Пари на Снегурочку

Я делаю попытку обойти их по краю, ближе к стене. Но Егор делает шаг в сторону, преграждая мне путь. Это игра. Кошки-мышки. Ему весело.

— А волшебное слово? — он ухмыляется. Но ухмылка не добрая, она злая, колючая. — Или мама не научила манерам, пока охотилась за чужими кошельками?

Кровь приливает к лицу, а потом резко отходит. Перед глазами плывут чёрные мушки. Меня ведёт. Я пытаюсь схватиться за перила, но промахиваюсь.

— Отойди, — шепчу я, делая шаг.

Нога попадает на край ступени. Мокрая подошва ботинка скользит по гладкой ступени. Мир переворачивается.

Вскрик застревает в горле. Я вижу, как расширяются глаза Егора. Он дёргается вперёд, протягивает руку — инстинктивно, резко. Чтобы поймать? Или чтобы оттолкнуть?

Я не знаю. Я не успеваю понять.

Моя рука бьёт по воздуху, не находя опоры. Я лечу вниз. Недолго. Всего несколько ступенек до площадки. Но этого хватает.

Удар.

Жёсткий, выбивающий воздух из лёгких. Я приземляюсь боком, подворачивая ногу под себя.

Боль.

Она вспыхивает в лодыжке белой ослепительной вспышкой и пронзает всё тело до самой макушки. Я вскрикиваю. Не могу сдержаться.

Вокруг поднимается шум. Кто-то ахает, кто-то зовёт на помощь. Я лежу на площадке, сжавшись в комок, и хватаю ртом воздух. Боль пульсирует, накатывает волнами, затягивая в темноту.

Егор уже рядом. Он падает на колени, не заботясь о своих дорогих джинсах. Его руки — горячие, трясущиеся — зависают над моей ногой, но не касаются.

— Ты… ты как? — он заглядывает мне в лицо. Его зрачки расширены, чернота затопила радужку. — Эй! Смотри на меня!

Я пытаюсь сфокусироваться на его лице. Оно плывёт.

— Больно… — выдыхаю я. — Нога…

Он опускает взгляд на мою ногу. Его челюсти сжимаются так, что ходят желваки.

— Не трогайте её! — рычит он кому-то, кто пытается подойти. — Вызовите врача! Скорей!

— Дыши, — командует он. — Просто дыши, слышишь?

Это последнее, что я помню отчётливо. Его лицо и запах его парфюма — цитрус и мята, который теперь смешивается с запахом моей боли.

Я всегда плохо переносила боль. В детстве упала с велосипеда — очнулась уже в травмпункте. Потом был тот случай у стоматолога, когда анестезия не подействовала сразу... Тело просто отключается, не справляясь с болевым шоком. Похоже, это будет третий раз.

Темнота уже подкрадывается с краёв зрения, сужая мир до тоннеля. А потом накрывает с головой.

***

Октябрь проходит мимо меня. Я полностью выпадаю из жизни.

Врачи сказали: перелом без смещения, но приятного мало. Гипс, покой, никаких нагрузок минимум четыре недели.

Виктор распорядился перевезти меня в особняк. «Там Оля присмотрит, воздух свежий, восстановишься», — прогудел он по телефону, даже не заехав в больницу.

Оля? Зачем мне какая-то Оля, если есть мама.

И вот я снова в замке из стекла и бетона. В гостевой комнате на первом этаже, потому что подниматься по лестнице я не могу. Я думала, это будет время с мамой. Я представляла, как мы будем сидеть вечерами, пить чай, я расскажу ей, как мне тяжело в общежитии, про Егора, про всё… И она пожалеет, обнимет, скажет, что всё будет хорошо.

Какая же я дура.

Мама порхает по дому, как экзотическая бабочка — вечно куда-то спешит, вечно опаздывает. Салон красоты в десять, массаж в полдень, маникюр после обеда, потом шопинг с новыми подругами. График расписан по минутам.

А между делами — мечты. Шри-Ланка. Это слово звучит в нашем доме чаще, чем моё имя.

— Мариночка, ну как ты? Ножка не болит? — она забегает ко мне, держа в руках вешалки с пляжными туниками. — Ой, смотри, какой цвет! Вите понравится?

— Красивый, мам, — отвечаю я, глядя в потолок.

— Ты кушай, кушай, Оля бульон сварила. Ой, мне бежать надо, у меня запись на маникюр, а потом мы с Витей едем выбирать чемоданы! Если что — зови Олю.

Она целует меня в лоб — быстро, мимоходом, словно боится заразиться моей неподвижностью — и упархивает. Я остаюсь одна. Опять одна.

Егор не появляется. Он живёт в общежитии — наверное, празднует моё отсутствие. Целый месяц о нём не слышала.

Виктор о нём тоже ни разу не спросил. Раньше я бы решила, что они созваниваются напрямую. Но теперь мне всё чаще казалось: наши родители просто о нас забыли.

Я лежу и смотрю, как за огромным панорамным окном умирает осень. Золотые листья облетают, чернеют, смешиваются с грязью. Дожди становятся затяжными, холодными, а то и вовсе превращаются в снег. Вместе с листьями опадает и моя наивность.

Я понимаю одну простую вещь: я никому не нужна. У мамы новая жизнь, где она — принцесса в сказке. Я — напоминание о прошлом, о бедности, о проблемах. Неудобный багаж. А Егор... Егор просто ждёт, когда я исчезну.

— Ну уж нет, — шепчу я в пустоту комнаты.

Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Я не исчезну. Я вернусь. Но той испуганной девочкой, которая плачет в туалете, больше не буду.

Они хотели на меня поспорить? Хотели посмеяться? Пусть попробуют. Если понадобится, я заморожу в себе всё. Боль, страх, надежду. Стану такой же, как они. Равнодушной.

***

Середина ноября встречает снегопадом и пронизывающим ветром. Я стою перед дверью нашего блока, опираясь на костыль. Гипс сняли несколько дней назад, но нога ещё слабая — заметно прихрамываю.

Сердце не колотится, как в первый раз. Оно бьётся ровно, гулко. Тук. Тук. Тук.

Прикладываю карту-ключ. Писк замка. Я вхожу.

В блоке идеально чисто. Ни одной лишней вещи. Пахнет дорогим освежителем воздуха и холодом. Дверь в комнату Егора приоткрыта. Он там. Я слышу, как он печатает на клавиатуре.

Я раздеваюсь, вешаю пальто. Шум ткани кажется оглушительным в этой тишине. Стук клавиш прекращается.

Он знает — я вернулась.

А может, чувствует моё присутствие, как я чувствую его.

Глава 7

Скрип отодвигаемого стула режет слух. Тяжёлые шаги.

Я замираю, вцепившись в ручку чемодана. Сердце сбивается с ритма. Я готова к его насмешкам. Я даже приготовила злой, колючий ответ.

Егор останавливается в дверном проёме. Он выглядит уставшим. Под глазами тени, волосы взъерошены, будто он запускал в них пальцы сотню раз за последний час. Он смотрит на меня.

Смотрит на мокрое от снега пальто. На ногу. На костыль, зажатый в руке.

Я вздёргиваю подбородок, глядя ему прямо в глаза.

— Ну что? — с вызовом спрашиваю я. — Скажешь что-нибудь?

Егор смотрит на меня ещё секунду, разворачивается и молча уходит обратно в глубину своей комнаты.

Щелчок замка.

Следующие дни мы научились жить в одной квартире, не пересекаясь.

Утро. Егор дома. Кроссовки в прихожей, куртка на пуфе. Сам он на кухне — слышу, как гудит кофемашина.

Вешаю пальто. Костыль падает, ударяется о стену. На кухне тишина. Егор не спрашивает, что случилось. Знает.

Иду на кухню — пить хочется. Егор у окна, спиной ко мне. Чёрная толстовка, капюшон натянут. В руке чашка.

Подхожу к раковине. Между нами два метра. Мы не разговариваем.

Он допивает кофе одним глотком, с грохотом ставит чашку в раковину — рядом с моей рукой, но не касаясь. И выходит. Его плечо проходит в миллиметре от моего. Меня обдаёт запахом его парфюма — резким, горьким. Я остаюсь одна.

Холодная война.

Я наливаю воду дрожащими руками. Почему они дрожат? Я же спокойна. Я ледяная королева, и мне всё равно. Просто нога ноет. Да, это от боли.

Вечером я сижу за учебниками. Долгов накопилось столько, что впору забыть о ночном сне. Экономика, статистика, история экономических учений. Буквы пляшут перед глазами. Я сижу на кухне, обложившись книгами. Здесь свет лучше. Егор заперся у себя. Оттуда не доносится ни звука. Может, он умер? Или телепортировался?

В десять вечера звонок в дверь. Я вздрагиваю. Кому мы нужны в такое время? Ковыляю к двери, опираясь на костыль. Смотрю в глазок. Курьер. В кепке, с планшетом.

Открываю.

— Доставка для Барсова Егора Викторовича. И Беловой Марины, — парень сверяется с накладной. — Тут пять коробок. Тяжёлые. Куда ставить?

— В коридор, — говорю я.

Он заносит коробки. Картонные, перетянутые скотчем. На боку одной размашистым почерком написано: «Чердак». Курьер уходит. Я остаюсь стоять над коробками. Что это? Подарки от родителей? Совесть проснулась?

Дверь комнаты Егора открывается. Он выходит, щурясь от света в коридоре.

— Что за шум? — голос хриплый, чужой.

Впервые за две недели он говорит со мной.

— Курьер, — я киваю на коробки. — Это нам.

Егор подходит ближе. Его взгляд скользит по надписям на картоне, лицо меняется. Черты заостряются. Глаза темнеют. Он узнал эти коробки.

Он делает шаг, срывает скотч с ближайшей. Рывком открывает створки.

Я заглядываю внутрь. Мишура. Старая, колючая. Стеклянные шары, завёрнутые в газеты. Домики. Дед Мороз с облупившимся носом. Это не просто ёлочные игрушки. Это старьё. Но такое, что хранят десятилетиями. Которое пахнет детством.

Егор запускает руку в коробку. Достаёт конверт, лежащий поверх мишуры. Вскрывает. Читает. Я вижу, как белеют костяшки его пальцев, сжимающих бумагу. Лист начинает дрожать.

— Что там? — спрашиваю я, забыв про нашу войну.

Он поднимает на меня глаза. И я отшатываюсь. В них столько ненависти, что меня словно окатывает кипятком.

— Твоя мать, — выплёвывает он. — Твоя святая мамаша.

— При чём тут моя мама?

— «Егор, мы решили навести порядок в доме», — читает он ломающимся голосом. — «Оля разобрала чердак. НатальяОля всё равно уже ничего не помнит, а эти пылесборники только занимают место. Оставляем это на твоё усмотрение. Выкинь или оставь себе».

Он комкает письмо и швыряет его в меня. Бумажный шарик ударяет в плечо и падает на пол.

— «Пылесборники», — шепчет он. — Они называют мамины игрушки пылесборниками.

— Егор, я… — начинаю я, но он меня не слышит.

— Они вычищают её! — рычит он. — Вычищают из дома! Чтобы твоей мамаше было комфортно! Чтобы ничто не напоминало, что до неё там жила другая хозяйка!

Он пинает коробку. Картон рвётся, игрушки со звоном высыпаются на пол.

— Ты! — он тычет в меня пальцем. — Это ты и твоя мамаша. Вы как паразиты. Залезли в мой дом, в мою жизнь, в универ. Теперь выкидываете вещи моей матери, как мусор!

— Я ничего не знала! — шепчу я. — Я тут ни при чём!

— Да мне плевать!

Он хватает коробку и переворачивает её. Стеклянный звон оглушает. Шары бьются. Осколки разлетаются по полу.

— Не надо! — я делаю шаг к нему, забыв про костыль. Нога подгибается, но я хватаюсь за стену. — Егор, прекрати! Это же память! Ты пожалеешь!

— Пожалею? — он смеётся. — Я уже пожалел. Что пустил вас на порог.

Он хватает с пола красную верхушку для ёлки. Стеклянный шпиль. Его глаза безумны. Он не видит меня. Он видит врага. Видит предательство отца, который променял больную жену на мою мать.

— Вон отсюда! — ревёт он и швыряет шпиль в стену. Рядом с моей головой.

Я инстинктивно закрываюсь рукой. Удар. Звон. И жгучая боль в запястье.

Всё стихает. Будто кто-то выключил звук. Я стою, прижавшись спиной к стене. Грудь ходит ходуном. Я опускаю руку.

Тёмные капли на светлом полу. Рядом с разбитым Дедом Морозом.

Смотрю на своё запястье. Длинный порез. Кровь течёт, заливая пальцы. Поднимаю глаза на Егора.

Он стоит посреди хаоса из мишуры и стекла. Его грудь вздымается. Лицо красное, волосы взъерошены. Но взгляд… Он смотрит на мою руку. На кровь. И я вижу, как из его глаз исчезает безумие. Его смывает страхом.

— Марина… — шепчет он.