1 500 000

— А без одержимости — какой во мне смысл? — ответила она и пошла к выходу.

Шла долго. Ворота кладбища были закрыты, пришлось перелезать через забор — метровой высоты кованая решётка, легко, только платье порвала о штырь. Дома её ждали отец и старший брат, Денис, студент третьего курса МАДИ, вечно хмурый, вечно в наушниках, вечно такой далёкий, что Таня иногда забывала, что он живёт в соседней комнате.

— Где ты была? — спросил отец, не оборачиваясь от телевизора. По экрану шёл какой-то старый фильм, чёрно-белый, про войну. Солдаты бежали в атаку, падали, вставали, снова падали. Бесконечный цикл, у которого нет смысла, потому что зритель знает, что война когда-нибудь кончится, но солдаты на экране — нет.

— На кладбище.

— Дура, — сказал Денис, не поднимая головы от телефона. Большой палец скользил по экрану — игра, какая-то стрелялка с пиксельными монстрами. — Ты заболела? -17 же на улице. Уши отморозишь, волосы — потом в больницу опять. У нас денег нет на твои больницы.

— Я здорова, — повторила Таня, хотя губы у неё посинели и руки тряслись мелкой дрожью, не связанной с нервной системой — чисто физиологическая реакция на переохлаждение. — Я оденусь теплее в следующий раз.

— Таня. — Отец выключил звук. Телевизор продолжал показывать атаку, но молча — солдаты открывали рты, но криков не было. Он повернулся. Посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который только что пересёк линию, о которой не договаривались, но все знали, что она есть. — Всё кончено. Мамы нет. Это трагедия. Мы все скорбим. Мы все её любили. Но жизнь продолжается. Ты идёшь в школу. Заканчиваешь восьмой, девятый, десятый, одиннадцатый. Потом — институт. Потом — работа. Потом — своя семья. Так устроен мир. Так устроена жизнь.

— Да, — сказала Таня. — Именно так он устроен.

— И ты не будешь больше ходить в полицию. Не будешь ничего расследовать. Не будешь… — он запнулся, подбирая слово, — не будешь мстить. Поняла?

— Поняла.

В прихожей повисла тишина. Денис, наконец, оторвался от телефона, посмотрел на сестру поверх экрана, и что-то мелькнуло в его глазах — может быть, испуг, может быть, догадка. Он был старше на шесть лет, но всегда считал Таню странной, а теперь — опасной. Опасной в том смысле, в каком опасны дети, которые не плачут, когда больно, и не кричат, когда страшно.

— Ты врёшь, — сказал он неожиданно. — Ты не поняла. Ты просто сказала «поняла», чтобы мы отстали.

Таня улыбнулась. Второй раз за сегодня. Улыбка была такой же, как на кладбище — слишком симметричной, слишком идеальной, слишком пустой. Улыбка робота, который выучил мимику, но не понял её происхождения.

— Я всегда говорю правду, — ответила она. — Я действительно поняла, как устроен мир. Спасибо вам обоим за объяснение.

Она ушла в свою комнату — восемь квадратных метров, стол у окна, книжная полка, на которой рядом с учебниками по алгебре и русскому, с задачками по физике и прописными истинами по истории стояла энциклопедия «Биология. Человек», купленная мамой в прошлом году на книжной ярмарке на Красной площади. Мама тогда долго выбирала, листала, сравнивала издания, говорила: «Танюша, смотри, какая хорошая, и картинки цветные, и бумага плотная». Энциклопедия стоила тысячу двести рублей — четверть маминой зарплаты после всех вычетов. Но мама купила.

Таня села за стол. Открыла тетрадь — общую, в клетку, семьдесят два листа, обложка с котёнком, которого Таня ненавидела за непропорциональную голову, но тетрадь была подарком от мамы на первое сентября, и она не могла её выбросить. На первой странице уже было написано — аккуратным, мелким, почти типографским почерком, результат многолетней тренировки:

«Цель: ликвидация смертности от небезопасных пищевых продуктов как явления. Способ: системный. Срок: вся жизнь. Гарантии: отсутствуют. Альтернативы: нет».

Ниже — диаграмма, нарисованная от руки с помощью линейки и циркуля. «Причины пищевых отравлений. Микроорганизмы: 68%. Паразиты: 11%. Химические токсины: 19%. Физические загрязнители: 2%».

Ниже — список литературы на три страницы, уже не только предложенной школьной программы, а серьёзных научных трудов: «Медицинская микробиология» под редакцией Покровского, «Токсикологическая химия» Швайковой, «Пищевая безопасность: риски и управление» Смирнова, «Clostridium botulinum: экология, эпидемиология, молекулярная биология» — английское издание, которое Таня нашла в открытом доступе и читала с помощью гугл-переводчика, выписывая незнакомые термины в отдельную тетрадь.

Рядом с тетрадью лежал график. Временная шкала. Подготовка к поступлению в вуз: пять лет. Восьмой класс — микробиология и биохимия (база). Девятый класс — химия (углублённо), латынь. Десятый класс — биология (олимпиадная), органическая химия, немецкий (для чтения научных статей). Одиннадцатый класс — повторение, ЕГЭ на сто баллов, олимпиады всероссийского уровня, поступление. В резерве — самообучение по юриспруденции и логистике по вечерам и в выходные.

Таня сняла с ручки колпачок и написала в самом низу, под всеми таблицами, расчётами и графиками, самую важную строчку:

«Ботулизм. Clostridium botulinum. Анаэробная грамположительная палочка, образующая споры. Споры выдерживают кипячение в течение 5 часов. Оптимальная температура роста — 25–37°C, но некоторые штаммы растут при 3–4°C. Токсин разрушается при 100°C за 10–15 минут. Для надёжной инактивации спор — 120°C, автоклавирование, 20 минут, избыточное давление 1 атмосфера. Серотип Е, которым отравилась мама, термолабилен — разрушается при 70°C за 5 минут. Но она не разогревала консервы. Ела холодными. Потому что на банке было написано: "Готово к употреблению". Она поверила надписи».

Таня провела пальцем по последним словам. Бумага была шершавой, карандаш оставил вдавленные следы, которые можно было прочитать наощупь.

Она посмотрела в окно. За стеклом, в отсвете дворового фонаря — дешёвого натриевого, дающего жёлтый спектр, невыносимый для глаз, но самый дешёвый в обслуживании, — снег продолжал падать. Тот же самый снег. Та же самая земля. Те же самые люди, которые завтра пойдут в магазин и купят продукты, не глядя на срок годности. И кто-то из них умрёт. С вероятностью 0,0002 на один приём пищи, если верить глобальной статистике. С вероятностью 0,01, если есть консервы неизвестного производства. С вероятностью, стремящейся к единице, если не менять ничего.

Таня открыла ноутбук — старый, с треснувшим корпусом, доставшийся от брата после того, как он купил себе новый. Вышла в интернет через мобильный модем — проводной дома не было, отец считал, что «и так сойдёт». Зашла на сайт Всемирной организации здравоохранения и открыла тот самый доклад, который нашла в школьном туалете между уроками.

Цифры горели на экране, как сигнальные огни:

1 500 000 смертей в год.

886 миллионов случаев заболеваний в год.

647 миллиардов долларов экономических потерь в год.

Дети до пяти лет — в три раза выше риск.

Африка и Юго-Восточная Азия — 75% всех случаев.

Биологические загрязнители — 860 миллионов случаев.

Химические загрязнители — самый высокий риск смерти.

Она закрыла глаза и увидела не цифры — а людей. Полтора миллиона тел, сложенных в ряд. От Москвы до Норильска. От Лиссабона до Киева. От мыса Доброй Надежды до Каира. Одной из этих точек была её мама. Её мама — Татьяна Викторовна Микробова, сорока четырёх лет, экономист, любила гулять по парку Горького, не любила готовить, потому что уставала на работе, поэтому покупала готовую тушёнку в «Пятёрочке», чтобы вечером просто разогреть и накормить семью.

Последние слова мамы, которые Таня запомнила: «Танюша, иди делай уроки, я сама открою». Таня ушла в свою комнату и закрыла дверь. Через полчаса она услышала первый позыв к рвоте. Через час вызвала скорую. Через два часа сказала диспетчеру: «Моей маме плохо, она задыхается, приезжайте быстрее». Через три часа мамы уже не было в сознании. Через пять — она перестала дышать сама, и аппарат ИВЛ делал это за неё. Через восемь — врач сказал: «Всё».

Таня не плакала тогда. Не заплакала и сейчас. Она нажала на клавишу «Print Screen», сохранила страницу с докладом ВОЗ в отдельную папку — «Система», подпапка «Статистика», файл «ВОЗ_2023». Потом открыла таблицу Excel и начала заново пересчитывать данные. Построила график зависимости смертности от ВВП стран. Корреляция была обратной. Чем богаче страна, тем меньше смертей. Россия находилась посередине — между бедными африканскими государствами и богатыми скандинавскими. Около 0,7 смертей на 100 тысяч населения. В абсолюте — около тысячи человек в год. Один из них — мама.

Тысяча человек. Если каждый из них — мама, папа, сын, дочь, бабушка, дедушка. Если каждая смерть оставляет после себя ребёнка, который идёт на кладбище в школьных туфлях и клянётся отомстить.

За стенкой отец разговаривал по телефону с кем-то из управления. Денис, видимо, ушёл к себе, надел наушники и больше не слышал. А Таня слышала каждое слово. Акустика в хрущёвках была отличная — ещё одна системная особенность, которую можно было использовать в своих целях.

— Да, девчонка странная стала. Не плачет. Не ест почти. Всё время молчит или в телефоне сидит. Спрашиваю — говорит, уроки учит. Но я проверял — она не школьные уроки учит, она какие-то бактерии читает. Брата её боится. Сказал, в полицию не ходи — она послушалась, но как-то не так. Знаешь, бывает такое спокойствие… пугающее спокойствие. Будто решение уже принято. Будто она уже не здесь. Глаза у неё — знаешь, у старых следователей такие глаза бывают, которые двадцать лет на трупы смотрели. А ей двенадцать.

Пауза. Собеседник что-то говорил на том конце.

— Нет, к психологу не поведу. Во-первых, денег нет. Во-вторых, что психолог сделает? Скажет, стадия принятия горя? Может, и правда стадия. Перерастёт. Влюбится в кого-нибудь, забудет. Все дети через это проходят. Рано или поздно.

Отец вздохнул.

— Я надеюсь. Потому что если нет… я не знаю, что из неё вырастет. Что-то очень страшное, мне кажется. Или очень великое. Или то и другое одновременно.

Таня выключила ноутбук. Перечитала последнюю запись в тетради. Закрыла её и положила в ящик стола, под стопку чистых листов — чтобы никто случайно не нашёл. Ключа у ящика не было, но был навигационный хитрый способ укладки бумаг: если сдвинуть верхний лист, то стопка падает, и любой, кто её поднимет, обязательно изменит порядок. Таня запомнила точное положение каждого листа. Если завтра утром порядок окажется другим, она будет знать — кто-то рылся в её вещах.

Она легла на кровать, накрылась одеялом — маминым, старым, шерстяным, которое мама купила ещё до её рождения, наверное, тогда, когда была беременна и мёрзла постоянно, потому что у неё была анемия.

Спать она не будет ещё очень долго.

Но это не важно.

Важно другое: где-то в мире, возможно прямо сейчас, на заводе в Тверской области или в логистическом центре в Подмосковье, где-то в кабинете с пластиковой табличкой «Начальник отдела контроля качества» (должность, которую занимает человек без профильного образования, потому что «всё равно никто не проверяет»), кто-то принимал решение. Решение не списывать партию продуктов с истекшим сроком годности, а отправить её в распределительную сеть. Переклеить этикетку. Изменить дату в документах. Или просто не заметить — потому что устал, потому что зарплата маленькая, потому что начальник сказал «делай», потому что все так делают.

Этот кто-то ещё не знал, что на другом конце планеты, в Москве, в промёрзшей хрущёвке на юго-западе, на пятом этаже, где батареи греют так, что на подоконнике не вырастить даже лук, двенадцатилетняя девочка с глазами старых следователей только что поклялась на могиле матери, что посвятит свою жизнь тому, чтобы эта кнопка, эта подпись, это «да пофиг, и так сойдёт» стали последними в жизни того, кто их сделал.

Это не была месть. Месть — это эмоция. Месть — это вспышка, которая гаснет.

Это было намерение.

Намерение холодное, как межзвёздное пространство. Долгое, как геологические эпохи. Точное, как лазерная гравировка.

И у него была своя температура: абсолютный ноль по Кельвину. Температура, при которой останавливается тепловое движение молекул. Температура, при которой прекращается всякая случайность.

Температура, при которой начинается новая реальность.

Глава вторая. Предел Грегара

Пять лет — это 1826 дней, если не считать високосные. 43 824 часа. 2 629 440 минут. Примерно 85 миллионов ударов сердца, если средняя частота — 65 ударов в минуту. Именно столько времени потребовалось Тане Микробовой, чтобы превратить детскую клятву на могиле матери в рабочий протокол.

На восьмом уроке биологии, когда учительница Ирина Семёновна рассказывала про фотосинтез, Таня сидела с закрытыми глазами и мысленно решала задачу по фармакокинетике: период полувыведения ботулотоксина из организма человека составляет около 24–48 часов, но нервно-мышечная передача восстанавливается значительно дольше — от недель до месяцев, потому что для восстановления синапса требуется рост новых аксональных окончаний. Если бы маме ввели антитоксин в первые двенадцать часов, она бы выжила. Но в больнице сказали: «Поздно привезли».

— Микробова! — Ирина Семёновна стукнула указкой по столу. — Ты слушаешь?

— Хлорофилл, — сказала Таня, не открывая глаз. — Поглощает фотоны в синей и красной областях спектра, отражает зелёную. Квантовый выход фотосинтеза для высших растений — около 0,1. То есть из десяти поглощённых фотонов только один идёт на синтез органики. Остальные — тепло и флуоресценция. Это неэффективно.

Класс замер. Ирина Семёновна открыла рот, закрыла, потом медленно сказала:

— Садись, пять. И больше не закрывай глаза на уроке.

Таня открыла глаза и посмотрела в окно. Зелёный. Всё зелёное. Листья на деревьях за школьным двором отражали зелёный свет, потому что не могли его использовать. Бесполезный цвет. Как большинство людей.

Денис, старший брат, закончил МАДИ и уехал работать вахтовым методом в Норильск. Сказал, что там платят в три раза больше, чем в Москве, а холод его не пугает. Перед отъездом он зашёл в комнату Тани — впервые за несколько лет.

— Слушай, — сказал он, стоя в дверях и переминаясь с ноги на ногу. — Ты это… не психанула там без меня?

— Я никогда не психую, — ответила Таня, не отрываясь от «Пищевой микробиологии» Джеймса Джея. — У меня нет на это ресурсов.

— Мама бы не хотела, чтобы ты… — он запнулся, подбирая слово. — Зацикливалась.

— Мама бы хотела, чтобы я была счастлива, — сказала Таня. — Но счастье — это биохимический процесс, который я могу симулировать при необходимости. А правда — это структура, которая либо есть, либо нет.

Денис постоял ещё несколько секунд, потом развернулся и ушёл. Хлопнула входная дверь. Таня услышала, как он сказал отцу в коридоре: «С ней что-то не так». И отец ответил: «Я знаю. Но что я могу сделать? Она учится на одни пятёрки. В университет поступит. Работу найдёт. Остальное — не моё дело».

Отец за эти пять лет изменился. Постарел. Начал пить — не каждый день, но регулярно, по выходным, по пол-литра пива перед телевизором, потом перешёл на крепкое. Иногда он смотрел на Таню и не видел её. Взгляд проходил сквозь, как луч через пустоту. Она не обижалась. Она понимала: для него она была напоминанием о том, что он не смог защитить свою жену. Не смог даже найти виноватых. Просто подписал свидетельство о смерти и похоронил.