Бюро страха и бытовых услуг

Айрина Лис

Бюро страха и бытовых услуг

Пролог: «Падение с девяти до нуля»

Кофе был отвратительным. Я знала это ещё до того, как сделала первый глоток — кофемашина в нашем офисе издавала такой звук, будто внутри неё медленно умирал мелкий грызун, и жидкость, которую она производила, имела цвет и консистенцию отработанного моторного масла. Но я всё равно налила себе полную кружку, потому что в моём организме уже не осталось ни одной молекулы кофеина, а до конца рабочего дня оставалось ещё три часа, четырнадцать минут и, судя по состоянию моего мозга, примерно семь миллионов отчётов по продажам.

Я работала бизнес-аналитиком в компании «Горизонт-Консалтинг» уже пять лет. Пять лет. Это звучало как приговор. Как будто я отбывала срок за преступление, которого не совершала, а может, и совершала, но уже не помнила, потому что каждый день был неотличим от предыдущего. В понедельник я сводила таблицы. Во вторник я презентовала сводки. В среду я переделывала таблицы, потому что начальник изменил критерии оценки. В четверг я объясняла коллегам, что таблицы больше не актуальны, потому что мы переходим на новую систему. В пятницу я пила кофе и мечтала о том, чтобы кто-нибудь — любой, хоть дворник, хоть уборщица, хоть случайно забредший в офис таксист — наконец сказал мне: «Анна Сергеевна, а давайте вы больше никогда не будете работать с таблицами?»

Никто не говорил. Вместо этого они приходили ко мне с новыми запросами. «Энни, сделай анализ рыночных трендов за второй квартал». «Энни, где отчёт по эффективности отдела продаж?» «Энни, почему в твоей презентации использован шрифт Times New Roman, а мы просили Arial, это же катастрофа, Энни, это конец света, Энни, как ты вообще дожила до тридцати двух лет?»

Я дожила. Я дожила до тридцать второго года своей жизни, и каждый день мечтала, что однажды я просто не приду на работу. Что я возьму и уеду куда-нибудь, где нет компьютеров, нет проекторов для презентаций и нет людей, которые произносят слово «синергия» так, будто оно имеет какой-то реальный смысл.

Но я не уезжала. Потому что квартира не оплатится сама. Потому что мама будет звонить и спрашивать, почему я не ищу мужчину своей мечты, будто я просто забыла его в другой комнате. Потому что у меня нет другого образования. Потому что я не знаю, что ещё умею делать, кроме как превращать цифры в красивые графики и убеждать начальство, что всё идёт по плану, даже когда всё горит синим пламенем.

И вот, стоя у кофемашины с кружкой отвратительного кофе, я смотрела на пол. Там, на светло-бежевом линолеуме, красовалось тёмное пятно. Кто-то пролил кофе сегодня утром. Я знала, кто. Это был Петрович из соседнего отдела — вечно сонный, вечно в розовой рубашке, которая смотрелась на нём как приглашение на несуществующую вечеринку. Он пролил кофе ровно в 9:47 утра. Я запомнила время, потому что в тот момент смотрела на часы и думала: «Через четыре часа я смогу пойти домой». И вот прошло пять часов, пятнадцать минут, и никто — никто! — не вытер пятно. Оно так и лежало, расползаясь по линолеуму, как доказательство нашего коллективного безразличия к миру.

Я должна была обойти его. Это было бы разумно. Это было бы логично. Это сделал бы любой нормальный человек, несущий в руках кружку с горячим кофе и ноутбук, в котором хранились все отчёты за последние три месяца, включая тот самый презентационный файл, над которым я работала три ночи подряд и который назывался «Годовой_отчёт_финальная_версия_реально_финальная_теперь_точно_финальная.pptx».

Но я не обошла. Может быть, потому что у меня болела голова. Может быть, потому что я уже две недели спала по четыре часа в сутки, потому что начальник решил, что мы должны «выжать максимум из второго квартала», хотя до второго квартала оставалось ещё три дня. Может быть, потому что я смотрела на это пятно и видела в нём всю свою жизнь — скользкую, неприятную, оставленную кем-то другим и никем не убранную.

Я поскользнулась.

Это было одновременно быстро и бесконечно медленно. Сначала моя левая нога поехала вперёд, как будто линолеум превратился в каток. Я почувствовала, как теряю равновесие, и в тот же момент мой мозг выдал гениальную мысль: спасти ноутбук. Да, именно так. Мои ноги уже летели к потолку, моя спина уже предвкушала встречу с полом, кофе уже рисовал траекторию в воздухе, напоминая коричневый метеоритный дождь, а я думала о ноутбуке. Я вытянула руки вперёд, пытаясь удержать его над головой, словно это был не серый корпоративный ноутбук с наклейками от предыдущих конференций, а мой собственный ребёнок.

Потом я поняла, что лечу не вниз. Я летела в сторону.

В сторону окна.

Окно было открыто. Кто-то — наверное, та же самая безответственная личность, что не вытерла кофе, — открыл его настежь, чтобы проветрить помещение после обеда. Это было десятое окно, десятый этаж, бизнес-центр «Горизонт» на улице Арбатской, и за окном была Москва. Москва в марте. Серая, мокрая, сосульчатая, где небо смешалось с землёй в едином сером коктейле.

Я не видела Москвы. Я видела только оконный проём, стремительно приближающийся ко мне, и свои руки, всё ещё держащие ноутбук над головой.

— Нет! — успела выкрикнуть я, хотя в этом крике было не столько отрицание смерти, сколько отрицание того факта, что я могу разбить технику.

А потом была тишина.

Нет, сначала был ветер. Ветер, который ворвался в мои лёгкие как ледяной кулак. Он выдул весь воздух из меня, и я не могла дышать. Я падала — я знала, что падаю, — но вместо того, чтобы видеть асфальт, я видела небо. Оно было серым. Оно было равнодушным. Оно не собиралось спасать меня.

Моё тело перевернулось в воздухе. Я смотрела вниз. Москва проносилась где-то далеко, слишком далеко, чтобы я успела её рассмотреть. Я видела только размытые пятна — серые дома, чёрные деревья, красные крыши машин. И асфальт. Асфальт, который становился всё ближе и ближе.

Я успела подумать о том, что это был глупый способ умереть. Поскользнуться на кофе. Упасть из окна. Это не героическая смерть, не красивая смерть, даже не трагическая — это идиотская смерть, достойная какого-нибудь анекдота. «Умерла от скуки на работе». «Умерла, пытаясь спасти корпоративный ноутбук». В моей голове пронеслась мысль о том, что будет написано в моём некрологе — и я даже не успела посмеяться над этим, потому что в следующий момент мир взорвался.

Он взорвался искрами.

Я ударилась — но не о землю. Я ударилась о что-то мягкое и шуршащее, что-то, что закружилось вокруг меня вихрем из белых и серых хлопьев. Это была бумага. Тысячи, десятки тысяч, может быть, миллионы бумажных листов. Они летали вокруг меня, как бешеные птицы, сверкая на свету своими краями. Я чувствовала, как они касаются моего лица, моих рук, моих волос, — они пахли чернилами и чем-то сладковатым, вроде старого клея.

Я не упала. Я провалилась.

Как будто асфальт подо мной исчез, превратившись в воронку из этой искрящейся бумажной массы. Она кружилась, затягивая меня вниз, вглубь, туда, где не было ни света, ни звука, только бесконечное шуршание страниц. Я пыталась ухватиться за что-нибудь — за край стола, за ножку кресла, за что угодно, — но мои руки хватали только бумагу. Она рвалась. Она осыпалась.

Я закричала, но крик утонул в этом бумажном водовороте.

А потом — всё кончилось.

Я упала. На этот раз по-настоящему.

Я ударилась о мягкую поверхность с глухим звуком и покатилась куда-то вниз, как мешок с картошкой. Мои руки разжались — ноутбук вылетел и, кажется, приземлился где-то рядом с неприятным хрустом. Я не могла видеть, потому что мои очки куда-то слетели, и мир вокруг превратился в размытое пятно.

— Ай, — сказала я.

Это было не то слово, которое я хотела сказать. Я хотела сказать что-то более выразительное, более сочное, что-то, что отражало бы весь ужас ситуации — слово с пятью-шестью буквами, которое обычно не говорят на собеседованиях. Но я сказала «ай», потому что мне было больно. И потому что я лежала непонятно где и не могла понять, жива я или нет.

— Ай-ай-ай, — раздался голос. Он был низким, рычащим и очень, очень недовольным. — Ты меня раздавила!

Я подняла голову. Или попыталась. Всё вокруг было каким-то тёплым, ворсистым и невероятно колючим. Я поняла, что лежу на чём-то, что напоминало огромный стог сена, но при этом дышало.

Я села, насколько смогла, и прищурилась. Мои очки были где-то рядом — я нащупала их рукой и надела. Мир стал резким, чётким и абсолютно безумным.

Это был стог сена. Только это был не сен. Это были сотни тысяч колючек — тонких, острых, торчащих во все стороны. И они росли на спине гигантского ёжика.

Ёжик был огромным. Размером с небольшой автомобиль. Он сидел — или стоял? — на четырёх лапах и тяжело дышал, и каждое его дыхание заставляло его колючки вибрировать, издавая противный дребезжащий звук. Его глаза горели красным огнём — два тлеющих угля в мохнатой морде, увенчанной влажным чёрным носом.

— Слезай! — прорычал ёж. — Немедленно! Ты меня раздавила своим телом! Ты хоть представляешь, как долго я добивался идеальной формы своих колючек? Я их укладывал всё утро!

Я не могла пошевелиться. Я смотрела на это существо, и мой мозг пытался найти логическое объяснение. «Я умерла, — думала я. — Упала из окна, разбилась, и теперь моё сознание порождает галлюцинации. Это предсмертное состояние. Через минуту я всё пойму».

Но ёж не исчезал. Он тряхнул своей массивной головой, и я чуть не упала с его спины.

— Документы! — рявкнул ёж. — Предъяви документ о перемещении!

— Что? — выдавила я.

— Документ! — повторил ёж, и его глаза загорелись ярче. — У тебя должен быть документ о перемещении! Как ты оказалась здесь без документа? Это нарушение! Тысяча лет бюрократических процедур! Тысяча!

Я попыталась спуститься, но мои ноги запутались в колючках. Одна из них вонзилась мне в лодыжку, и я взвизгнула.

— Больно!

— Ей больно, — фыркнул ёж. — Ей больно, а я тут лежу с тобой на спине, и у меня уже, наверное, сотрясение мозга! Мы все здесь страдаем, ты не одна такая!

— Ты — говорящий ёж, — сказала я, и это прозвучало как обвинение.

— А ты — девушка, которая свалилась на меня с неба, — парировал он. — Давай будем называть вещи своими именами! Но без документов я тебя не отпущу!

Я наконец отцепила свою лодыжку от колючки и сползла с его спины на землю. Земля была странной — серо-зелёной, сырой и мягкой, как губка. Вокруг меня клубился туман, но не такой, какой я привыкла видеть в Москве. Этот туман был густым, почти осязаемым, он имел цвет старого мха и пах одновременно чернилами, жжёными тостами и ещё чем-то сладковатым, что вызывало у меня одновременно тошноту и голод.

— Документ, — повторил ёж, спускаясь с небольшого холма (который, как я поняла, он сам и представлял). — Если у тебя нет документа, ты — нелегальная. А нелегалов мы отправляем в Зону забвения.

— Я не знаю, что такое Зона забвения, — сказала я. — И я вообще не знаю, где я. Я упала из окна. С десятого этажа. Я должна была умереть!

— Ты умерла? — Ёж моргнул своими красными глазами. — О, тогда тем более нужен документ. Свидетельство о смерти, акт о прекращении физического существования, форма № 8/15 или хотя бы справка от доктора. Без этого ты официально считаешься существующей, и это создаёт проблемы с налогообложением.

Я смотрела на него, и моё лицо, наверное, выражало полное непонимание. Я не была в шоке — шок закончился где-то между падением с десятого этажа и приземлением на гигантского ёжика. Я была в каком-то другом состоянии. В состоянии, когда реальность распадается на куски, и ты пытаешься собрать их в единую картину, но у тебя получается только какая-то сюрреалистическая аппликация.

— Меня зовут Анна Соболева, — сказала я медленно. — Я работаю бизнес-аналитиком в компании «Горизонт-Консалтинг». Я живу в Москве. Я не знаю, как я здесь оказалась. Я упала с десятого этажа, и я не должна была выжить. Я, наверное, умерла. Но я не хочу умирать. Я хочу вернуться домой.

Ёж наклонил голову. Его колючки заскрежетали, как тысячи маленьких пилочек.

— Бизнес-аналитик, — повторил он с явным презрением. — В мои времена это называлось «счетовод». Пфф. А сейчас аналитик. Красивое слово. Ничего не значит.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, и в моём голосе прозвучала обида. Профессиональная обида. «Счетовод»? Да я пять лет училась, чтобы стать бизнес-аналитиком! Я прошла три курса повышения квалификации! Я знаю, как правильно составлять SWOT-анализ!

— Я имею в виду, что вы все одинаковые, — сказал ёж. — Приходите сюда, размахиваете своими титулами, а документов у вас нет. Никто не заботится о бюрократии. А бюрократия — это основа мира! Без неё хаос! Я говорю вам, молодые люди, совсем перестали уважать процедуры!

Он подошёл ко мне ближе и ткнул меня носом в плечо. Я почувствовала, как его мокрый чёрный нос оставляет влажное пятно на моей блузке.

— Ай, — сказала я снова.

— Вот именно, — сказал ёж. — «Ай». Ты даже не знаешь, что сказать, когда тебя тыкают. Это показатель низкой культурной подготовки.

— Я впервые разговариваю с ёжиком! — выпалила я. — Прости, что я не изучила протокол общения с говорящими ежами! У нас, в Москве, таких предметов не преподают!

— В Москве, — хмыкнул ёж. — Ты думаешь, Москва — это центр вселенной? Наивная. Здесь, в Подбрюшье, всё гораздо сложнее. Здесь есть свои правила. И первое правило — не падать на ежей с неба. Это неприлично.

Я сделала глубокий вдох и поняла, что дышу. У меня не переломан позвоночник, у меня не пробиты лёгкие, у меня нет ни одной серьёзной травмы — только царапины от колючек и, судя по всему, вывихнутая лодыжка. Я была жива.

Но я не понимала, где я.

Туман вокруг меня начинал рассеиваться, и я видела очертания странного города. Это были не привычные небоскрёбы и панельные дома. Это были кривые башни, обвитые плющом, с окнами, которые светились разными цветами — красным, синим, зелёным. Над ними летали тени — я не могла разобрать, кто или что это было. Где-то вдалеке играла странная музыка, похожая на звуки шарманки, перемешанные с детским плачем.

Я повернулась к ёжику.

— Ладно, — сказала я, стараясь взять себя в руки. — Я признаю, что я не знаю, где я, и что у меня нет документов. Но ты можешь объяснить мне, что здесь происходит? Как мне вернуться домой? Мне на работу завтра, у меня презентация, я должна показать начальнику отчёт по продажам за второй квартал!

Ёж посмотрел на меня с выражением, которое я могла бы назвать усталым состраданием, если бы не была уверена, что у ежей нет эмоций.

— Второй квартал, — повторил он с иронией. — Ты думаешь, здесь кого-то волнует твой второй квартал?

— Меня волнует, — сказала я. — Меня волнует, потому что я не хочу потерять работу. А если я потеряю работу, я не смогу платить за квартиру. А если я не смогу платить за квартиру, я стану бездомной. А если я стану бездомной, я...

— Ты уже бездомная, — перебил меня ёж. — Ты в Подбрюшье. Это не Москва. Здесь нет твоей квартиры, нет твоей работы, нет твоих отчётов. Есть только ты, твоя лодыжка, моя спина, которую ты раздавила, и отсутствие документов.

Я почувствовала, как к горлу подступает истерика. Я не хотела плакать. Я никогда не плакала на работе, никогда не плакала перед незнакомцами, никогда не показывала слабость. Я была «решателем проблем». Так меня называли коллеги. «Энни — наш решатель проблем». И когда возникала проблема, я её решала. Я находила данные, я анализировала, я предлагала решения. Я не плакала. Я не поддавалась панике. Я действовала.

Но сейчас я не могла действовать. Потому что я не понимала правил игры.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос дрогнул. Я заставила себя выпрямиться, заставила себя расправить плечи. — Хорошо. Давай по порядку. Где я? Что это за место? И как мне получить этот чёртов документ?

Ёж фыркнул и ткнул носом в землю. Из его ноздрей вырвалось облачко пара.

— Ты находишься в Подбрюшье, — сказал он. — Это место между мирами. Понимаешь, когда люди умирают, они попадают сюда. Но иногда, — он покосился на меня, — иногда они попадают сюда просто по ошибке. Сбой системы. Недостаток внимания к деталям. Ты, судя по всему, одна из этих ошибок.

— Я не умерла, — сказала я. — Я упала с десятого этажа, но я жива. Я дышу. Я говорю. Я...

— Технически ты жива, — согласился ёж. — Но по документам ты мёртва. И пока кто-то не аннулирует твою запись, ты будешь считаться мёртвой. А мертвецы не могут вернуться в мир живых. Это правило.

— И кто может аннулировать запись?

— Бюро переходов, — сказал ёж. — Идём. Я тебя отведу. Иначе ты заблудишься в тумане и попадёшь в лапы теневиков. А теневики обожают нелегалов. Они делают из них лампы.

— Лампы? — переспросила я.

— Светятся в темноте. Очень популярный товар на нашем рынке. Кстати, если хочешь, можем продать твою голову — она светится особенно ярко.

Ёж издал звук, который должен был быть смехом, но напоминал скрежет по стеклу.

— Ты шутишь? — спросила я.

— В Подбрюшье никто не шутит, — сказал ёж. — Мы слишком серьёзны для шуток. У нас закон, процедуры и инструкции. А шутки — это неподобающее поведение для граждан.

Я оглянулась по сторонам. Туман снова начал сгущаться, и я с трудом различала контуры домов вдали. Внезапно я заметила движение — кто-то шёл к нам через туман. Это была высокая фигура, одетая в длинный плащ, и она двигалась неестественно плавно, как будто её ноги не касались земли.

— Это кто? — спросила я, указывая на фигуру.

Ёж повернул свою морду в ту сторону и вздохнул.

— О, — сказал он с явным раздражением. — Это Корнелий. Опять он.

Фигура приближалась, и я начинала различать детали. Это был скелет. Человеческий скелет, одетый в мятый сюртук, из-под которого виднелись белые кости. Под мышкой он держал папку с бумагами, а на его черепе сидел цилиндр, слегка сдвинутый на бок.

Скелет остановился перед нами и поклонился. Его кости издали тихий скрип.

— Добрый день, — сказал он, и его голос звучал как лёгкий шелест страниц. — Извините за беспокойство. Меня вызвали по поводу нелегального пересечения границы. Это вы?

Скелет повернул свой череп ко мне, и я увидела, что в его пустых глазницах мерцают два маленьких огонька.

— Я Анна Соболева, — сказала я. — Я упала сюда случайно. Я не знаю, как я здесь оказалась.

— Упали, — скелет что-то записал в своей папке. — Случайно. Ясно. Причина падения?

— Я поскользнулась на кофе, — сказала я, и это прозвучало так глупо, что я сама едва не засмеялась. — В офисе. На десятом этаже.

— На десятом, — повторил скелет, записывая. — Кофе. Это, знаете ли, распространённая причина. Хотя обычно люди просто падают и ломают шеи. А вы умудрились провалиться в Подбрюшье. Редкий случай. Очень редкий.

Он открыл свою папку и начал перебирать бумаги. Я заметила, что его пальцы — тонкие костяшки — двигались с удивительной ловкостью.

— Так, — сказал он, прищурившись на одну из бумаг. — Анна Сергеевна Соболева. Дата рождения: 15 мая 1994 года. Место рождения: Москва, Россия. Род занятий: бизнес-аналитик. Так... Так...

Он поднёс бумагу к своим глазницам и что-то прочитал. Его лицо (если у скелета может быть лицо) изменилось — он выглядел озадаченным.

— Хм, — сказал он. — Интересно. Очень интересно.

— Что? — спросила я. — Что там?

Скелет поднял на меня свои светящиеся глаза.

— Это некролог, — сказал он. — Ваш некролог. Он был составлен сегодня утром, сразу после вашей... гм... кончины.

— Я не умерла! — воскликнула я.

— Ну, формально вы умерли, — сказал скелет. — По крайней мере, по документам. Но вот причина смерти указана... странная.

Он прочистил горло — хотя у него не было горла, это был просто звук, похожий на шуршание — и прочитал вслух:

— «Причина смерти: хроническая скука».

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Что?! — выкрикнула я. — Скука?! Я умерла от скуки?! Я умерла, потому что мне было скучно?!

— Именно так указано в документе, — сказал скелет, пожимая плечами. — Подписано и заверено печатью. Кончина от хронической скуки на рабочем месте. Это, кстати, четвёртый случай в этом месяце. Статистика растёт.

— Да какая скука! — я чувствовала, как внутри меня закипает ярость. Профессиональная обида смешивалась с абсурдом ситуации. — У меня было выгорание четвёртой степени! Я работала по шестьдесят часов в неделю! Я не спала ночами! Я не видела друзей месяцами! Я превратилась в ходячую машину для обработки данных! Это не скука! Это профессиональное самоуничтожение!

Скелет посмотрел на меня с лёгким любопытством.

— Выгорание, говорите? — Он почесал свой череп. — Это мы записать не можем. В нашем классификаторе смертей выгорание не предусмотрено. Есть только «хроническая скука», «острая тоска» и «разрыв шаблона». Если вы хотите оспорить причину смерти, вам нужно заполнить формуляр № 3/14 и подать его в Бюро переходов. Но предупреждаю: это займёт не менее семи рабочих дней.

— Семь рабочих дней?! — закричала я. — У меня презентация завтра! Начальник меня убьёт! Вернее, он уже меня убил! Я же умерла!

— Формально, да, — сказал скелет. — Но вы всё ещё здесь. Вы — недовоплощённая. Это промежуточное состояние. Вы не живы, но и не мертвы. Вы находитесь в серой зоне. Буквально.

Ёж хмыкнул и лёг на землю, сложив лапы под собой.

— Корнелий, — сказал он с ленцой. — Не заставляй её ждать. Она раздавила меня, когда падала. У меня теперь, наверное, травма спины. Я хочу получить компенсацию. Ей нужно пройти регистрацию. Быстрее.

Скелет — Корнелий, как назвал его ёж, — вздохнул и сложил папку под мышкой.

— Хорошо, — сказал он. — Идём. Я отведу тебя в Бюро переходов. Там мы оформим твои документы, и я постараюсь найти способ, чтобы ты не оказалась в Зоне забвения.

— А что такое Зона забвения? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

— Там, куда попадают те, кто не может определиться с существованием, — сказал Корнелий. — Вечная темнота. Бесконечное ожидание. И очень плохой интернет.

— Там нет интернета?

— Там ничего нет, — сказал он, и его голос стал серьёзным. — Поверь, ты не хочешь туда попасть.

Мы начали идти. Ёж остался позади — он сказал, что его спина болит и он будет подавать жалобу в местный суд, если я не вернусь и не извинюсь официально. Я махнула ему рукой, хотя внутри у меня всё сжималось от страха. Я потеряла всё. Я потеряла работу, я потеряла дом, я потеряла свою жизнь. А теперь я шла за скелетом в мятом сюртуке через туманное Подбрюшье, чтобы получить документы о своей собственной смерти.

Я шла и смотрела на Корнелия. Он двигался странно — его кости поскрипывали при каждом шаге, и я слышала, как он что-то бормочет себе под нос. Кажется, он пересчитывал свои позвонки.

— Слушай, — сказала я, стараясь завязать разговор, чтобы отвлечься от паники. — Ты давно работаешь в этом... ну, в Бюро переходов?

Корнелий обернулся ко мне и улыбнулся — хотя улыбка скелета выглядела зловеще.

— Двести тридцать семь лет, — сказал он. — До этого я был сборщиком податей в Средневековой Англии. Но там платили мало. А здесь — стабильность. Зато бумаг море.

— И тебе не надоело?

— Надоело? — Корнелий остановился и повернулся ко мне. — Дорогая моя, в Подбрюшье нет понятия «надоело». Есть понятие «инструкция». Если инструкция говорит тебе сидеть и заполнять формуляры, ты сидишь и заполняешь. А если тебе надоело — значит, ты заполняешь неправильно. Так что я никогда не заполняю неправильно. Я всегда следую инструкции.

— А если инструкция ошибочна?

Корнелий посмотрел на меня так, будто я спросила его, можно ли есть камни на завтрак.

— Инструкция не может быть ошибочной, — сказал он. — Она утверждена Верховным Бюрократом. А Верховный Бюрократ никогда не ошибается. Потому что если он ошибётся, то ему придётся заполнять формуляр о признании ошибки, а это очень сложный процесс. Занимает около года.

Я сглотнула. Всё это было слишком странно, слишком непонятно. Мои очки запотели — здесь было влажно и прохладно, как в старом подвале. Я сняла их, протёрла и снова надела.

И в этот момент я заметила кое-что странное.

Когда я смотрела через очки, я видела линии. Тонкие, светящиеся линии, которые проходили через воздух, через землю, через стены домов. Они переплетались, создавая сложные узоры, похожие на паутину. Одна из них проходила прямо через Корнелия, и, когда я проследила взглядом, я увидела, что она тянется от него к далёкой башне на горизонте.

Я сняла очки. Линии исчезли. Я снова надела их — они появились.

— Что это? — спросила я, указывая на воздух. — Эти линии? Я их вижу, когда смотрю через очки.

Корнелий посмотрел на меня с удивлением.

— Ты видишь потоки? — спросил он. — Магические потоки? Странно. Обычно недовоплощённые их не видят. Только те, кто связан с этим миром по рождению.