Детектив Крайонов. За гранью

Арон Родович

Детектив Крайонов. За гранью

Глава 1

— Чешир! — Голос сорвался в хрип. — Женя!..

Боль выстрелила в основании черепа, и я сел рывком, схватившись за голову. Затылок ныл и тянул вниз.

Передо мной плыла серая стена, и я её не узнавал. Я не дома, не в офисе.

Я сидел на голом матрасе с полосатым узором, на железной раме, и держался за голову, пока комната переставала качаться. Секунды шли, и память возвращалась кусками, проступая, как фотография в проявителе. Роман Крайонов, двадцать один год. Барон, хотя титул за этот год пригодился мне реже, чем моя профессия. Детектив, и этим я кормился честнее, чем именем.

А вот где я и как сюда попал, память не показывала.

«Прости, но тебе так будет лучше.»

Это было последнее, что я услышал.

Чей это был голос, я не понял тогда и не понимаю сейчас. Мужской, женский — детали ускользали, память не фокусировалась.

Я спустил ноги на пол, и холод прошёл сквозь носки. Встал, качнулся, переждал, держась за раму кровати, и огляделся.

Стены голые, серые, без обоев и швов. Свет рассеивался с потолка, хотя в помещении не было ни лампы, ни окна. Дверь серая, плотная, вровень со стеной, без ручки с моей стороны, углы пустые.

Положил ладонь на матрас. Это движение стало у меня привычкой, как у других привычка тереть переносицу. Психометрия, мой дар, — снимает с предметов чужие эмоции через прикосновение: страх, злость, остаток чувства, иногда даже последние слова или мысли, если след достаточно ярок или совсем свежий. Часто стул рассказывает о человеке больше, чем сам человек, а моя способность уже не раз выводила меня из тупиков.

Матрас молчал. Я присел, прижал пальцы к полу и получил то же глухое молчание, будто приложил ладонь к стеклу, за которым пусто.

Потянулся ко второму козырю — к родовому кольцу. Дома, на территории поместья, я полностью держу контур: ощущаю людей, зверей, чужой пульс за стеной. Вне дома кольцо не работает, тянуться было незачем, но я всё равно потянулся. Если я на территории поместья — почувствую. Если нет — пойму, что меня увезли далеко. Таких комнат в поместье не было, но я обязан был проверить: при всех секретах, которые я уже раскопал в наследстве от отца, и тех, что ещё ждали своей очереди, такая комната меня бы не удивила.

Кольцо молчало — значит, я далеко от дома.

Я закрыл глаза, вспоминая последнее.

Садовый лабиринт чужого поместья. Чужой праздник, то ли свадьба, то ли юбилей: шары на воротах, машины рядами, музыка, сотни нарядных людей. Мы пришли туда по следу — Чешир вёл по запаху, и след был Ксюшин. Моя бывшая помощница, маг иллюзий, которая явилась ко мне ночью не в себе, наговорила страшного и исчезла, сменив лицо. Единственная живая ниточка к тому, кто хотел меня убить. Я не мог её упустить, поэтому пошёл за ней в зелёный сумрак, между стен живой изгороди. Женя отстал у входа в лабиринт — мой друг, который до последнего уговаривал меня не соваться в ловушку. Гравий шуршал под ногами. За спиной захрустело, Чешир заорал «беги», я начал оборачиваться — и здесь память оборвалась. Потом пришёл удар, и лица за ним не осталось.

Остался только голос. «Прости, но тебе так будет лучше.»

Кому — лучше? Мне? Тому, кто бил? Тем, кто вокруг?

Второе крупное похищение меня за месяц. Я не знал, что произошло с Женей, ушёл ли он своими ногами или его держат в соседней комнате, как и меня? Что произошло с Ксюшей? Она смогла спрятаться от тех, кого боялась или они поймали её?

Я повернул запястье, ещё раз посмотрел на кольцо. Перстень был на месте — тяжёлый, холодный, по-настоящему дорогой мне. Его не сняли. Тот, кто рассчитал всё до шага, не позарился на перстень, и это значило, что перстень ему ни к чему. Нужен был я сам. От этой мысли по спине прошёл холод.

Под кроватью зашуршало.

«Ну наконец-то проснулся. А то я уже заколебался тебя охранять. Я вообще-то в телохранители к тебе не нанимался. У меня и условия контракта другие: миска, паштет и неприкосновенность.»

Мысль вошла мне прямо в голову, минуя уши, — ленивая, с той знакомой ноткой самолюбования.

Из-под рамы выбрался Чешир. Сперва показалась лапа, за ней чёрная морда, потом он протиснулся весь, встал, выгнул спину долгой дугой и встряхнулся от носа до хвоста. Жёлтые глаза с вертикальной щелью уставились на меня снизу.

С виду обычный породистый кот, чёрный, с белым пятном на груди — брак, из-за которого от него отказалась княжна, после чего он стал моим. На деле — единственное существо, чьи мысли я слышу и кто слышит мои. Чешир умел пропадать и материализоваться рядом со мной, повисать на моём плече так, что я не чувствовал его веса. У него был особенный нюх, особенное чувство юмора и особенный голод. Я бы сказал, животный.

Он смерил взглядом расстояние до кровати, присел и залез на матрас. Прошёлся по нему от края до края, потоптался с дотошностью землемера, продавил лапой в двух местах.

«Жёстко. Эконом-класс. — Он развернулся на месте и улёгся точно в середину, заняв собой больше пространства, чем позволяла его комплекция. — Но раз ты встал, полежу я. Кто-то же должен поддерживать в этой камере уровень жизнедеятельности.»

— Ты меня охранял? Из-под кровати.

«Это была стратегическая точка удержания позиций. — Он перекатился на бок. — Обзор на дверь, тыл прикрыт, противник меня не видит. Классика. Не путать с прятался, это оскорбительно. Я держал периметр. Один. Сутки. Без довольствия. За такое в ордена дают, а у меня даже завтрака нет. А еще ты меня дома так и не покормил! Чувствую себя не любимым единственным котом, а попрошайкой. Так что предупреждаю, боец из меня сейчас слабый. Лапы дрожат, в глазах паштет. Зато орать я могу громко, это у меня от голода только крепнет. Кто войдёт — оглушу. А ты пока думай, где взять паштет.»

Он задрал заднюю лапу и принялся ожесточённо чесать за ухом. Вдруг замер, чесанул ещё раз, медленнее, прислушиваясь к себе. Жёлтые глаза распахнулись во всю ширину.

«Рома. РОМА!!! У меня блохи!»

— Откуда здесь блохи. Тут даже пыли нет.

«Вот и я говорю — откуда?! Значит, подсадили! Диверсия! Сначала память, теперь блохи! Они хотят сломать меня изнутри! — Он крутанулся, пытаясь дотянуться зубами до собственной спины, свалился на бок, вскочил. — Осмотри меня. Немедленно!! Вот здесь, за ухом. И вдоль хребта. Только аккуратно, я ослаб.»

Я сел рядом, раздвинул пальцами чёрную шерсть за ухом, потом прошёлся вдоль хребта. Ни одной блохи там не водилось.

— Нет у тебя блох.

«Точно!?»

— Точно.

«Это нервное. На почве голода. У меня тонкая организация, между прочим, мне нельзя столько переживать. Организм требует компенсации и продовольствия! Нет, ты вдумайся, до чего я докатился. — Голос по связи пошёл трагический, с надрывом, какой он приберегал для самых больших обид. — Я чувствую на себе блох! Я!!! У меня была комната!!! Своя Сто пятьдесят метров У тебя офис был меньше моего туалета, я молчал из деликатности, но сейчас скажу. Горки с травой. Тоннели с тремя выходами. Мостики под потолком, по которым я гулял, когда хотел подумать. Лежак из шёлка — из настоящего, его ткали по образцу, лично для меня. Княжна не позволяла, чтобы мне было душно!!! Понимаешь? Целая женщина княжеских кровей следила, чтобы мне не было душно!»

— Помню. Я вообще-то ту комнату обыскивал, когда мне сообщили, что ты пропал.

«Вот! Ты свидетель! — Он сел и развернулся ко мне всем корпусом, набирая обороты. — А корм! У меня была стена кормов. Основная линия, резервная линия, запасы наверху! Когда что-то заканчивалось, его спускали сверху вниз, как в приличном банке! У меня была нянечка! Личная! Две девушки ей в помощь! Дворецкий проверял мои поставки! Меня звали принцем, и это была не лесть, а констатация! — Хвост хлестал по матрасу. — И где я теперь? Лежу в пыли под чужой кроватью, в камере, ищу на себе блох и мечтаю о половинке паштета!»

— Тебя вообще-то выгнали. Из той комнаты, со всей твоей охраной и нянечкой.

«Не порть мне монолог фактами! Да, меня отдали тебе просто потому что на моей шерсти маленькое пятнышко. Я, конечно, сам остался с тобой, но не приписывай себе лишних заслуг. Шёлк — это шёлк, и большая комната это статус, просто мне там было не с кем поговорить, меня понимаешь только ты. Но имей в виду: страдаю я с тех пор ежедневно. И страдания принято компенсировать. Паштетом. Запиши в протокол.»

— Я, кстати, тебя звал. Почему ты сразу не вышел? Я думал, что остался без тебя.

«Был в голодном обмороке. И вообще, что это за претензии? Я кот, а не собака. Хотел послушания — надо было заводить Шарика. Шарик бы тебе тапки носил и по командам бегал бы. Меня, между прочим, заперли тут вместе с тобой, и это, знаешь ли, не курорт.»

— Ты успел увидеть, кто меня ударил? Где мы?

«Понятия не имею. Это ответ на оба вопроса сразу, экономлю твоё время. Я видел, кто это сделал, но из меня будто высосали информацию! Голова пуста. Как и желудок, заметь, тут полная гармония. Не удивлюсь, если без канцелярии не обошлось. А где мы — у извергов. Только изверги могли оставить такого кота без еды. Как вернёмся, напишу жалобу императору. Пункт первый: похищение барона. Пункт второй, основной: некормление кота. Пусть сам решает, что страшнее, я в нём уверен.»

Хвост дёрнулся, и по связи на миг пропала вся ленца. Он сел на матрасе и подобрался.

«Я был рядом, я смотрел прямо на него — и не помню. Очнулся тут, тянусь к тому куску, а там дыра. Гладкая, аккуратная, будто вырезали по линейке. Меня обошли, понимаешь? Меня. Наверно, я просто сильно устал, вот и сработало, крысы, а не люди!»

Я пошёл вдоль стены, ведя по ней ладонью.

Поверхность была гладкой и прохладной, без единого стыка, словно комнату отлили разом. На штукатурку она не походила, на дерево тоже — что-то плотнее. Углы скруглены, взгляду не за что зацепиться, и от этого стены казались ближе, чем стояли.

Чешир слез с матраса и двинулся вдоль другой стены, опустив нос к полу и обнюхивая стыки один за другим.

Дверь я ощупал по краю. Полотно сидело впритык, щель тоньше волоса, петли спрятаны снаружи. Ни ручки, ни скважины, ни царапины. Я поискал глазок или камеру и не нашёл — либо их не было, либо спрятали так, чтобы я не нашёл.

Прижал ладонь к двери, снова потянулся к дару, без всякой надежды. Дверь молчала, как и всё здесь. Меня заперли в коробке, которой нечего сказать моим ладоням, и сделали это нарочно, под меня.

Чешир возник у моих ног, привстал и припал носом к щели под дверью. Втянул воздух раз, другой, замер с открытой пастью, пробуя его на вкус, как делал в самых серьёзных случаях.

«Пусто. За ней давно было движение, но след остыл, ничего не чую. — Он сел, посмотрел на меня снизу, и в жёлтых глазах под всей этой бравадой мелькнуло простое и честное. — Слушай, Рома. Я хочу домой. Настолько, что согласен на сухой корм. Так что когда они придут — соглашайся на любые их условия! Подписывай что дают, торговаться буду я. У меня встречный список готов: двойной паёк до полного восстановления, мое личное кресло переносится к камину, который ты построишь, и официальные извинения от жилета в письменном виде. За что — найдём. И первым пунктом по возвращении — полная миска!»

Я уже почти не слушал Чешира и его несчастные страдания, как в этот момент за дверью раздались шаги — тихие, неспешные, они шли по коридору и приближались.

Чешир мгновенно прижался к полу и утёк под кровать чёрной лентой.

«Стратегическая точка, — донеслось оттуда. — Я подстраховываю и наблюдаю. Помни про согласие на все условия от них.»

Я повернулся к двери и встал так, чтобы между мной и тем, кто войдёт, оставалось всё расстояние комнаты.

Замок щёлкнул.

Глава 2

Дверь бесшумно открылась, отошла мягко и беззвучно, будто её и не закрывали вовсе. В проёме стоял человек, и первое, что я отметил — его пустые руки. Ни папки, ни планшета, ни оружия, ни подноса, ни даже связки ключей, которой полагается звенеть у того, кто отпирает чужие камеры. Человек, которому в моей комнате нечего держать наготове, с первых секунд вызвал мой интерес. Не шаблонно.

Ему было лет пятьдесят, может, чуть больше. Плотный, но не грузный, с той подобранностью, которую дают не спортзал, а годы службы, когда тело привыкает быть инструментом. Короткая седеющая стрижка, аккуратные усы с проседью, тяжёлый подбородок, серые глаза, в которых не было ни любопытства, ни враждебности, а точное понимание, что именно происходит. Одет он был в тёмный френч строгого, почти военного покроя, без единого знака различия: ни погон, ни шевронов, ни герба, ни именной планки. Под френчем — чёрная водолазка. Я прошёлся по нему взглядом так, как привык проходиться по всякому новому человеку, выискивая, за что зацепиться: потёртость на манжете, чужой волос на плече, складку, выдающую привычку, — и не нашёл ничего. Одежда была чистая, и пустая, как стены вокруг. Максимальная пустота, не оставляющая в голове и памяти никаких деталей.

После преступлений у жертв всегда спрашивают, были ли отличительные черты или детали у нападавших, татуировки, шрамы, выделяющаяся одежда, об этом мужчине невозможно было сказать ничего, что отличило бы его от других. Он подчиняется строгому правилу — не выделяться. Буду считать это первой зацепкой.

— Роман. — Голос оказался под стать всему остальному, негромкий, без угрозы и без той приторной мягкости, которой обычно прикрывают угрозу, без заискивания, без извинений. — Вы пришли в себя. Пойдемте, поговорим по пути, я думаю вы уже насмотрелись на эти стены.

«Иди, иди, — лениво потянулось из-под кровати. — Я отсюда послушаю, через тебя, мне с моей позиции всё прекрасно слышно. А ты по дороге запоминай, где у них кухня. Это, между прочим, единственная информация в этом здании, которая представляет для меня хоть какую-то ценность. Она же должна быть тут?»

Мужчина шагнул в сторону, пропуская меня вперёд, не взял под локоть, не пошёл первым, чтобы я шел следом, а именно уступил дорогу, как уступают её гостю, а не пленному. Я отметил и этот жест и почувствовал себя более свободно. Пока ситуация складывается дружелюбно, посмотрим, что будет дальше.

Выйдя, я обернулся, моя дверь была единственная во всём узком коридоре. Через секунду за мной вышел провожатый и пошел чуть впереди, показывая направление. Я принялся считать повороты и пролёты — на случай, если однажды придётся проделать этот путь обратно одному и быстро.

Коридор удивил меня настолько, что я едва не сбился со счёта.

Я готовился к бетону, к решёткам на лампах, к казённой зелёной краске до середины стены — ко всему, что в моём представлении прилагалось к тайной тюрьме. А получил тёмный камень: глубокий, почти чёрный, с тем мягким влажным блеском, какой бывает у гальки на дне ручья. Вдоль стен через равные промежутки стояли живые растения в массивных кадках — крупные, с тугими тёмно-зелёными листьями, ухоженные. Свет шёл снизу, тёплыми полосами вдоль пола, и поднимался по стенам мягким сиянием, и сколько я ни искал глазами лампу или плафон, не нашёл ни одного: светился сам камень, изнутри, и проводов к нему не тянулось. Интересная технология или магия, такое я видел впервые.

«Зелень настоящая, — деловито сообщил кот. — Это я тебе говорю как эксперт. Конечно, не моя прошлая комната, но хоть что-то.»

Я шёл, смотрел и ждал, пока незнакомец заговорит. И, проходя, словно бы оступившись, тронул стену кончиками пальцев. Глухо. У следующего поворота, нагнувшись поправить задник ботинка, прижал ладонь к полу. Тоже глухо. А дальше навстречу попалась дверь с латунной ручкой, и я задел её рукавом, накрыв металл ладонью на какие-то полсекунды, — и под латунью наконец шевельнулось живое. Слабый, истёртый тысячами прикосновений след: утро, кофе, бумажная работа. Я едва удержал лицо. Дар работал. Глушили не меня и не мою способность — глушили все помещение вокруг, нарочно и тщательно, чтобы не давать никакой лишней информации, видимо эта ручка уже находилась в зоне периметра, куда допускались те, кому доверяли, ну, или не ждали от них неприятностей. От этого знания мне стало одновременно легче и тревожнее.

Одна из дверей по правой стене была приоткрыта, и я, проходя, скользнул в щель взглядом, не поворачивая головы. Просторный зал с матами на полу, двое в серой форме отрабатывали что-то рукопашное — медленно, раскладывая движение на части, как разбирают механизм. Третий стоял в стороне, у дальней стены, и в его поднятой ладони висел, медленно вращаясь, шар тусклого голубоватого света, ни на что не опираясь и ничем не питаясь. Никто из них не обернулся на открытую дверь. Значит, что-то наподобие спорт зала с физическими упражнениями и магией.

«Видал шарик? — оживился Чешир. — Бесполезная штука, есть нельзя, играть со мной он ею не станет. Но признаю, эффектно. Вот бы такой над миской повесить, чтобы корм сам подсвечивался. Запиши в список, который ты для них составишь.»

Незнакомец заговорил сам, без моего вопроса, когда коридор отмерил себе два поворота и вывел нас в галерею пошире.

— Вы наверняка уже поняли, что находитесь не в больнице и не в полицейском участке, — произнёс он, не оборачиваясь и не сбавляя шага. — Поэтому давайте без долгих предисловий. Начнем с самого главного, вы находитесь в Сибири. На закрытой территории, о которой за пределами очень узкого круга людей никто не знает, что она существует.

Он специально сделал паузу, давая мне возможность прокрутить его слова дважды.

— Определенная территория Сибири, — продолжил он тем же обстоятельным тоном, каким хороший лектор разворачивает тему перед студентами, — закрыта и отдана нам. Здесь находятся научные центры, испытательные полигоны, здесь занимаются безопасностью, наукой и магией так, как не занимаются нигде в империи, здесь готовят людей для работы под прикрытием и решают дела, которых официально не существует. Империя знает о нас — точнее, знают те, которым положено знать. Сюда попадают те, кому было предопределено тут появиться или те, кому срочно понадобилось исчезнуть из прежнего мира: свидетелей, жертв, людей, на которых покушаются, люди, которые мешают и могут не дожить до завтра. Это важно, Роман, поэтому я повторю, чтобы вы не тратили потом время на недоверие. Здесь не действуют законы родов. Здесь нет канцелярии и нет ни единого её человека — им сюда хода нет, и это условие, на котором всё держится. Здесь нет княгинь, графов и баронов, нет родовых счётов, нет титулов. Здесь вообще нет того, к чему вы привыкли с рождения и что половину вашей жизни решало за вас ещё до того, как вы открывали рот. Эта земля — табу. Для всех. Сюда не дотянется никто: ни рода, ни канцелярия, ни сам император, даже если ему этого очень захочется.

Я слушал и складывал услышанное в голове, кирпич к кирпичу, и картина, которая собиралась, не желала укладываться в привычные рамки. После того, как я попал сюда, после моей смерти в моем настоящем мире, я понимал, что канцелярия дотягивалась до всего, что имя и герб открывали одни двери и наглухо запирали другие, что не было такого угла, куда не доставала бы чья-нибудь власть. А мне рассказывали про целую территорию внутри империи, до которой не дотягивается даже трон. Лицу я по-прежнему не давал ничего, держал его пустым и внимательным, но внутри, под рёбрами, расползался холодок, потому что место, которое не подчиняется никому, бывает либо спасением, либо ловушкой, и снаружи эти две вещи неотличимы.

«Спроси у него, действуют ли тут законы кормления, — встрял кот. — Потому что если эта земля вне всех законов, то и мой режим питания тут вне закона, а это уже произвол, и я этого так не оставлю.»

— Получается, я в ссылке? — сказал я, не обращая на кота внимания.

Он впервые посмотрел на меня прямо, через плечо, и уголок усов у него дрогнул.

— Считайте, что повышением квалификации. Ссылка предполагает вину и наказание, Роман, а вас никто ни в чём не обвинял и наказывать не собирался. Давайте я объясню, что произошло, иначе вы так и будете искать здесь решётки. За последнее время вокруг вас случилось столько, сколько вокруг иного человека не случается за всю жизнь. Вас похищали. На вас покушались. Люди, к которым вы подбирались близко, имели свойство находить неприятности и оказываться в опасности. Вы тянули за нити и, увлёкшись, не замечали, что нити давно тянутся в обратную сторону — к вам. Кольцо вокруг вас сжималось, и сжималось быстрее, чем вы успевали распутывать. Вам нужно было срочно исчезнуть, пока вы живы. По-настоящему, бесследно, так, чтобы вас не нашёл никто, — и единственное место, где это возможно, находится здесь. Поэтому вы здесь.

— Кто привёз меня сюда?

— На этот вопрос у меня для вас ответа нет, — сказал он, не отведя глаз, без той короткой заминки, по которой узнают ложь.

— А те, кто здесь уже не первый день, — спросил я с другого пути, — они тоже приходили в себя в серой комнате без ручки? Или это особая честь для меня одного?

— Каждый попадает к нам по-своему. Кого-то приглашают и готовят заранее, как я уже говорил. Кого-то приносят без сознания, потому что иначе не успеть. Способ зависит не от человека, а от того, насколько плотно вокруг него сжались неприятности к моменту, когда мы вмешались. Из этого, Роман, при желании можно сделать вывод о том, насколько серьёзно обстоят ваши дела. Я бы на вашем месте сделал.

Галерея в этом месте раскрылась, и слева, за высоким стеклом во всю стену, открылся внутренний двор, и я на секунду забыл и про вопросы, и про холодок под рёбрами. Внизу, под стеклянным куполом, лежал тёмный сад с подсвеченными снизу дорожками, а над ним, ровно на уровне нашего этажа, неторопливо плыла грузовая платформа — широкая, гружённая ящиками, и под ней не было ни колёс, ни тросов, ни опоры, и она не издавала ни единого звука. Она прошла мимо стекла так близко, что я разглядел стяжки на ящиках, свернула за угол корпуса и исчезла.

«Так, стоп. — Кот в моей голове даже привстал от возмущения. — Ящик летит сам, без колёс, без ничего. А меня, между прочим, всю дорогу домой возят в переноске, как преступника, или на торпеде вместо навигатора и трясут на каждой кочке. У них тут ящики летают по воздуху, а у кота нет приличного транспорта! Запомни эту несправедливость, мы её ещё обсудим. Кстати, а домой когда? Я уже устал тут.»

— Если вам кажется, что вы в клетке, это не так. У вас есть выбор, и сделать его нужно сегодня. Путей перед вами два. Первый: вы остаётесь здесь, на защищенной территории. Людей много, дел ещё больше. Захотите — будете учиться: рукопашному бою, оружию, магии, всему, до чего дотянется ваше любопытство, и поверьте, после арены вам будет с чем сравнить наших инструкторов. Пойдёте во внутреннюю безопасность — желающих стереть нас с лица земли всегда хватало, и работа на этом поле не кончается. Потянет в науку — двери научных центров открыты, там занимаются вещами, которым в империи ещё и названия не придумали. Это первый путь, и он целиком внутри этих границ.

Он сделал паузу и пошёл дальше.

— Второй путь уводит обратно, в империю. Но не Романа Крайонова. Вы меняете внешность, берёте новое имя и возвращаетесь уже совершенно другим человеком. Скажем, неким Михаилом. И начинаете заниматься делами, в которых заинтересована Ассоциация, а заинтересована она много в чём. Империю надо держать в поле зрения, Роман. Её надо контролировать, а у тех, кому это положено по должности, руки коротки, по определенным причинам, жандармерия не справляется, закон не дотягивается, у канцелярии связаны руки или попросту нет права голоса там, где оно нужнее всего. И тогда за дело берётся кто-то вроде вас — человек со стороны, которого нет ни в одном списке. Вы будете работать под прикрытием и делать то, что мы вам будем говорить.

— А если я откажусь от обоих вариантов? — спросил я.

— Тогда ничего, — ответил он спокойно. — Вы взрослый человек, Роман, неволить вас никто не станет. Вы просто выйдете отсюда тем же, кем вошли в тот лабиринт, — мишенью, на которую слишком много нацелено стволов. Сколько вы продержитесь, я не возьмусь предсказать. Неделю, может быть. Я предлагаю вам не клетку, а выбор. Отказ — это тоже выбор, просто самый короткий из всех. Вернуться вы можете только кем-то другим, доставщиком пиццы, продавцом обуви, любым лицом, на которое в толпе не оглядываются дважды. Но не собой.

«Вот про доставщика — это он зря так пренебрежительно, — немедленно вклинился кот. — Доставщик пиццы имеет доступ в любой подъезд, к любой двери и, что важнее, к коробкам. Я бы на твоём месте отнёсся к варианту серьёзно. Подумай о коробках, Рома.»