Пари на Снегурочку

Вера Рудецкая

Пари на Снегурочку

Пролог

31 декабря. 23:45

Взрыв.

Очередная вспышка салюта за окном разрезает полумрак нашего блока, на секунду выхватывая из темноты моё отражение в зеркале шкафа. Я себя не узнаю. Голубой костюм, шапка с белой опушкой, искусственный мех на манжетах. Снегурочка из детской сказки — хрупкая, созданная для единственной ночи. Та, что растает от одного только жаркого взгляда. Или просто исчезнет с первыми лучами солнца, оставив после себя лужицу талой воды и привкус разочарования.

Сердце колотится в горле, мешая дышать. Я должна уйти. Прямо сейчас. Пока не превратилась в настоящую Снегурочку — ту, что полюбила и погибла от огня. Иначе всё, что я строила последние недели, рухнет.

Тянусь к дверной ручке. Пальцы дрожат — не то от холода, ползущего по ногам с ледяного пола, не то от страха.

— Даже не думай.

Грохот. Тяжёлая ладонь врезается в дверное полотно прямо над моим ухом. Дверь захлопывается, так и не успев открыться.

Я вздрагиваю, вжимаясь лопатками в жёсткое дерево. В нос ударяет запах дорогого виски, морозной свежести и его парфюма. Запах, который я научилась ненавидеть и желать одновременно.

Егор.

Он нависает надо мной, огромный, давящий, пугающий. Идеальный «золотой мальчик» трещит по швам. Галстук сбит набок, верхняя пуговица рубашки вырвана «с мясом», волосы взъерошены, словно он только что дрался. А в глазах — чёрная, пьяная бездна.

— Пусти, — голос срывается на шёпот. Пытаюсь говорить твёрдо, но выходит жалко. — Меня ждут.

Он издаёт злой, лающий смешок.

— Руслан ждёт? — он произносит это имя как ругательство. — Хочешь успеть до двенадцати? Хочешь, чтобы он поставил галочку в своём списке?

— Это не твоё дело, — шиплю я, пытаясь оттолкнуть его в грудь. Бесполезно. Каменная стена. — Отойди... братик.

Это запрещённый приём. Удар ниже пояса. Я вижу, как раздуваются крылья его носа. Зрачки расширяются, пожирая радужку, пока глаза не становятся абсолютно чёрными.

— Плевать на всё, — хрипит он, склоняясь к самому моему лицу. Его горячее дыхание обжигает кожу, контрастируя с холодом в комнате. — Плевать на спор.

Он делает шаг вперёд, вжимая меня в дверь телом. Жёстко. По-хозяйски. Его колено бесцеремонно раздвигает мои ноги, лишая возможности сдвинуться хоть на миллиметр. Я задыхаюсь.

— Ты никуда не пойдёшь, Марина.

— Почему? — выдыхаю ему в губы. Между нами миллиметры. Воздух искрит, как оголённый провод под напряжением. — Боишься проиграть?

Егор смотрит на мои губы, потом в глаза. В его взгляде столько боли и ярости, что мне становится страшно. По-настоящему.

— Если ты сейчас уйдёшь к нему... — он говорит медленно, чеканя каждое слово. — Я сожгу этот универ дотла. Вместе с ними. Вместе с собой.

За окном взрывается гигантский красный фейерверк, заливая комнату цветом крови. Гул толпы на улице нарастает. До Нового года — пятнадцать минут. До катастрофы — секунда.

Егор подаётся вперёд, стирая последние миллиметры…

Глава 1

Несколько месяцев назад…

Тишина здесь совсем другая. В нашей панельке на окраине вечно слышно, как соседи сверху ругаются, а снизу — жарят рыбу. Здесь же настоящий покой. Пахнет стриженым газоном, нагретым асфальтом и деньгами. Огромными деньгами.

Августовское солнце плавит макушку, а меня бьёт озноб.

— Марина, выпрями спину, — шипит мама, одёргивая край моего летнего платья. Её пальцы дрожат. Она нервничает так сильно, что эта вибрация передаётся мне по воздуху, как вай-фай. — И улыбайся. Ради бога, просто улыбайся. Виктор не любит кислых лиц.

Я натягиваю улыбку, чувствуя, как она приклеивается к зубам. Мы стоим перед входом в особняк Виктора Барсова. Это не дом — это замок из стекла и бетона, возвышающийся над нами, как памятник моей прошлой счастливой жизни.

Двери распахиваются.

Виктор Барсов занимает собой всё пространство. Он огромный, громкий, пахнет дорогим табаком и властью.

— Ну, наконец-то! — его бас, кажется, заставляет вибрировать стёкла в рамах. — Мои девочки приехали!

Он сгребает маму в объятия, целует её так по-хозяйски, что мне хочется отвернуться. Я чувствую себя лишней. Декорацией в чужом спектакле.

— А это, значит, Марина? — он переводит взгляд на меня. Глаза у него цепкие, сканирующие. Будто он прикидывает, сколько я стою. — Красавица. В мать пошла. Ну, проходите, не жарьтесь на солнце.

Внутри прохладно. Кондиционеры работают на полную мощность, убивая лето. Мы проходим в гостиную, похожую на музейный зал. Здесь страшно дотронуться до чего-либо — вдруг рассыплется или завоет сирена.

— Егор! — рявкает Виктор куда-то в сторону лестницы. — Спускайся! Наши здесь!

Тишина повисает на несколько секунд. А потом я слышу шаги. Ленивые, размеренные.

Он спускается по лестнице, засунув руки в карманы брюк. Егор Барсов. «Золотой мальчик», о котором я слышала только из восторженных рассказов мамы.

Он красив той порочной, самоуверенной красотой, от которой у девочек обычно подкашиваются ноги. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, небрежно спадающими на лоб. Но его глаза…

В них нет ни грамма того радушия, которое изображает его отец. Он смотрит на нас с мамой сверху вниз. Как на грязь, которую кто-то занёс на подошвах в его стерильный дом.

— Егор, познакомься, — Виктор сияет, не замечая холода, исходящего от сына. — Это Елена и Марина. Теперь мы одна семья.

Егор останавливается напротив меня. Он выше на голову. От него пахнет мятой и чем-то резким, цитрусовым. Он медленно, демонстративно оглядывает меня с ног до головы. Задерживается на простеньком платье из масс-маркета, на старых босоножках.

Его губы кривятся в ухмылке. Недоброй. Хищной.

— Семья, значит? — он произносит это слово, как будто пробует на вкус испорченное молоко. — Рад знакомству.

Он не протягивает руки. Он сверлит меня взглядом, от которого хочется съёжиться и исчезнуть.

— Ну же, сын, будь джентльменом, — хохочет Виктор, хлопая его по плечу. — Покажи Марине дом. Ей здесь жить.

— Жить? — бровь Егора взлетает вверх.

— Пока вы не уедете на учёбу, — уточняет Виктор и поворачивается ко мне с сияющим видом. — У меня для тебя сюрприз, Мариночка. Я тут подумал… Негоже тебе учиться в том педагогическом, куда ты подала документы. Я договорился. Ты зачислена в университет к Егору.

Земля уходит из-под ног. Что? Вуз, где учится «золотая молодёжь»?

— Виктор, это… это слишком… — лепечет мама, прижимая руки к груди. Глаза у неё блестят от слёз счастья.

— Ничего не слишком! — отрезает Барсов-старший. — Я плачу. Но у меня условие. Жить вы оба будете в университетском общежитии. Я выбил вам комнаты в блоке повышенной комфортности. Соседние комнаты. Присматривайте друг за другом. Ты, Егор, поможешь сестре адаптироваться. Понял?

Я перевожу взгляд на Егора. Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже валялась на этом дорогом полу с дырой в груди.

Его лицо каменеет. Желваки на скулах начинают ходить ходуном.

— Как скажешь, отец, — цедит он сквозь зубы.

Он делает шаг ко мне, вторгаясь в личное пространство. Так близко, что я вижу своё перепуганное отражение в его зрачках.

— Ну что, Золушка, — шепчет он так тихо, что слышу только я. Голос сочится ядом. — Добро пожаловать в сказку. Только учти: тыква у тебя сгниёт ещё до полуночи.

Сентябрь

— Это ключи от твоего рая, дочка!

Виктор вручает мне электронную карту-ключ. Мы стоим в блоке студенческого общежития. Хотя называть это «общежитием» язык не поворачивается. Это больше похоже на пятизвёздочный отель. Ковролин, поглощающий звуки шагов, картины на стенах, идеальная чистота.

— Ну, располагайтесь, — командует Виктор. — Лена, нам пора, работа не ждёт.

Мама обнимает меня на прощание. Крепко, до искр из глаз.

— Не подведи меня, — шепчет она мне в ухо. — Будь умницей. Сдружись с Егором. Это твой шанс, Марина. Наш шанс.

Они уходят. Дверь захлопывается, отрезая нас от мира взрослых, где нужно было притворяться.

В блоке повисает тишина.

Я сжимаю ручку чемодана так, что костяшки пальцев белеют. Четыре двери — моя комната слева, его справа. Между нашими дверями просторная ванная и санузел. Через приоткрытую дверь в мою комнату виднеется большой диван и окно. Оттуда доносятся приглушённые голоса студентов во дворе.

Егор стоит у своей двери, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди, взгляд упирается в стену над моей головой — смотрит куда угодно, только не на меня.

Я делаю вдох, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Нужно что-то сказать. Нам ведь жить рядом. Нужно как-то наладить контакт, как просила мама.

— Егор, я… — начинаю я, делая полшага вперёд.

Он отталкивается от косяка резко, как пружина. Одно движение, и он нависает надо мной. Я отшатываюсь, но сзади дверь в мою комнату. Отступать некуда.

Его рука с грохотом врезается в стену рядом с моей головой. В глазах — огонь.

— Заткнись, — его голос тихий, ровный, страшный. — Слушай меня внимательно. Потому что повторять я не буду. — он подавляет своей массой, агрессией. Я чувствую жар его тела, и мне становится душно. — То, что мой отец решил поиграть в благотворительность и поселил нас рядом, не делает нас семьёй. Ты поняла?

Я киваю, не в силах выдавить ни звука. Горло перехватывает спазм.

— В мою комнату не входить, — он загибает палец перед моим лицом. — Никогда. Даже если будет пожар — гори, но ко мне не суйся.

Второй палец.

— Мои вещи в ванной не трогать.

Третий палец.

— И главное… — он наклоняется к самому моему уху, обжигая дыханием кожу. — Ты меня не знаешь. Мы не здороваемся. Ты ко мне не подходишь. Не смотришь в мою сторону. Для всех в универе я — Егор Барсов, а ты — никто. Пустое место. Пыль.

Он отстраняется, глядя на меня с брезгливостью.

— Ты поняла меня, Золушка? Или тебе нужен переводчик с русского на нищенский?

— Я поняла, — шепчу я. Голос дрожит, и я ненавижу себя за эту слабость. — Я тебе не навязываюсь. Мне ничего от тебя не нужно.

Он смеётся. Коротко, зло.

— Конечно. Тебе нужны только бабки моего отца. Вы с матерью своего не упустите.

— Неправда! — вспыхиваю я, вскидывая голову.

Егор хватает меня за подбородок, больно сжимая пальцы. Заставляет смотреть ему в глаза.

— Я буду говорить то, что считаю нужным. Ты на моей территории, — чеканит он. — Ты здесь чужая. Никто. Запомни это. И не попадайся мне на глаза лишний раз.

Он резко отпускает меня. Я ударяюсь затылком о стену, но физическая боль — ничто по сравнению с тем унижением, которое жжёт изнутри.

Егор разворачивается и идёт к своей двери.

— Добро пожаловать в ад, сестрёнка, — бросает он через плечо.

Дверь его комнаты захлопывается с такой силой, что дрожат стены. Этот звук ставит жирную точку в моей прошлой жизни — той, где я ещё верила в новые начинания.

Я вваливаюсь в свою комнату, закрываю дверь и сползаю по ней на пол. Подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками, пытаясь унять дрожь.

За огромным окном — яркое сентябрьское солнце, а меня колотит от холода, словно я провалилась под лёд.

Я в аквариуме с пираньями.

И самая голодная из них живёт за стеной.

Глава 2

Утро начинается с тахикардии.

Я лежу под одеялом, натянув его до самого носа, и вслушиваюсь. Тишина в блоке хищная. Кажется, стены только и ждут, когда я сделаю неверный шаг, чтобы сжаться и раздавить меня.

Семь утра. Будильник на телефоне я выключила за секунду до звонка, чтобы не дай бог не побеспокоить его.

За стеной слышны шаги. Тяжёлые, уверенные. Хлопает дверь ванной. Шум воды.

Я выдыхаю, только когда шум стихает. Мне нужно в душ. Мне нужно почистить зубы. Мне нужно хотя бы глоток воды, потому что во рту пересохло от нервов. Но я боюсь выйти из комнаты.

Желудок скручивает от голода — вчера я выползла только один раз, когда услышала, что он ушёл. Добежала до ванной и обратно, как загнанный зверь. Даже на кухню не рискнула зайти. Последний раз я ела утром дома, перед отъездом. Мама готовила блинчики, волновалась, повторяла, что всё будет хорошо. Если бы она знала...

Это бред. Это просто смешно — прятаться в собственной комнате, бояться выйти в ванную, которая принадлежит и мне тоже. Умирать от голода в нескольких метрах от холодильника.

Или... всё здесь — его. А я — временный сбой в системе, ошибка в коде, которую скоро устранят.

Сползаю с кровати. Ноги касаются пушистого, неприлично дорогого ковра, но мне всё равно холодно. Этот холод идёт не от пола — он внутри. Он поселился во мне вчера, когда дверь его комнаты захлопнулась.

Натягиваю халат. Завязываю пояс так туго, что перехватывает дыхание.

Тихо, стараясь не скрипеть, приоткрываю дверь. В коридоре пусто. Пахнет гелем для душа с ароматом морской соли и горьким цитрусом. Его запах. Он висит в воздухе, помечая территорию.

Я проскальзываю в ванную. Умываюсь. Пока всё спокойно.

Затем иду в кухню.

За окнами качаются верхушки сосен. Серое небо давит на стёкла.

Я вздрагиваю. Егор стоит у кофемашины спиной ко мне.

Застываю в проёме, вцепившись пальцами в косяк. Сердце делает кульбит и падает в желудок.

Он уже одет. Чёрная футболка какого-то люксового бренда, которого я даже не знаю, идеально сидящие джинсы, на запястье — часы, стоящие как квартира в спальном районе. Он выглядит точно так, как и должен выглядеть наследник империи — небрежно, идеально, дорого без усилий. В одной руке чашка, другой он листает ленту в смартфоне последней модели.

— Доброе утро, — выдавливаю я. Голос сиплый со сна. Или от страха.

Тишина.

Он даже не вздрагивает. Не поворачивает головы. Словно я — пустое место. Радиопомеха. Пыль, кружащаяся в луче света.

Егор делает глоток кофе, морщится — видимо, горячо — и продолжает скроллить.

Я делаю шаг к кухонному островку.

— Егор, нам нужно обсудить расписание ванной, чтобы не мешать друг другу…

Ничего. Абсолютный ноль.

Он допивает кофе одним глотком, со стуком ставит чашку в раковину и разворачивается.

Проходит мимо меня. Близко. Настолько близко, что плечом задевает моё плечо. Не сильно, но ощутимо.

Меня обдаёт волной холода и ароматом его парфюма.

Входная дверь щёлкает. Я остаюсь одна в огромной, чужой кухне.

На столешнице осталась лужица пролитого кофе.

До университета добираюсь пешком. Это недалеко — весь кампус утопает в сосновом лесу, закрытый мирок для золотой молодёжи. Раньше я думала, такое только в американских фильмах показывают.

По дороге меня обгоняют машины — одна дороже другой. Проносятся мимо, обдавая ветром и брызгами из луж. Кто-то сигналит, кто-то газует для понта.

Я упрямо шагаю по обочине, кутаясь в новую куртку — мама так старалась, выбирала самую красивую. Здесь, среди всей этой роскоши, я чувствую себя статисткой, случайно забредшей на съёмочную площадку чужой жизни.

Я захожу внутрь и сразу попадаю в гул голосов. Здесь пахнет деньгами. Это особенный запах — смесь дорогих духов, новой одежды, кожаных сумок и уверенности в себе.

Студенты стоят группами. Парни в брендовых худи, девушки с идеальными укладками и макияжем, словно они собрались не на лекцию по экономике, а на вручение «Оскара».

Я стараюсь стать незаметной. Слиться со стеной. Найти расписание, найти аудиторию, сесть на заднюю парту и пережить этот день.

«Присматривайте друг за другом», — звучит в голове голос Виктора.

Я невольно ищу глазами Егора. И, конечно, нахожу.

Его невозможно не заметить. Он стоит у панорамного окна в центре холла, окружённый свитой. Рядом — высокий парень с наглой ухмылкой. Ещё кто-то.

И девушки. Две яркие брюнетки виснут на нём, смеясь над чем-то, что он сказал.

Егор расслаблен. Он царь горы. Он здесь свой. Улыбается. Виктор упоминал, что он весь прошлый год на подготовительные ходил. Конечно, у него тут уже вся система налажена — связи, друзья, статус.

Вдруг он поднимает голову. Наши взгляды встречаются.

На долю секунды мне кажется, что сейчас он что-то сделает. Кивнёт? Ухмыльнётся? Подойдёт и унизит при всех?

Но он просто скользит взглядом по моему лицу, как по прозрачному стеклу, и снова поворачивается к своим друзьям.

Я опускаю голову и спешу к лестнице.

Окей, братик. Я поняла правила. Мы незнакомы.

***

Первая пара проходит как в тумане. Я записываю лекцию механически, слова преподавателя сливаются в монотонный гул. Вокруг меня — пустота. Свободные места справа и слева остаются незанятыми, хотя в аудитории яблоку негде упасть. Студенты предпочитают кучковаться, чем занять место рядом со мной.

— ...чёрная метка, — доносится откуда-то сзади.

— ...метка... — подхватывают слева.

Я нахмуриваюсь. Чёрная метка? Неужели... нет, это глупо. Просто обсуждают какой-нибудь фильм. Или книгу. Пираты Карибского моря, может быть.

Но червячок сомнения уже шевелится где-то под рёбрами.

На перемене решаюсь пойти в столовую. Желудок скручивает узлом — с утра во рту не было ни крошки, а вчера я ела только мамины блинчики перед отъездом.

Столовая больше напоминает фудкорт в торговом центре. Чисто, светло, несколько стоек с блюдами. У окон — высокие столы с барными стульями, в центре — обычные столики, есть даже маленькая зона с диванчиками.

Я беру поднос. Салат, кофе, какой-то сок в высоком стакане. Руки предательски дрожат. Только бы не уронить. Только бы дойти до свободного столика в углу.

Разворачиваюсь, крепко сжимая поднос, и делаю шаг.

Удар.

Всё происходит за долю секунды. Кто-то врезается в меня сбоку. Резко, сильно, словно специально.

Поднос вылетает из рук. Грохот падающей посуды кажется оглушительным. Звон стекла.

Холодная, липкая жидкость, заливает блузку.

Вишнёвый сок. Он растекается по белой ткани кровью. Я стою, растерянно моргая, глядя на красное пятно, расползающееся на груди.

— Ой, прости! Я тебя совсем не заметила.

Голос звонкий, приторно-сладкий. Я поднимаю глаза.

Передо мной стоит девушка. Высокая, с идеальной фигурой, обтянутой кашемировым платьем. Длинные тёмные волосы, хищный разлёт бровей, губы цвета спелой вишни — в тон пятну на моей одежде.

Я видела её фото в соцсетях Егора.

Она смотрит на меня с брезгливым любопытством. Как будто раздавила таракана и теперь проверяет, не испачкала ли подошву.

— Ты такая… незаметная, — тянет она, и в её голосе столько яда, что им можно отравить небольшой город. — Ходишь тут, как тень. Неудивительно, что на тебя натыкаются.

В столовой повисает тишина. Все разговоры смолкают. Десятки глаз смотрят на нас. На меня. На испорченную пятном блузку, на осколки стакана у моих ног.

Щёки заливает краска стыда. Мне хочется провалиться сквозь землю. Рассыпаться на атомы.

— Я… я стояла на месте, — шепчу я, сама не веря в то, что оправдываюсь.

— Да? — Алина картинно вскидывает брови. — А мне показалось, ты бросилась мне под ноги. Неуклюжая.

Кто-то хихикает. Смешок подхватывают другие. Волна смеха катится по залу, накрывая меня с головой.

Я судорожно ищу глазами единственного человека, который должен вступиться. Хотя бы формально. Хотя бы потому что мы теперь из одной семьи.

Егор сидит за центральным столиком, в окружении своей свиты. Он сидит вполоборота, лениво помешивая ложечкой сахар в чашке.

Он всё видел. Я знаю, что он видел.

Наши взгляды встречаются через весь зал.

В моих глазах — немая мольба. «Пожалуйста. Прекрати это. Ты же обещал отцу».

Егор смотрит. В тёмных глазах — арктическое равнодушие. Ни жалости. Ни злости. Ничего.

Он медленно подносит чашку к губам, делает глоток и отворачивается к окну.

— Ну, чего застыла? — бросает мне девушка. — Убери за собой. Здесь тебе не дома, прислуги нет. Хотя… может, ты и привыкла за всеми подтирать?

Она перешагивает через лужу сока и идёт к столику Егора. Садится рядом с ним, кладёт руку ему на плечо. Он не стряхивает её.

Я стою посреди столовой, облитая соком, под прицелом насмешливых глаз. В горле — ком размером с кулак.

«Не плакать, — приказываю я себе. — Только не плакать. Не доставишь им такого удовольствия».

Я приседаю и начинаю собирать крупные осколки голыми руками. Пальцы дрожат. Острый край впивается в кожу, выступает капля крови, смешивается с вишнёвым соком на полу.

— Уборщица соберёт.

Мужской голос. Незнакомый.

Я вздрагиваю, поднимаю взгляд. Парень присел рядом на корточки. Тёмные волосы чуть длиннее, чем принято, наглая полуулыбка, кожаная куртка, от которой пахнет дорогим парфюмом.

Он забирает осколок из моих рук, при этом не сводит с меня оценивающего взгляда. Изучает, как диковинку.

— Вставай, — говорит и поднимается сам, потянув меня за локоть вверх.

Я выдёргиваю руку.

— Сама справлюсь.

Бросаю осколки обратно на пол и иду к выходу, стараясь не бежать. Спиной чувствую два взгляда — один заинтересованный. Второй — холодный и тяжёлый.

Егор смотрит.

В туалете я запираюсь в кабинке и прижимаюсь лбом к холодной стене. Меня колотит.

Аквариум закрылся. Вода окрасилась кровью. И пираньи уже учуяли запах.

Глава 3

Вишнёвый сок не отстирывается. Я тру ткань под ледяной струёй воды, до боли в костяшках, до красных полос на коже, но становится только хуже.

Теперь это не просто пятно. Это мишень.

Я поднимаю голову и смотрю в зеркало. Оттуда на меня глядит загнанный зверёк. Бледная кожа, растрёпанные волосы, глаза, в которых плещется паника. Жалкая. Виктор Барсов хотел, чтобы я «влилась»? Что ж, я влилась. Стала местным клоуном ещё до конца первой пары.

Скоро начнётся следующая пара, а значит, мне нужно выйти. Нужно сделать вид, что мне плевать.

Я выжимаю край блузки, накидываю сверху куртку, хотя в помещении жарко, и застёгиваю её на молнию. Под горло. Словно бронежилет.

Выйти из туалета — как шагнуть в открытый космос без скафандра. Коридор гудит. Смех, разговоры, шелест дорогих тканей. Я иду, опустив голову, глядя только на свои новые ботинки, но физически чувствую на себе взгляды. Липкие, оценивающие, насмешливые.

— О, смотрите, пятнистая идёт! — слышу издалека.

Смешки бьют в спину, как мелкие камешки. Я не оборачиваюсь. Я знаю, кто это. Свита королевы. Сама королева где-то рядом, я чувствую её приторно-сладкие духи. Но хуже всего не их смех. Хуже всего — равнодушие остальных. Для них я — пустое место. Декорация, которую кто-то случайно испортил.

Оставшиеся часы превращаются в пытку. Я сижу на задней парте, кутаясь в куртку, и чувствую, как пот течёт по спине. Душно. Невыносимо душно, но расстегнуть воротник я не могу.

Когда пары, наконец, заканчиваются, я вылетаю из здания университета первой. Мне нужен воздух. Мне нужно пространство, где нет этих идеальных лиц и презрительных улыбок.

На улице уже сумерки. Пронизывающий ветер, который забирается под одежду и лижет кожу ледяным языком. Здания погружаются в синеву. Сосны вокруг чернеют, как стражники тюрьмы строгого режима.

Я иду по обочине дороги, ведущей к общежитиям. Мимо с рёвом проносятся машины. Свет фар выхватывает меня из сгущающейся темноты, слепит, заставляет щуриться.

Сзади слышится шум мотора. Он не удаляется, как остальные, а нарастает, крадётся следом. Я ускоряю шаг, вжимая голову в плечи. Шины шуршат по мокрому асфальту совсем рядом. Хищный, низкий рокот дорогого двигателя. Чёрный спортивный седан равняется со мной и сбавляет скорость. Стекло плавно, бесшумно ползёт вниз.

— Далеко собралась, Снегурочка?

Я вздрагиваю. Этот голос я уже слышала сегодня. Руслан. Тот самый, что хотел «помочь» мне с осколками. Я не останавливаюсь, продолжаю идти, глядя строго перед собой. Машина ползёт рядом, как большая чёрная кошка, играющая с мышью.

— Эй, я с тобой разговариваю, — в его голосе слышится усмешка. Не злая, скорее ленивая. — Садись. Подвезу.

— Я люблю гулять, — бросаю я, не поворачивая головы.

Ветер швыряет мне в лицо холодные капли. Отличная погода для прогулок, Марина. Просто супер.

— Брось, — Руслан чуть подаёт машину вперёд, преграждая мне путь. Мне приходится остановиться. — Ты дрожишь. И, кажется, твоя куртка видела лучшие времена ещё при царе Горохе. Садись. Я не кусаюсь.

Я, наконец, смотрю на него. В салоне тепло, горит мягкая подсветка приборной панели. Руслан сидит расслабленно, одной рукой придерживая руль. На запястье блестят часы, которые стоят, наверное, как почка. Он красив, этого не отнять. Тёмные волосы, наглые глаза, улыбка, обещающая неприятности. Но эта красота пугает меня меньше, чем ледяное лицо моего сводного брата.