Бюро страха и бытовых услуг

— Я родилась в Москве, — сказала я. — Я не имею никакого отношения к этому миру!

Корнелий нахмурился (насколько это возможно для скелета) и подошёл ко мне ближе.

— Это странно, — сказал он. — Очень странно. Но не будем отвлекаться. Нам нужно попасть в Бюро до того, как закроется регистрация. А у меня там ещё куча дел. Мы не можем стоять и обсуждать твои очки.

Мы продолжили путь. Я шла за Корнелием, и мой взгляд то и дело возвращался к линиям. Я видела, как они переливаются разными цветами — золотым, синим, зелёным. Одна из них, ярко-красная, тянулась прямо к небу, исчезая в тумане. Я хотела спросить у Корнелия, что это значит, но он был занят — он что-то записывал в свою папку, бормоча под нос цифры.

Глава 1: «Регистрация без очереди»

Туман в Подбрюшье был живым.

Я поняла это не сразу, потому что мой мозг всё ещё пытался переварить факт беседы со скелетом в цилиндре и последующего путешествия через сырое, пахнущее чернилами ничто. Но когда мы с Корнелием — так, кажется, звали моего костлявого провожатого — остановились перед массивными дубовыми дверями, я ощутила это отчётливо. Туман не просто клубился у моих ног, не просто висел в воздухе тягучей серой ватой. Он дышал. Он прижимался к моей голени, обвивал лодыжку, как огромный, мокрый и невероятно навязчивый кот, и, кажется, даже пытался заглянуть в карманы моей блузки.

— Прекрати, — шикнула я на него шёпотом.

Туман, разумеется, не прекратил. Он с лёгким, почти неуловимым «чмоком» отлепился от моей ноги, свернулся в маленький серый шарик и покатился куда-то в сторону, но я была уверена, что он ждал. Подслушивал. Сплетничал обо мне с другими клочьями тумана, которые вились вокруг фонарей с зеленоватым свечением, похожим на глаза больной кошки. Я поморщилась и сосредоточилась на дверях.

Массивные, тёмного дерева, они были покрыты резьбой, изображающей сцены, которых я предпочла бы никогда не видеть: фигуры в капюшонах стояли над распростёртыми телами, какие-то крылатые тени уносили вверх маленькие светящиеся точки, а в самом низу, у самого порога, была вырезана длинная-предлинная очередь. Очередь из призраков, скелетов и существ, которых я не могла идентифицировать, но которые выглядели крайне недовольными жизнью, которую они, по идее, уже давно не вели.

— Мы пришли, — объявил Корнелий и снял свой цилиндр, прижав его к грудной клетке, где, если верить анатомии, должно было находиться сердце. У него его не было, но жест выглядел торжественным. — Бюро переходов. Храм законности, цитадель порядка и… ой, — он запнулся, заглянув внутрь через маленькое окошко в двери, — ну вот. Опять.

— Что «опять»? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. Моя лодыжка пульсировала болью, блузка была покрыта засохшей грязью и чьей-то зеленоватой слизью, а волосы, насколько я могла судить, стояли дыбом и, возможно, приобрели сероватый оттенок. Не тот пепельный блонд, который был в моде в прошлом сезоне, а тот, какой бывает у старых матрасов, найденных на помойке.

— Очередь, — скорбно вздохнул Корнелий и толкнул дверь.

Запах, который ударил мне в нос, можно было описать только как «бюрократический». Он был густым, пыльным и состоял из миллионов нюансов: здесь были и едкие чернила, и старая бумага с кисловатым привкусом, и воск для печатей, и, кажется, разлитая где-то в углу жидкая тоска. Это был запах, который вызывал у меня приступ острой профессиональной ностальгии. В моём офисе на Арбатской пахло точно так же, только для полноты картины не хватало кофейной гущи и чужого страха.

Я шагнула через порог и замерла.

Зал, в который я попала, был огромен. Настолько огромен, что его потолок терялся во тьме, а вместо колонн здесь стояли бесконечные стеллажи, уходящие вверх до самого неба. На них, громоздясь в невообразимом хаосе, лежали свитки, папки, фолианты в кожаных переплётах и просто кучи бумаг, перевязанных шпагатом. Бумаги здесь были повсюду. Они плавали в воздухе, как медузы, прикреплённые к невидимым нитям, они лежали на полу, образуя сугробы, они свисали с потолка гирляндами из бледных листов. Свет исходил от сотен светящихся шаров, плавающих под потолком, но они мерцали с разной интенсивностью, и когда один из них, ближайший ко мне, вдруг погас с тихим «бух», меня накрыла такая волна тьмы, что я на секунду забыла, где нахожусь.

— Не обращайте внимания, — тут же раздался скрипучий голос Корнелия. — Экономят энергию. Подали заявку на замену светлячков в прошлом веке, но до сих пор не утвердили бюджет.

Но моё внимание было приковано не к потолку, а к тому, что находилось в центре зала. Это была очередь. Очередь, которая, казалось, существовала здесь с момента основания мира. Она начиналась у массивного каменного стола, за которым сидело нечто, и уходила вдаль, извиваясь змеёй и теряясь между стеллажами. Я попыталась сосчитать стоящих в ней, но сбилась после двенадцати. Там были прозрачные фигуры призраков, их глаза были пусты, а тела слегка фосфоресцировали. Были скелеты в самых разных нарядах — от изодранных доспехов до оборванных сюртуков, похожих на тот, что был на Корнелии. Были высокие гуманоиды с головами, напоминающими рыб, и низкие коренастые существа с толстыми носами, которые походили на ожившие корни деревьев. И везде, абсолютно везде, в руках у них были бумаги. Они сжимали их в пальцах, прижимали к груди, держали в зубах. Бумаги были самым главным атрибутом, главным пропуском в эту новую, чужую, безумную реальность.

Я посмотрела на свои пустые руки и почувствовала острый укол тревоги. У меня не было бумаги.

— Корнелий, — прошептала я, дёргая его за локоть. Кость, которую я сжала, оказалась на удивление тёплой и гладкой. — А где моя бумага? У меня нет бумаги.

— Молчите! — зашипел Корнелий, оглядываясь по сторонам. — Нас и так уже заподозрили! Стойте здесь и не отсвечивайте. Я пойду, поговорю с регистратором. Это мой старый… ну, скажем так, коллега. Он должник.

— Должник? В смысле, ты ему должен?

— Это он мне должен, — гордо поправил Корнелий. — Я когда-то подписал ему разрешение на… э-э… внеурочную деятельность. Короче, выручил. Сейчас я ему напомню. Стойте здесь, как статуя. И не трогайте ничего!

Корнелий исчез в лабиринте стеллажей, и я осталась одна. Наедине с гулом голосов, шорохом бумаг и тихим, монотонным, гипнотическим звуком шлёпающего по камню призрачного шага. Я стояла у двери, вжавшись спиной в холодное дерево, и пыталась не паниковать. «Ты бизнес-аналитик, Энни, — сказала я себе. — Ты умеешь структурировать информацию. Ты умеешь видеть системные сбои. Это просто новый проект. Сложный проект с… нестандартными стейкхолдерами».

Но «нестандартные стейкхолдеры» не помогали. Очередь двигалась. Чудовищно медленно. Я смотрела на регистратора за столом, и с каждой минутой во мне закипала профессиональная ярость.

Регистратор был духом. Во всяком случае, это был не совсем человек, а скорее сгусток серого света, похожий на облако, внутри которого едва угадывались очертания рук и лица. Он сидел за столом, заваленным стопками документов, и каждый раз, когда перед ним оказывался очередной посетитель, он начинал долгий, мучительный ритуал. Сначала он смотрел на бумаги посетителя. Потом он шарил рукой-облаком в куче бумаг слева от себя. Потом — в куче справа. Потом он вставал, уходил в соседнюю комнату (я видела дверной проём), возвращался, снова шарил в куче слева и, наконец, с торжествующим видом извлекал на свет большую, красную печать. Он совал её в чернильницу, которая, как мне показалось, была наполнена не чернилами, а жидкой тьмой, и ставил штамп на бумагу. Затем он выдыхал, и посетитель, получивший свою драгоценную печать, с поклоном удалялся, освобождая место следующему.

Я засекла время. От того момента, как к столу подошёл какой-то скелет в рваном плаще, до того, как тот скелет получил печать и отошёл, прошло ровно одиннадцать минут и двадцать три секунды. За это время регистратор умудрился пересмотреть свою левую кучу трижды, правую — дважды и сходить в соседнюю комнату один раз. Он действовал по принципу хаотичного поиска, основанного, по всей видимости, на интуиции и плохом зрении. Это было не просто неэффективно. Это было преступно. Если бы я управляла таким отделом, я бы уволила его на месте и заменила на… да хотя бы на призрака с системой нумерации.

Я смотрела, как очередь двигается вперёд буквально на один шаг за пять минут, и внутри меня росло, закипало, переливалось через край знакомое чувство. Это было то же самое чувство, которое я испытывала каждый раз, когда видела чужую некомпетентность. Но там, в моей прошлой жизни, я должна была сдерживаться, улыбаться и говорить: «Да, конечно, мы переделаем всё в Arial». Здесь же правил не было. Вернее, правила были, но они были до абсурда нелогичны.

— Сколько вас здесь? — внезапно спросил кто-то рядом со мной низким, журчащим голосом.

Я вздрогнула и обернулась. Рядом со мной стояла высокая фигура, закутанная в чёрный плащ. Лица я не видела — только два ярко-жёлтых глаза, горящих из-под капюшона. И в руках у этого существа была… бензопила. Только вместо цепи на ней были белые, остро заточенные листы бумаги.

— Что? — переспросила я, чувствуя, как к горлу подступает истерический смех.

— Я спросил, сколько вас здесь. В очереди, — терпеливо повторил обладатель бензопилы. — У меня встреча через час, а я ещё не получил разрешение на пронос оружия. Опаздываю. Мне нужно знать, сколько там народа, чтобы оценить риски.

Я снова посмотрела на очередь. Она казалась бесконечной.

— Вы знаете, — сказала я, стараясь говорить спокойно и чётко, как на переговорах с особо нервными клиентами, — я вас понимаю. Я сама бизнес-аналитик. И я смотрю на этого регистратора, и у меня внутри всё горит.

— Горит? — заинтересовался собеседник. — Прямо так и горит?

— Да. Это неэффективность. Это потеря времени. Представьте, если бы он просто рассортировал печати по алфавиту. Или по датам. Или по цвету. Он бы тратил не одиннадцать минут на человека, а минуту.

Существо с бензопилой задумалось. Его жёлтые глаза сузились.

— Алфавит, говорите? А что такое алфавит? Это когда буквы? — он почесал голову своей бумажной пилой, и я услышала характерный скрежет.

— Да, буквы, — подтвердила я, чувствуя, что разговор становится всё более сюрреалистичным. — А, Б, В, Г…

— А-а-а, — протянул он с пониманием. — Это как в песенке про «Ахиллеса и Броненосца»? Я знаю. Только там буквы другие. Там «З» и «Ж».

— Нет, там буквы русского алфавита, — начала я, но осеклась. Какая разница, какой алфавит? Главное — принцип!

Я снова посмотрела на регистратора. Он опять шарил в своей левой куче. Очередь не двигалась уже целую минуту. Где-то в её глубине началось возбуждённое перешёптывание, похожее на шум морского прибоя.

— Слушайте, — сказала я, поворачиваясь к своему новому собеседнику. — Вы говорили, что у вас встреча? Вы хотите покончить с этим побыстрее?

— Хочу, — с тоской в голосе ответил он.

— Тогда делайте, как я скажу, — сказала я, и в этот момент я почувствовала странный прилив сил. Это было не мужество. Это была профессиональная злость. Такая злость, которая заставляла меня работать сверхурочно, чтобы доказать начальнику, что его идея — идиотская. Такая злость, которая однажды заставила меня встать в шесть утра и переписать всю презентацию заново, потому что кто-то неверно ввёл данные в таблицу. Я была машиной. Машиной, созданной для того, чтобы наводить порядок в хаосе.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как в груди разливается горячая волна. Затем я оттолкнулась от двери и решительно шагнула вперёд, лавируя между призраками и скелетами. Я слышала позади себя удивлённый голос существа с бензопилой: «Эй! Куда вы? А как же буквы?», но не обернулась. Я прокладывала себе путь к столу, как ледокол во льдах. «Извините», — говорила я, проталкиваясь мимо одной прозрачной фигуры. «Простите, спешу», — бормотала я, уворачиваясь от чьей-то тянущейся костлявой руки. Кто-то возмущённо зашипел, кто-то попытался схватить меня за юбку, но я была слишком быстра.

Регистратор поднял на меня своё размытое серое лицо, когда я встала прямо перед его столом. Из глубины его сущности донеслось недовольное гудение, похожее на жужжание большого шмеля.

— Нарушение! — произнёс он, и голос его был похож на звук трущейся друг о друга бумаги. — Очередь! Занимайте очередь! У вас нет номера!

— У меня есть идея получше, — сказала я, опираясь руками о его стол. Бумаги под моими ладонями были тёплыми и слегка пульсировали, как живое существо. — Слушайте внимательно. Сколько времени вы тратите на поиск печати?

Регистратор замер. Его свет померк на секунду.

— Это… это конфиденциальная информация, — пробормотал он.

— Я вижу, — сказала я ледяным тоном. — Я видела, как вы искали печать для того скелета. Вы смотрели в левую папку, в правую папку, под стол, в соседнюю комнату. Это заняло у вас восемь минут и сорок секунд. За это время вы могли бы обслужить ещё четверых.

Регистратор засветился ярче, его очертания стали резче. Он явно обиделся.

— Вы не понимаете! — запищал он. — Это особая система! Она разработана лично Верховным Бюрократом!

— Я не говорю, что система плохая, — сказала я, переходя на спокойный, «продающий» тон. — Я говорю о том, что её можно оптимизировать. Посмотрите на эти печати. — Я указала на стопки на столе. — У вас есть печать «Утверждено», печать «Отклонено», печать «Отправлено на доработку», печать «Забвение», печать «Ждите». Если вы разложите их в алфавитном порядке, по первой букве названия, вы будете знать, где какая лежит.

— Алфавитный порядок? — переспросил регистратор, и в его голосе послышалась неуверенность.

— Да, это так просто. — Я взяла первую попавшуюся печать. На ней была выгравирована буква «Ж» и слово «Ждите». — Вот, смотрите. Вы кладёте её в папку «Ж». Рядом — папку «З» для «Забвение». «О» для «Отклонено». «У» для «Утверждено». Вы понимаете?

Регистратор моргнул. Его свет начал пульсировать быстрее. Вокруг нас собралась толпа — призраки, скелеты, летающие глаза, все они смотрели на меня с жадным любопытством. Очередь, которая, казалось, была незыблемой вечностью, замерла. Все ждали.

— Это… это ересь! — вдруг взвизгнул регистратор. Его облачная рука метнулась вперёд и указала на меня с угрозой. — Ты пытаешься упростить процедуру! Это против правил! Правила созданы для того, чтобы их усложнять! Для того, чтобы мы могли чувствовать себя занятыми! Кто ты такая, чтобы учить меня работать?!

Я почувствовала, как моя профессиональная злость перерастает в нечто большее. В жгучую, почти физическую обиду. Сколько лет я слушала это? «Энни, мы всегда так делали». «Энни, не усложняй». «Энни, ты не понимаешь, это особый случай». Нет, это не особый случай. Это идиотизм. Чистый, незамутнённый идиотизм, который я ненавидела больше всего на свете.

— Знаете что? — сказала я, переходя на крик. Мой голос эхом разнёсся по огромному залу. — Вы, господин регистратор, — главная причина того, что здесь всё разваливается! Вы не работаете. Вы имитируете работу! Вы сидите на этой бумажной куче и делаете вид, что без вас мир рухнет, а на самом деле вы просто не хотите брать на себя ответственность!

— Как ты смеешь! — завопил регистратор, и его облако стало темнеть, превращаясь в грозовую тучу. Он вскочил и замахнулся на меня папкой.

И в этот момент что-то щёлкнуло у меня в голове. Я больше не была бизнес-аналитиком. Я не была решателем проблем. Я была уставшей, злой, мокрой женщиной, которая потеряла всё, которую угораздило упасть с десятого этажа, приземлиться на ежа, выслушивать скелета и стоять в этой долбаной очереди в этом долбаном мире, где даже смерть обставлена неэффективно!

Я выхватила у регистратора стопку бумаг, которая лежала перед ним. Там было штук десять документов. Я скомкала их в один большой шар, подняла над головой и, не раздумывая, швырнула в стену.

Наступила тишина.

Но не та тишина, когда все замирают в шоке. Другая. Она была наполнена звоном. Высоким, чистым, похожим на звук разбившегося хрусталя. Бумажный шар, ударившись о стену, не просто упал на пол. Он взорвался. Сноп искр, похожий на тысячу маленьких фейерверков, рассыпался в воздухе, и каждый листок отделился от других и, кружась, полетел к столу.

Печати сами собой оторвались от своих стопок. Они парили в воздухе, как маленькие красные, синие, зелёные диски. И, подчиняясь невидимой силе, они стали приклеиваться к тем самым бумагам, которые я только что скомкала. Одна печать со словом «Утверждено» упала на первый лист, другая, «Отклонено», — на второй, третья, «Ждите», — на третий. Я смотрела на это с открытым ртом. Это была магия. Настоящая, нелогичная, красивая магия, которую я только что сотворила необъяснимым образом.

Я оглянулась. Очередь, которая ещё пару секунд назад была неподвижной монолитной скалой, начала таять на глазах. Призраки, державшие в руках бумаги, вдруг увидели, что на их документах уже стоят нужные печати. Они удивлённо переглядывались, пожимали плечами, но затем разворачивались и уходили. Очередь рассасывалась со скоростью света. Кто-то радостно засмеялся, кто-то захлопал в ладоши. Кто-то, судя по всему, скелет, даже попытался пуститься в пляс, но его остановил строгий взгляд соседа.

Я перевела дух и почувствовала странное, пьянящее чувство злорадства. Это сработало! Это было… великолепно. Я, Анна Соболева, бывший бизнес-аналитик московского офиса «Горизонт-Консалтинг», только что ускорила работу мистической бюрократической системы с помощью одной-единственной бумажной бомбы. Если бы мои коллеги увидели это сейчас! Если бы они знали, что моя одержимость оптимизацией процессов в итоге привела меня сюда!

Но чувство победы длилось недолго. Я повернулась к регистратору, который стоял, как громом поражённый. Его серый свет стал бледным, почти белым. Он смотрел на свой стол, где аккуратно, словно по волшебству, разложились документы.

— Ты… — прошептал он. — Ты… совершила акт нелегитимной магии! — Его голос дрожал. Он поднял на меня глаза, и я увидела в них настоящий, животный ужас. — Ты наложила на казённые бумаги заклинание без разрешения! Это государственное преступление! Это!

Договорить он не успел. Из глубины зала, из-за стеллажей, донёсся низкий, гулкий звук. Он был похож на удар огромного колокола, но очень далёкого, очень тяжёлого. Звук повторился. И ещё раз. Пол под моими ногами начал мелко вибрировать. Светящиеся шары под потолком замигали в унисон этой дрожи, то разгораясь, то почти угасая.

— О, нет, — выдохнул Корнелий, который только что вынырнул из-за стеллажа. Его череп был бледнее обычного, а челюсть отвисла. — Она идёт.

— Кто идёт? — спросила я, чувствуя, как внутри меня разливается ледяной страх, сменяющий недавнее злорадство.

— Инквизитор! — прошипел Корнелий, хватая меня за руку. Его костяные пальцы впились в мою кожу. — Ты что наделала?! Ты разнесла регистрацию! Ты уничтожила казённую бумагу! Это смертный приговор! Это вечное заточение в бумаге! Это!

— Что? Я просто хотела помочь! — закричала я, вырывая руку. — Я хотела сделать их работу эффективнее!

— В Подбрюшье эффективность — это преступление! — рявкнул Корнелий, оглядываясь на дверной проём. — Эффективность убивает бюрократию! А бюрократия — это наша основа! Наша религия! Ты только что осквернила храм!

Дрожь стала сильнее. Я видела, как другие посетители Бюро начали разбегаться. Призраки просто исчезали, скелеты прыгали в стеллажи, а летающие глаза с писком уносились в потолок. Вокруг нас образовалась пустота.

— Она идёт, — повторил Корнелий, и я услышала в его голосе нечто похожее на молитву. — Только не говори, что я тебя знаю. Только не говори, что я тебя сюда привёл.

И тут стена напротив меня, та самая, в которую я швырнула бумажный шар, начала светиться. Камни пошли рябью, как поверхность воды, в которую бросили камень. Из этой ряби, плавно и угрожающе, начала выступать фигура.

Она была высокой, почти под два метра, закованной в блестящие чёрные доспехи, которые, казалось, были сделаны не из металла, а из застывшей тьмы. На груди доспехов горела алая эмблема — раскрытая книга с мечом вместо закладки. Шлема не было, и я видела её лицо — лицо женщины с острыми чертами, бледной, почти белой кожей и яркими, как два раскалённых угля, глазами. Её короткие тёмные волосы были зачесаны назад, а губы сжаты в тонкую линию, не предвещавшую ничего хорошего.

Одной рукой она опиралась на огромный, сверкающий меч, который, судя по всему, не был простым оружием. От него исходил такой же холодный свет, как от регистратора, только во много раз сильнее. В другой руке она держала пухлую папку. Канцелярская принадлежность в сочетании с мечом выглядела до жути.

Она сделала шаг вперёд, и пол под её ногами издал сдавленный стон. Светящиеся шары над ней разом погасли, и зал погрузился в полумрак, высвечиваемый только алым сиянием её эмблемы.

— Кто, — произнесла она низким, металлическим голосом, который проникал прямо в мозг, минуя уши, — посмел уничтожить казённую бумагу?

Я сделала шаг назад. И ещё один. Моя здоровая нога наступила на что-то мягкое, пушистое и очень-очень колючее. Раздался пронзительный, визгливый крик. Я подскочила на месте и обернулась. На полу, прямо у моих ног, сидел тот самый огромный ёж, с которого я свалилась при падении. Его красные глаза горели негодованием.

— Ай! — заорал он. — Мои иголки! Ты сломала мне иголки! Второй раз за день! Ты что, специально на меня наступаешь?!

— Я не специально! — закричала я в ответ. — Откуда ты здесь взялся?!

— Я следил за тобой! — гордо заявил ёж. — Я хочу получить компенсацию за моральный ущерб! Я всё это время шёл за тобой, чтобы подать на тебя заявление!

Инквизитор — женщина с мечом и папкой — перевела взгляд с меня на ежа, потом обратно. Её глаза вспыхнули ярче.

— Ты, — сказала она, указывая мечом на меня. — Ты ответишь за содеянное. А ты, — она перевела меч на ежа, — будешь свидетелем.

Ёж гордо вздёрнул нос.

— Я требую компенсацию! — повторил он, не обращая внимания на угрожающий вид инквизитора. — Она меня раздавила! Дважды! У меня теперь травма! Я хочу формуляр о возмещении ущерба!

— Молчать! — рявкнула инквизитор, и в зале стало тихо, как в могиле. — Сначала я разберусь с ней, потом с тобой.

Я стояла, вжавшись в стену, и смотрела на эту картину: огромная женщина с мечом, злой ёж, требующий компенсации, и перепуганный Корнелий, который пытался спрятаться за моей спиной, хотя был выше меня на голову. Мои очки запотели от ужаса, и я видела только расплывчатые силуэты.

«Энни, — сказала я себе, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ты облажалась. Ты облажалась по-крупному. Ты думала, что ты в офисе? Думала, что можно просто навести порядок, как в таблицах? Здесь нет таблиц. Здесь только меч и бумага. И ёж. И ты».

Инквизитор сделала ещё один шаг ко мне. Я почувствовала, как её взгляд проникает в меня, изучает, оценивает.

— Ты нелегальная, — сказала она, и это было не вопросом, а утверждением. — У тебя нет документов. Я чую это. От тебя пахнет… неправильностью. — Она нахмурилась. — Ты пахнешь другим миром. Значит, ты недовоплощённая. И к тому же преступница.

Она подняла меч.

— Я, Инквизитор Эрнест, приговариваю тебя к…

— Стойте! — закричал Корнелий, выскакивая из-за моей спины. — Она не виновата! Ну, почти не виновата! Это всё из-за неё, — он указал на регистратора, — у него печати неправильно разложены! Она просто хотела помочь!

— Помочь? — Эрнест подняла одну бровь. — Она хотела помочь? Помочь совету? Законам? Бюрократии?

— Да! — воскликнул Корнелий. — Она бизнес-аналитик! Она сказала, что это называется «оптимизация»!

— Оптимизация, — с отвращением повторила Эрнест. — Это слово должно быть запрещено указом. Оно разрушает основы нашего общества. — Она перевела взгляд на меня. — Ты слышишь, недовоплощённая? В моём мире нет места для оптимизации. Здесь есть только закон. А ты нарушила закон.

— Я не знала, — выдавила я. — Я просто… я просто хотела, чтобы очередь двигалась быстрее.

— Очередь должна двигаться медленно, — наставительно сказала Эрнест. — Медленно, но неуклонно. Это успокаивает нервы. Это создаёт ощущение стабильности. Когда очередь движется медленно, граждане чувствуют себя защищёнными. Они знают, что ничего не изменится. А когда ты вмешиваешься, ты сеешь хаос. — Её глаза сузились. — Или, может быть, ты этого и хотела?

— Нет! — ответила я. — Я не хочу хаоса! Я хочу порядка! Настоящего порядка! А не этого бардака, который вы называете системой!

Я замолчала, поняв, что сказала что-то не то. Эрнест замерла. В воздухе повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием ежа и дребезгом костей Корнелия.

— Бардак, — медленно повторила Эрнест. — Ты назвала систему Верховного Бюрократа бардаком.

— Я… — начала я, но было поздно.