояла зелёная, и оттуда пахло не болотом, а тем же сладковатым запахом, что и в чёрном доме. Ярослав заглянул внутрь — в глубине, на поверхности воды, плавало что-то белое. Он достал фонарик, посветил. Фотография. Ещё одна. Промокшая, но не размякшая. Он не стал её доставать — побрезговал или испугался, сам не понял. Просто запомнил и отошёл, но через несколько шагов обернулся. Ему показалось, что из воды кто-то смотрит. Он подошёл снова, посветил фонариком. Вода была неподвижной, фотография исчезла. Только зелёная муть и сладковатый запах, который теперь казался сильнее.
— Наваждение, — сказал он себе. Но в дневнике всё же записал:
«Колодец. Фотография исчезла. Проверить утром, если останусь.»
Он сунул блокнот в рюкзак и направился к центру деревни. Солнце уже поднялось выше, но тени домов не укорачивались — они лежали на земле, как чёрные лужи, и не двигались. Ярослав заметил это только сейчас. Посмотрел на свои часы — десять утра. Тени должны были быть короткими. А они тянулись на восток, будто солнце только вставало.
Он сделал снимок теней. Потом оглядел все три дома. Они стояли треугольником. И тени от каждого падали не в одну сторону, а сходились в центре этого треугольника — там, где не было ничего, кроме утоптанной земли. Как будто домов было не три, а четыре. И четвёртый — невидимый — находился в центре.
Он запомнил это. Потом, возможно, пригодится.
Время близилось к полудню. Он посмотрел на лес. Туман почти рассеялся, и в просветах между соснами угадывалась дорога. Та самая, по которой он пришёл вчера. Она вела обратно в Космынино.
Он решил сходить туда. Нужно было поговорить с местными. Узнать, что они знают о доме, о женщине из дневника, о девочке Даше. И о том, кто мог оставлять рисунки цикад.
Космынино, полдень
Посёлок был больше, чем он ожидал. Десятка два домов, магазин, заброшенный клуб, водонапорная башня. Тишина, но не та, мёртвая, как в Малиновке, а ленивая, полуденная. Где-то лаяла собака. Где-то стучал молоток — чинили забор. Жизнь текла медленно, как патока.
Ярослав зашёл в магазин — маленький, с вывеской «Продукты», написанной от руки. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти, в синем халате и с уставшими глазами.
— Здравствуйте, — сказал Ярослав. — Мне бы поговорить с кем-нибудь из старожилов. Про Малиновку.
Женщина замерла. Рука с пачкой печенья застыла в воздухе.
— А вы кто будете? — спросила она тихо.
— Журналист из Москвы. Расследую одно исчезновение.
— Исчезновение? — она поставила печенье на прилавок и перекрестилась. — В Малиновке никто не исчезал. Там и жить-то некому.
— А до этого? В девяностые?
Женщина посмотрела на дверь, потом на него. Взяла паузу, слишком долгую.
— Вам лучше к деду Егору сходить. Он на краю посёлка живёт, в синем доме. Он всё знает. Но говорить… не знаю, захочет ли.
— Спасибо.
— И вот ещё, — она окликнула его уже на пороге. — Вы из того дома… не приносите с собой ничего. Хорошо?
Ярослав кивнул. Вышел.
Дед Егор оказался высоким стариком с жёстким взглядом и руками, похожими на корни деревьев. Он сидел на лавочке у своего дома, курил самокрутку и смотрел на дорогу. Увидев Ярослава, не удивился.
— Из Москвы? — спросил вместо приветствия.
— Да. А вы откуда знаете?
— По обуви. — Дед усмехнулся. — Наши так не одеваются. Ты из-за дома?
Ярослав сел рядом на перевёрнутое ведро.
— Да. Мой отец пропал в 1998. Он был связан с институтом, который изучал этот дом. Не знаю, звучит как бред. На кой черт целой организации наблюдать за каким-то там домом… Я нашёл документы. Хочу понять, что там произошло.
Долгое молчание. Дед докурил, затушил окурок о подошву сапога.
— Институт, говоришь? — он покачал головой. — Похоже, что были такие. Приезжали в 1988, когда дом построили. Потом в 1990, 1992, 1994. Потом перестали. А в 1998 опять появились. Мне староста рассказывал, что какой-то московский мужик приезжал, ходил вокруг дома, что-то записывал. А потом пропал. Как сквозь землю. Машина его осталась на опушке, а сам — нет. Милиция искала, не нашли. Дело закрыли.
Ярослав достал блокнот и показал деду зарисованную цикаду.
— Этот символ вам знаком?
Дед надел очки, посмотрел, потом снял их и долго молчал.
— Цикада, — сказал он наконец. — Я такую в одном месте видел. Давно. Ещё в восемьдесят восьмом, когда дом только построили. Приезжали люди на машинах, ходили вокруг, что-то мерили. На папках у них был этот знак. Я тогда ещё подумал: «Насекомое какое-то». А один из них, молодой ещё, сказал мне: «Цикада, символ терпения. Она семнадцать лет под землёй живёт, а потом вылезает — и все её слышат». Я не понял тогда. А теперь, может, начинаю понимать.
— Семнадцать лет, — повторил Ярослав. — 1992 плюс семнадцать — 2009. Это далеко.
— А ты уверен, что отсчёт идёт от постройки? — Дед посмотрел на него странно. — Может, он раньше начался. Может, этот дом стоял здесь всегда, просто его не видели. А построили — только стены поставили, чтобы люди внутрь заходили. Как клетку.
Ярослав хотел узнать, что значит «клетка», но дед посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и спросил:
— Ты ночевал в нём?
— Нет. Только заходил.
— И ничего не случилось?
— Нет. Нашёл фотографию. И ещё… в других домах нашёл детскую записку и дневник женщины. Они жили там в начале девяностых. Потом исчезли.
Дед вдруг побледнел. Схватил Ярослава за рукав.
— Какие дома? Ты заходил в старые дома?
— Да. А что?
— А то, — Дед заговорил шёпотом, почти беззвучно, — что эти дома не для живых. Те, кто там жил, ушли, но не все. Некоторые остались. Не в нашем мире — в памяти дома. Ты брал что-нибудь оттуда?
— Записку и страницы из дневника.
Дед отшатнулся, как от удара.
— Зря. Зря ты это сделал. Теперь ты принёс их память в себе. Они теперь с тобой. И ты с ними.
Ярослав хотел спросить, что это значит, но дед уже встал, отвернулся и махнул рукой.
— Уходи. И не возвращайся в Малиновку. Если можешь.
— Я не могу. Отец там.
— Отца твоего там нет. Там только то, что от него осталось. А это не отец.
Дед ушёл в дом и закрыл дверь.
Ярослав постоял, глядя на замок. Потом развернулся и зашагал обратно в Малиновку. Солнце стояло высоко, но ему казалось, что день темнеет с каждой минутой.
По пути в Малиновку
Лес встретил его тишиной. Но теперь эта тишина была другой — не живой, не выжидательной, а угрожающей. Ветки наклонялись к нему, как будто хотели что-то шепнуть. Под ногами хрустели сучья, и каждый звук казался слишком громким.
На полпути он остановился. Прислонился к сосне, закрыл глаза. Мысли путались. Дед сказал: «Теперь они с тобой». Кто — они? Женщина из дневника? Девочка Даша? Или те, кто жил в этих домах до них?
Он открыл глаза. Перед ним на стволе сосны была вырезана цикада. Свежая, с белыми срезами древесины, без коры. Как будто кто-то вырезал её минуту назад ножом.
Он огляделся. Никого.
Он вынул дневник, записал. Потом пошёл дальше, ускоряя шаг. Ему казалось, что за ним следят. Несколько раз он оборачивался — никого. Только сосны, и между ними — просветы, и в этих просветах — ничего.
Он вышел на опушку. Впереди была Малиновка. Дом стоял на холме, чёрный, неподвижный. Но теперь, в свете дня, Ярослав заметил то, чего не видел утром: на крыше, на самом коньке, сидела фигура. Маленькая, сгорбленная, похожая на старика или на большую птицу.
Он остановился. Фигура не двигалась. Он поднёс к глазам фотоаппарат с телеобъективом (у него была сменная оптика, он взял на всякий случай). Навёл резкость.
На крыше никого не было. Только черепица и старая металлическая флюгарка, которая качалась на ветру.
Галлюцинация. Или нет.
Он опустил камеру и вошёл в деревню.
Вечер
Он не пошёл в дом. Сел на крыльцо того самого сарая, где ночевал, и стал ждать темноты. Нужно было отдать фотографию. Дед сказал — положить на место. Но место — это подоконник в спальне. Значит, надо зайти ещё раз.
Ярослав вынул фотографию, посмотрел на размытые лица. «Первые». Может быть, эти люди тоже заходили в дом, брали что-то и не вернули. Может быть, они всё ещё там.
Он сунул фотографию обратно в карман. Проверил ладан — мешочек был тёплым, хотя на улице становилось прохладно. Странно.
Достал дневник, написал:
«25 мая, вечер. Поговорил с дедом в Космынине. Он сказал, что дом меня запомнил. И что если не вернуть фотографию, я не уйду. Я не верю в мистику, но слишком много совпадений. Цикады, рисунки, звуки. Пойду отдавать снимок. Если не напишу больше — ищите меня в Малиновке. Или в доме.»
Он убрал дневник, встал и пошёл к чёрному дому.
Солнце уже садилось. Тени удлинялись, и дом отбрасывал их не в ту сторону, куда следовало — не на восток, а на запад, как будто свет шёл изнутри.
Он открыл дверь. В прихожей было темно. Включил фонарик. Прошёл в спальню. Подоконник пуст. Он положил фотографию лицом вверх. Отступил на шаг.
Ничего не произошло.
Тогда он развернулся и пошёл к выходу. И вдруг услышал — сзади, в спальне, щёлкнуло. Как будто кто-то нажал кнопку фотоаппарата.
Он обернулся.
На подоконнике лежала новая фотография.
Он не мог её там оставить. Подошёл, взял в руки. На снимке — он сам. Он сидит на крыльце сарая, спит. Фотография сделана ночью, со вспышкой — его лицо бледное, глаза закрыты. И на фоне, за его спиной — дверь дома, открытая.
Но он не спал на крыльце. Он сидел, не смыкая глаз. И никого не было. Не могло быть.
Он перевернул снимок. На обороте — надпись:
«С нами…»
Запись была не закончена. Буквы обрывались, как будто тот, кто писал, не успел или не смог дописать. Ярослав поднёс фотографию к фонарику, в углу снимка, за его спящей фигурой, на фоне открытой двери дома, виднелась вторая тень. Не его собственная. Чья-то ещё. Тонкая, высокая, с неестественно длинными руками.
Тени не было на самом деле. Он это точно знал. Но на фотографии она была.
Он перевернул снимок обратно, посмотрел на своё лицо. Глаза закрыты, но рот приоткрыт — будто он что-то говорил во сне. Или кто-то говорил за него.
— Ты уже здесь, — прошептал он сам себе. — Ты уже внутри.
Он нервно сунул фотографию в карман — хотя обещал себе не брать больше ничего. Но теперь было поздно. Дом уже взял своё.
Рука задрожала. Он выбежал из дома, не закрывая дверь, и побежал по тропе в лес. Бежал, не разбирая дороги, пока не выскочил к опушке, где вчера его высадил таксист. Там упал на траву и долго лежал, глядя в небо.
