Детектив Крайонов. За гранью

Мы спустились ещё на один ярус по широкой лестнице из того же тёмного камня, мужчина положил ладонь на высокую створку двери, толкнул её — и всё, о чём я думал секунду назад, вылетело у меня из головы.

За дверью открылась смотровая площадка. Она занимала целиком торец здания: широкая, просторная, с тем же чёрным мерцающим камнем под ногами и кадками зелени по углам, а вместо стены, обращённой наружу, было стекло — от пола до потолка, без рам и перемычек, цельное, холодное, едва ощутимо дышащее прохладой. Я сделал по этому камню несколько шагов, и тут гул в висках, копившийся всё это время, разом стянулся в тяжёлый обруч, перед глазами поплыли тёмные пятна, и я качнулся. Пришлось упереться ладонью в стекло, чтобы устоять, — стекло было ледяным, и от этого холода голова немного прояснилась. Я выждал секунду, дал тёмным пятнам разойтись и лишь тогда поднял взгляд. И за стеклом передо мной лежала тёмная Сибирь.

Она уходила вдаль до самого горизонта, чёрная, бескрайняя, без единого просвета у края, где земля смыкалась с ночным небом. И по этой черноте, сколько хватало глаз, горели белые длинные фонари ровными светящимися нитями, протянутыми над улицами, расчертившими ночь на правильные кварталы и длинные проспекты. Между нитями стояли здания — высокие, стеклянные, в десятки этажей, современнее всего, что я знал в империи, — и в них горели окна, сотни тёплых жёлтых окон. По освещённым улицам внизу шли люди, и шли они не строем и не под конвоем, а так, как ходят по своему городу: кто-то спешил, подняв воротник, кто-то стоял у подъезда корпуса, переговариваясь, кто-то переходил дорогу.

Я думал, меня держат на военной базе. На каком-нибудь засекреченном объекте за колючей проволокой. А меня привезли в целый город, которого нет ни на одной карте мира.

— Это штаб приёма, — сказал мужчина у меня за спиной. — Основной центр, главные ворота для всех, кто к нам попадает. Людей в нём почти нет, и пусть тишина вас не смущает: те, кто прибывает сюда, прибывают поодиночке, толпами тут никто не ходит. На первом этаже вы получите новый телефон — старый можете считать утерянным навсегда. Там же сможете поесть, там есть столовая, вас накормят. Весь сегодняшний день в вашем распоряжении. Ходите, смотрите, привыкайте, думайте. Если захотите выйти на улицу, вам выдадут утепленный костюм на выходе, градус может опуститься до минус пятидесяти. Вечером я найду вас сам и спрошу, что вы решили.

Вопросов у меня к нему накопилось на добрый час разговора, и он это прекрасно знал, но уже повернулся и пошёл к двери, и его прямая спина яснее любых слов говорила, что разговор окончен.

— Хорошего вечера, Роман, — проговорил он напоследок и вышел.

Дверь закрылась за ним всё так же беззвучно, и я остался у стекла один, наедине с тёмной Сибирью и её светящимися нитями. Я опустил ладонь на широкий каменный парапет под стеклом, скорее чтобы опереться, чем по делу, — и под пальцами тут же шевельнулась чужая память. Кто-то стоял здесь до меня, у этого самого стекла, и стоял долго: усталость, тоска, тихое прощание с чем-то, что осталось за горизонтом. Не страх — именно тоска, ровная, как этот свет, привычная, обжитая. Я снял ладонь. Я был не первым, кого приводили сюда смотреть на чужую территорию и думать, стоит ли менять своё лицо. И, судя по следу, не каждый уходил отсюда счастливым.

Воздух справа от меня едва заметно дрогнул, как дрожит он над тёплым асфальтом, и на широком парапете у самого стекла из ничего возник Чешир — соткался, как умел только он, без прыжка, без шороха, будто всегда тут сидел. Он не стал садиться сразу: прошёлся по камню вдоль стекла, заглянул вниз, на светящийся город, потрогал лапой холодное стекло и тут же отдёрнул, повёл носом, обнюхал угол парапета и наконец уселся, аккуратно обвив лапы хвостом, и окинул раскинувшийся внизу город долгим, придирчивым, оценивающим взглядом знатока.

«А что, для тюрьмы — вполне, вполне приличненько, — вынес он наконец вердикт, и жёлтые глаза с вертикальной щелью сузились на белые нити фонарей. — Освещение, во всяком случае, поставлено со вкусом, а вкус я уважаю, у меня его много. Машины вон, видишь, ездят и не воняют — это я одобряю, давно пора, а то Женя на своей Мазде весь воздух мне портит. Только тихие они слишком, на такую и не поорёшь толком, чтоб посторонилась. — Он повёл носом, втянул воздух, словно надеялся учуять отсюда тот самый первый этаж. — Так, теперь по существу. "Повышение квалификации" они пусть оставят себе, я на лекции не нанимался. Михаил из тебя, кстати, выйдет так себе, я тебе как друг говорю: лицо у тебя слишком честное, ты им всю конспирацию одним взглядом провалишь. Мне в этом смысле проще — мне-то внешность менять не надо, я и в текущей редакции совершенен, а пятно на груди прошу впредь считать не браком, а авторской подписью мастера. — Он легко поднялся, прошёлся ещё раз вдоль стекла и вернулся, неся хвост трубой, как знамя. — Но всё это, Рома, потом. Сейчас меня интересует ровно одно. Он сказал — на первом этаже еда. Это первая по-настоящему разумная фраза за весь сегодняшний вечер. Идём вниз. И по дороге выясним, вписали ли в твои новые документы кота. Не вписали — устроим им такой скандал, что они ещё пожалеют, что вообще тебя спасали! Пошли, пошли! Насмотришься еще!»

Глава 3

Лестница повела меня вниз.

Я остановился на нижней ступени и по привычке оглядел холл, прежде чем идти дальше. Просторный, светлый, с тем же чёрным мерцающим камнем на полу, но более обжитой: вдоль стен стояли скамьи, у дальнего угла светилось окошко с надписью «Дежурный», за ним сидел человек и что-то писал. Под потолком тянулись неброские указатели — стрелки и короткие слова: «Медблок», «Столовая», «Выдача», «Выход». Никаких решёток, никаких постов с оружием, ни одного человека в форме, который стоял бы и смотрел, как смотрят надзиратели. Я отметил это, как отмечал всё с самого пробуждения: место, которое называет себя штабом приёма, и вправду устроено как приёмная, а не как тюрьма. Гостей здесь встречают, а не стерегут. От этой мысли легче не становилось, потому что приёмная, из которой нельзя позвонить домой, остаётся клеткой, как её ни обставь.

Запах еды я поймал ещё на лестнице, а тут, в холле, он ударил в полную силу, и я понял, до чего голоден, только когда у меня свело челюсти. Чешир, до того деловито семенивший впереди, вскинул морду, повёл носом и прибавил шагу, не оборачиваясь.

«Туда, — скомандовал он у меня в голове тоном полководца, ведущего войска на решающую битву. — Нос меня ещё ни разу не подводил, в отличие от некоторых, кто водит меня неизвестно куда. За мной, и не отставай, ты, когда голодный, делаешься медленный и тупой.»

Столовая открылась за поворотом — простая, чистая, без всякого намёка на тайную роскошь верхних этажей: длинные деревянные столы, раздаточная стойка вдоль стены, за которой хозяйничала немолодая женщина в белом переднике. Самая обыкновенная столовая, каких я перевидал десятки и в империи, и от этой обыкновенности мне неожиданно полегчало. Народу почти не было: двое мужчин за дальним столом, негромко переговаривавшихся над кружками, и молодой парень в серой форме, в одиночестве доедавший свою порцию у окна.

Я по привычке задержал взгляд на тех двоих, пока шёл к стойке. Оба за сорок, оба сидели спиной к стене, лицом к двери, — так садятся люди, которые когда-то отвыкли поворачиваться к входу спиной и не отвыкли до сих пор. Один, костлявый, с длинными нервными пальцами, держал кружку обеими руками, будто грелся, и то и дело косился на дверь, хотя в дверь никто не входил. Бывший свидетель, решил я, из тех, кого долго ищут и кто долго учится не вздрагивать. Второй, толстый, спокойный, ел медленно и основательно, и взгляд у него был тяжёлый, выцветший, как у человека, видавшего слишком много и переставшего этому удивляться. Бывший чей-то телохранитель, или солдат, или тот, кто сам когда-то приходил за такими, как первый. Я не знал, верны ли мои догадки, проверить было нечем, но мозг работал сам, по привычке раскладывая людей на составляющие, и это успокаивало больше еды. Пока я думаю — я в порядке.

Женщина за стойкой посмотрела на меня без тени удивления, словно небритые люди в мятых рубашках спускались к ней по этой лестнице каждый день, и, улыбнувшись, собрала поднос: глубокую тарелку густого супа, хлеб, тушенные овощи с мясом, стакан крепкого чая. Я сел за ближний стол и первые несколько минут просто ел, ни о чём не думая, потому что тело требовало своё и заглушало даже мысли. Горячее растекалось внутри, отпускало стянутые холодом и тревогой плечи, гул в висках понемногу стихал, и мир медленно возвращал себе резкость и цвет.

«Так, а мне? — Кот вспрыгнул на соседний стул и впился взглядом в мою тарелку с видом прокурора, обнаружившего нарушение закона. — Напоминаю, я держал периметр полтора суток. А если по совести считать, с учётом твоей преступной забывчивости ещё дома, то почти трое. Мне полагается компенсация, и не суп. Мясо. Вон то, кусками. В суп я мордой вязну, а ронять достоинство в миску я не нанимался.»

Не успел я ответить, как женщина, словно расслышав его сквозь стены и расстояние, поставила рядом с моим подносом маленькое блюдце с мясом. Здесь явно были очень внимательны ко всем мелочам, даже персонал. Чешир уткнулся в него целиком, торчком встал хвост, и в голове у меня сделалось наконец тихо — он ел и молчал, и это молчание было едва ли не лучшим, что случилось со мной за весь день.

«Приемлемо, — снизошёл он, дочиста вылизав блюдце и придирчиво обнюхав опустевшее дно. — Не паштет, и куриного днём с огнём не сыщешь, но мясо честное, не из жил. Запомни это место, Рома. В нашем нынешнем положении бесплатная и регулярная кормёжка — это, считай, единственное светлое пятно во всей мрачной картине. Не считая меня, разумеется, хоть я и черный.»

Когда я отодвинул опустевшую тарелку, к столу подошёл тот самый парень в серой форме. Молодой, мой ровесник, может, на год старше, с коротким светлым ёжиком и чуть шелушащимся лицом человека, который много времени проводит на морозе.

— Крайонов? — Не дождавшись ответа, он положил передо мной телефон. — Это для вас. Старый не ищите, его утилизировали. Этот работает только внутри периметра, наружу не дозвонитесь при всём желании, так что и не пробуйте, душу не травите. Внутренние номера вбиты — столовая, медблок, дежурный. Разберётесь, тут всё просто. А дальше уже сами будете добавлять новые контакты.

Я кивнул, поблагодарив, взял устройство и повертел в руках. Самый обыкновенный телефон, плоский, чёрный, ровно такой же, как тот, что лежал у меня в кармане в империи до того вечера в лабиринте. Та же раскладка, та же иконка вызова, ни одной чужой кнопки. Если у них тут точно такие же телефоны, как у нас, значит, или Империя поставляем их сюда, или они поставляют Империи, и кто из них у кого перенял, было любопытно само по себе. Мир по эту сторону периметра оказывался вовсе не потусторонним. Те же телефоны, тот же суп, та же милая женщина с половником. Просто наглухо закрытая дверь, за которой спрятали обычный кусок обычной жизни — и не выпускают, кроме уровня развития науки, магии и работы под прикрытием.

Я отнес поднос к окошку для посуды, вышел из столовой и пошел на выход.

Там я снова увидел того парня, который дал мне телефон. Он был охранником, и уже сидел за столом, рядом со входной дверью. Перед ним был монитор, журнал и телефон.

— Вы на улицу? Тогда вот. — Парень нагнулся к тумбочке, что-то оттуда достал и положил рядом с монитором плотный свёрток. — Это костюм утеплённый, поверх одежды. На улице минус сорок с лишним, к ночи будет под пятьдесят. Без него не выходите — тут холод не как в Империи, тут он сразу за горло берёт, и спорить с ним уже поздно. Степан. — Он протянул руку, пожатие у него было сухое, крепкое.

— Роман Крайонов.

— Да, да, я давно в курсе. Я тут на воротах штаба, вторую смену добиваю. Скучно, если честно, так что все про всех знаю. К нам же по одному везут, бывает, за всю неделю ни единого нового лица не увидишь. Сидишь, греешься, в окно на лёд смотришь.

— Давно ты здесь, Степан?

— Второй год пошёл. Привыкаешь быстрее, чем думаешь. Тут устроено просто: подъём, служба, учёба или работа, у кого что, питание три раза, отбой. День расписан, голова не свободна, а когда голова занята, ей некогда грызть тебя за старое. Я первое время думал, не выдержу, на стены лез. А потом втянулся. Теперь и не помню толком, как оно там было, снаружи. Помню только, что там я всё время боялся.

— Чего боялся?

— Сначала сам не знал чего. Просто муторно, спина чесалась, будто смотрит кто. А потом стало очень даже конкретно. — Он поднял на меня светлые глаза. — По мне работали плохие люди. Всерьёз. Я тогда не понимал насколько, думал, мелочь, кто-то деньги из слабых выбивает, попугают и отстанут, но похоже они не деньгами интересовались, а живыми. Меня выдернули в последнюю ночь, буквально из-под носа у них. Я и вещей собрать не успел, в чём был, в том увезли сюда. До сих пор иногда снится, как открываю шкаф, а он пустой, я же ничего из дома не взял.

Он помолчал.

— Сестру не успели спасти. Настя. Младшая, на четыре года. За ней ублюдки пришли на день раньше, чем за мной. Меня вытащили, а её — нет. Так и живу теперь с этим «на день раньше». Один день, все решил один день.

Я не стал лезть с сочувствием, которого он не просил, — знал по себе, как оно бывает лишним. Просто кивнул, и он понял, что я понял, и этого хватило.

— Поэтому я отсюда не уйду, — сказал он тише. — Тут многие, как осмотрятся, начинают рваться обратно, в империю, под новым лицом, дела крутить, должок свой выбивать, мстить начинают. А я насмотрелся, какое у этой империи лицо. Тут меня никто не достанет. Тут я первый раз за всю жизнь не боюсь, понимаешь, нет? Ложусь спать — и сплю. Не лежу, не слушаю, не идёт ли кто к двери, не считаю шаги в коридоре. Просто сплю, как человек. — Он встал, одёрнул форму. — Останусь насовсем. Тут спокойно. А там мне спокойно уже не будет никогда, хоть какое лицо пришей. Сестру-то всё равно не вернешь.

Он снова помолчал, потом глянул на чёрный комок, висевший у меня на шее.

— А кот не замёрзнет, если с собой возьмёте? Шерсть шерстью, но тут не шутки, тут уши в минуту прихватывает.

«Передай ему, что у кота нервы и шкура крепче, чем у некоторых охранников, — буркнул Чешир, не отрываясь от блюдца. — Но за заботу, так и быть, благодарю. Толковый мальчик. И про сестру не смешно. Совсем не смешно, даже мне.»

— Найдётся, во что его закутать? — спросил я.

Степан хмыкнул, встал, ушёл за стойку и вернулся с детской вязаной шапкой и обрезком шерстяного шарфа.

— От прежних новеньких осталось. Им новые выдали. Дети тут редкость, но случаются, кого с семьёй вытаскивают. Держите, не жалко. Кот же тоже маленький, как ребенок, о нем заботиться надо.

Я натянул утеплённый костюм поверх одежды — плотный, на удивление лёгкий, и тёплый изнутри так, будто грел сам по себе. Потом взялся за Чешира, и тут началась возня. Шарф он стерпел, хоть и сообщил, что обматывать совершенство — всё равно что золотить золото, излишество и дурной вкус. А вот шапку принял в штыки.

«Нет. Только не это. У неё помпон!!! — Он вжал уши и попятился по стулу, который стоял рядом с пунктом охраны. — Я тебе не игрушка с ёлки! Меня в этом виде нельзя выпускать к людям, я растеряю весь авторитет, который нарабатывал годами»

Я нахлобучил на него шапку, не слушая, оставив торчать наружу одну недовольную чёрную морду с прижатыми ушами и жёлтыми, полными вселенской обиды глазами. Помпон сполз набок. Степан за стойкой отвернулся, и плечи у него подрагивали.

«Я это запомню, — мрачно пообещал кот из-под шапки. — Я тебе это припомню в самый неподходящий момент. А теперь спрячь меня, пока этот пацан не помер со смеху...»

Я сунул его за пазуху, к груди, где теплее всего. Он повозился, недовольно потоптался лапами, устроился наконец клубком и затих, выставив наружу через ворот один холодный нос.

— Спасибо, Степан, я немного осмотрюсь и вернусь, — сказал я и вышел наружу.

Холод ударил сразу, в незакрытое лицо, обжёг ноздри, мгновенно слепил ресницы инеем с первого же выдоха, и я понял, о чём он предупреждал. Воздух стоял такой стылый и чистый, что каждый вдох ощущался отдельно, как глоток ледяной воды, и сразу простреливал грудь насквозь. Над головой раскинулось огромное чёрное небо, всё в звёздах, каких в дыму имперских городов я не видел никогда, — крупных, колючих, ярких, — а внизу, до самого горизонта, лежал тот самый светящийся город: белые нити фонарей, тёплые жёлтые окна, редкие бесшумные машины, скользящие по дорогам.

Я пошёл вдоль здания — осмотреться и подумать. Думать получалось плохо. В голове всё крутилось разом, наезжая одно на другое: телефон, с которого не дозвониться домой, выбор, который надо сделать к вечеру, чужое короткое имя «Михаил», которое никак не желало становиться моим.

Я заставил себя остановиться и разложить хотя бы выбор на «за» и «против», как раскладывал чужие дела. Остаться здесь. Учиться, расти, становиться сильнее — после арены, ради которой меня выкрали как участника и на которой я чуть не погиб, я знал цену умению драться и не зарекался от него. Здесь меня не достанет никто, тут Степан прав, тут можно лечь и спать. Но остаться означало вычеркнуть себя из той жизни целиком, признать барона Крайонова мёртвым и зажить чужим именем за чужим частоколом, пока где-то там распутывается клубок, в котором завязаны мой погибший отец, Ксюша, Женя, Катя, Яков и еще определенное количество людей, о которых я догадывался, но не знал точно, приписывать их к активным участникам того, что со мной происходило, или нет. Сидеть в безопасности, пока другие платят по моим счетам. На это я был не способен — я понял это сразу, едва он договорил, ещё на смотровой.

Второй путь. Стать Михаилом. Стереть с лица самого себя — а вместе с собой и отца, чьи черты с каждым годом всё яснее проступали во мне, будто он медленно возвращался ко мне из зеркала. Отдать это лицо после всего, что у меня уже отняли. Но Михаил мог двигаться. Михаил мог вернуться в империю, задавать вопросы, искать, тянуть за нити, дотянуться до Ксюши, которая знала что-то, чего не знал я. Которая сейчас могла быть в опасности, если люди, заинтересованные в моей смерти вышли на нее и узнали, что она хотела меня предупредить. Михаил был ценой, и цена была высокой, но за неё хотя бы что-то давали.

Я продолжал думать о дорогих мне людях. Что сейчас происходит в моем поместье? Прошло двое суток, если не больше. Яков, дворецкий моего рода, работавший на моего отца, а после его смерти — на меня, наверняка извёлся — старик прикипел ко мне крепче, чем когда-либо показывал, и моё исчезновение для него удар не по службе, а прямо по сердцу.

Женя, княжич, ставший моим водителем по своему выбору не зависеть от своего рода, а зарабатывать деньги самостоятельно, ставший за короткий срок мне лучшим другом, наверняка ищет меня, я ясно видел, как он мечется, как казнит себя за то, что отстал у входа в лабиринт, хотя я сам не хотел, чтобы он шел туда, куда опасно. Только, если он сам не ударил меня по голове, спасая от приближающейся смерти и помог в отправке моего бессознательного тела сюда.

Катя Кац. Наследница богатого баронского рода, девушка, которая была готова отказаться от наследства и брака по расчету с другим, ради жизни со мной. Катя, которая уехала на выставку со своим отцом в последний раз, соблюдая правила приличия и честь своего рода. Катя, которая внезапно перестала отвечать на телефон сразу, как только уехала. Если она объявилась, если с ней самой всё в порядке — что она делает теперь? Насколько сильно переживает?

Но страшнее всего был не сам их страх, а вопрос: что им сказали? Кто-то ведь должен был как-то объяснить, куда подевался барон Крайонов. Сказали, что я пропал? Что меня снова похитили? Или им сказали, что я погиб, — чтобы перестали искать, чтобы оставили эту нить, чтобы спрятать меня надёжнее? Сидят ли они сейчас, изводясь по пропавшему, который жив, или уже оплакивают мёртвого, которого нет, и готовятся к похоронам? И что из этого для них милосерднее, я не знал, и от незнания делалось тошно.

«Ты опять думаешь о грустном, — подал голос Чешир из-за пазухи. — Я чувствую. У тебя, когда ты думаешь о грустном, сердце стучит по-дурацки, неровно, прямо мне в ухо. Прекрати. Мне не нравится, итак холодно. Усы мерзнут. Думай лучше, где мы завтра возьмём паштет.»

— Не могу не думать, — сказал я вслух, и собственный голос прозвучал глухо в стылой тишине. — Там все наши. Им же что-то про меня сказали. Может, сказали, что я мёртв?

«Сказали — перескажут обратно, когда ты вернёшься, делов-то. — Он завозился, устраиваясь поудобнее. — Жилет крепкий, он тебя дождётся, хоть скажи ему, что ты улетел на Луну верхом на мне. А Женя пусть поищет, ему полезно, меньше будет на своей Мазде воздух травить. А самки и без тебя справятся, они же женщины, им и так постоянно плохо, то что ты пропал, сильно их не должно волновать. Ты, главное, сам не помри тут раньше времени, добытчик паштетов должен жить, а остальное приложится. Ты б лучше обо мне так думал и о том, как меня кормить. Я вообще-то тут с тобой срок мотаю, хотя на это не подписывался. Нет, чтобы нас на море увезли спасать, а не сюда Как же холодно!»

Я невольно усмехнулся — кот умел вытащить меня из ямы одной нелепой фразой — и пошёл дальше. Чем дальше я уходил от штаба, тем реже становились здания и тусклее фонари. Я разглядывал то, чего не заметил сверху, со смотровой площадки: город стоял на льду. Не весь, но во многом — между корпусами лежали огромные пласты льда, голубоватые, подсвеченные изнутри теми же утопленными фонарями, гладкие, как полированный камень. Местами по ним тянулись дорожки с шершавым покрытием, местами лёд просто блестел нетронутый, и здания вырастали прямо из него, и от этого весь тайный город казался выстроенным на спящем замёрзшем море.

Чем дальше, тем безлюднее. Окна в редких корпусах не горели, дорожки были не так сильно протоптаны, под фонарями намело снежных языков, и ни одного следа на них. Сюда почти не ходили. Я слышал лишь собственное дыхание и поскрипывание костюма. Хорошее место, чтобы наконец остаться одному и разложить всё по полкам без чужих глаз или новых знакомств.

Я прошёл несколько шагов к середине, к самой густой темноте, где фонари были дальше всего, уйдя с головой в свои расклады. Остаться или уйти. Михаил или Крайонов. Беречь себя или вернуться и искать. Я взвешивал, перебирал, спорил сам с собой.

И вдруг — секунда и резкий скрип. Только что под подошвами был ледник — и в следующий миг он раскололся прямо подо мной огромной дырой, не давая мне шанса зацепиться хоть за что-то.

«РОМА!!! Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!!! ПАШТЕЕЕЕТ!»