Когда смолкают цикады

Самым страшным для него стало внезапное, отчётливое осознание: окружающая реальность больше физически не держит свою форму. Она стремительно истончалась, превращаясь в ветхую, старую ткань, готовую окончательно порваться от любого неловкого движения. Рэн всем телом чувствовал, что он сам сейчас — это единственный ржавый гвоздь, который каким-то чудом всё ещё удерживает эти подгнившие декорации земного мира. И если он прямо сейчас сорвётся, всё вокруг с грохотом рухнет в ту самую бездонную, чёрную пропасть, куда израненный воин-лис когда-то швырнул свой серебряный артефакт.

Когда пришло время окончательно закрывать лавку, Рэн на неслушающихся ногах подошёл к стене и протянул руку к пластиковому выключателю. Но его ладонь замерла в нескольких сантиметрах от цели.

Из-под деревянного плинтуса, медленно, тягуче и неотвратимо, наружу начала сочиться густая, угольно-чёрная жидкость. Она не была похожа ни на обычную воду, ни на машинное масло. Эта субстанция буквально поглощала и впитывала в себя весь скудный свет помещения. И в этой расширяющейся мрачной луже, словно в идеальном зеркале, Рэн с замиранием сердца увидел вовсе не белый потолок лавки, а высокую, вытянутую фигуру без лица, безмолвно стоящую прямо за его левым плечом.

Динь.

Расколотый колокольчик в кармане куртки внезапно отозвался коротким, вибрирующим и предупреждающим звоном.

Рэн не стал оборачиваться назад. Он уже твёрдо знал, что за его спиной в этой комнате никого нет. Пока ещё нет. Но он каждой клеточкой своего тела чувствовал, как его прежняя, размеренная «обычная жизнь» прямо сейчас бесповоротно рассыпается в прах, на глазах превращаясь в те самые серые хлопья пепла, что он созерцал в чужом видении.

Бежать было абсолютно некуда. Привычная реальность окончательно дала глубокую трещину, и из этой тёмной щели на него в упор смотрела сама холодная Вечность, которой он, сам того не зная, теперь был что-то должен.

Сжав кулак так сильно, что короткие ногти до крови вонзились в ладонь, Рэн решительно шагнул из лавки в густеющие вечерние сумерки города. Теперь он точно, без тени сомнения знал: завтрашнее утро уже никогда не будет прежним. Осколки разбитого мира невозможно склеить назад. Пришло время лицом к лицу встретиться с тем, что так долго и терпеливо пряталось по ту сторону водной глади.

Глава 6. Первая ложь

Между тем самым моментом, когда Рэн в глубоком шоке покинул мигающую неисправными неоновыми огнями книжную лавку, и той страшной секундой, когда он окончательно забился в дальний угол своей маленькой спальни, захлёбываясь от подступающей к горлу тошноты, пролегли несколько часов тягучего, липкого и по-настоящему детективного кошмара. Настоящая, неприкрытая правда редко обушивается на человека мгновенным, милосердным ударом. Чаще всего она подползает тихо, едва слышно шурша подолом старого шёлкового кимоно по рассохшимся деревянным половицам древнего дома, заставляя жертву сходить с ума постепенно, шаг за шагом.

Когда парень наконец добрался до окраины города, родной деревянный дом встретил его давящей, удушливой и какой-то ватной тишиной. Рэн осторожно переступил порог, чувствуя, как расколотый колокольчик в глубоком кармане куртки мелко, едва ощутимо вибрирует, словно настойчиво предупреждая своего нового владельца об огромной, смертоносной опасности.

— Бабушка? — негромко позвал он в темноту прихожей. Собственный голос показался ему плоским, тусклым и совершенно чужим, словно принадлежал не ему, а какому-то постороннему наблюдателю.

— Я здесь, на кухне, Рэн-кун, — почти сразу донёсся до него привычный, мягкий и ласковый старушечий голос из самой глубины длинного коридора. Затем послышались шаги. Знакомые, шарканные, родные и очень медленные шаги, которые он слышал каждый день с самого раннего детства.

Рэн неторопливо прошёл вглубь дома и замер в дверном проёме кухни, боясь сделать лишний вздох. Бабушка стояла к нему спиной, усердно нарезая овощи для вечернего мисо-супа. Старая, сильно сгорбленная фигура в блеклом, много раз стиранном домашнем фартуке. На первый взгляд, всё было как всегда, мирно и обыденно. Но Рэн инстинктивно принюхался, и его сердце пропустило удар.

Вместо привычных, уютных запахов соевой пасты, жареного тофу и старого, сухого жилья, весь воздух на кухне был буквально переполнен совершенно другим ароматом. Тяжёлым. Приторно-сладким. Так ярко и настойчиво пахнет дикая цветущая слива весной. Но сейчас, в разгар душного июньского лета, когда лепестки давно опали, этот концентрированный шлейф казался противоестественным, пугающим и чужеродным. И Рэн слишком хорошо помнил, что точно такой же запах оставила после себя таинственная темноволосая девушка, которая под проливным дождем со всего размаху налетела на него на перекрёстке возле станции.

— Бабушка, откуда в доме так сильно пахнет сливой? — тихо, стараясь скрыть дрожь, спросил Рэн, чувствуя, как глубоко внутри зарождается первый холодный узел смертельного подозрения. — Наш сад ведь полностью отцвёл ещё в начале апреля, сейчас там только зелёные листья.

Острый нож в морщинистых руках старушки на мгновение замер в воздухе. Она не обернулась на его вопрос сразу.

— Тебе просто кажется, милый, — спокойно произнесла она после затянувшейся паузы. — Старые кости всегда пахнут старостью, а старый деревянный дом — сыростью и плесенью. Не выдумывай глупостей, лучше мой руки и садись ужинать.

Она медленно повернулась к нему лицом, тепло улыбаясь своей привычной, покрытой густой сеточкой глубоких морщин улыбкой. Но Рэн в этот раз смотрел вовсе не на её доброе лицо. Его взгляд был прикован к её рукам. На тыльной стороне правой ладони, прямо под тонкой, сухой старческой кожей, на долю секунды явственно проступил странный, пульсирующий зеленоватый узор вен. Он был слишком геометрически симметричным, отчетливо напоминая своими очертаниями контуры лисьего черепа. Рэн испуганно моргнул — и жуткий узор тут же исчез, сменившись самыми обычными пигментными пятнами.

Вечерний кусок буквально не лез парню в горло. Рэн лишь делал видимость, что усердно ест, но его напряжённый взгляд то и дело возвращался к вещам вокруг. Окружающая реальность продолжала давать непоправимые сбои. Когда бабушка аккуратно протянула ему через стол горячую пиалу с белым рисом, Рэн содрогнулся: он чётко заметил, что её темная тень на стене не шевелится вслед за движениями тела. Старушка уже опустила руки и вернулась к плите, а её отражение на обоях всё ещё тянулось вперёд, оставаясь уродливо вытянутым, угловатым и хищным.

Липкий страх, причудливо смешанный с лихорадочным, безумным азартом расследования, гнал его вперёд. Едва лишь бабушка пожелала ему доброй ночи, ушла в свою комнату и плотно задвинула ширму, Рэн немедленно начал искать.

Он был обязан любой ценой понять, что за чертовщина происходит в этих стенах. Если его собственный разум не окончательно сошёл с ума от усталости, значит, ключи и ответы скрыты в этом самом доме. Стараясь не издавать ни единого звука, парень прокрался к запертой кладовой — тёмному, забитому вековым хламом помещению в конце коридора, куда бабушка строго-настрого запрещала ему заходить с самого раннего детства. «Там лежат старые, личные вещи твоих покойных родителей, Рэн-кун, не нужно тревожить их прах», — всегда говорила она ему холодным тоном.

Рэн достал телефон и включил фонарик. Яркий белый луч выхватил из кромешной темноты покрытые толстым слоем серой пыли коробки, пожелтевшие свитки и старые плетёные корзины. Запах дикой сливы здесь был настолько густым и концентрированным, что у парня мгновенно закружилась голова. Но теперь этот аромат пах не просто весенней свежестью — в нём отчётливо, осязаемо читался явный гнилостный, сладковатый привкус биологического разложения.

Рэн, превозмогая брезгливость, начал лихорадочно перебирать вещи. Старый семейный альбом. Пыльные фотографии. На поблекших снимках двадцатилетней давности была запечатлена его бабушка — молодая, весело улыбающаяся женщина на фоне их дома. Рэн до боли в глазах вгляделся в её черты. Лицо женщины на старых фото было круглым, с мягким подбородком и широким носом. Но та самая женщина, которая вырастила его, которая сидела с ним все эти годы, имела совершенно другую форму черепа — более вытянутую, узкую, с неестественно острыми скулами. Как он мог не замечать этого раньше? Как его собственный мозг умудрялся годами сглаживать эти явные, кричащие и очевидные несоответствия?

Внезапно рука Рэна наткнулась на глубокую потайную нишу в деревянной стене кладовой, которая была надёжно скрыта за старым, трухлявым матрасом-футоном.

Там, в пыльной пустоте, лежала небольшая шкатулка из дорогого чёрного лакового дерева. Пальцы парня крупно дрожали, когда он аккуратно приподнимал её тяжелую крышку.

Внутри шкатулки не оказало никаких семейных драгоценностей или писем. Там ровными стопками лежали аккуратно срезанные куски пожелтевшей, иссохшей и затвердевшей человеческой кожи. На некоторых из этих жутких фрагментов всё ещё сохранились остатки седых волос. А на самом дне шкатулки покоился огромный ворох окровавленного, жесткого белого меха и старый, разбитый семейный защитный амулет, который, как думал Рэн, давным-давно потерялся во время их переезда.

Это были «маски». Настоящие человеческие оболочки, которые неизвестное существо цинично меняло одно за другим по мере того, как они изнашивались и старели от времени.

Леденящий холод абсолютного ужаса мгновенно сковал его лёгкие, не давая сделать даже короткий вдох. Рэн с немым криком выронил шкатулку из рук, и куски сухой человеческой кожи с тихим, шуршащим звуком рассыпались по грязному полу кладовой. Всё его счастливое детство, все его самые тёплые и сокровенные воспоминания — то, как любимая «бабушка» нежно обрабатывала ему разбитые в кровь колени, как читала добрые сказки перед сном, как пекла его любимые рисовые пирожки по выходным — всё это от начала и до конца было лишь идеальной, просчитанной фальшивкой. Рядом с ним под одной крышей все эти годы жило жуткое, древнее чудовище. Тварь, которая бережно и планомерно выращивала его, как домашний скот на убой, выпивая его молодую жизнь, его искренние эмоции и его глубокое одиночество капля за каплей, день за днём.

В этот самый момент прямо за его спиной в темноте коридора зловеще и громко скрипнула старая половица.

Запах цветущей весенней сливы в секунду стал невыносимым, удушающим, он намертво забил лёгкие и вызвал у парня резкие рвотные позывы. Рэн медленно, покрываясь крупными каплями ледяного пота, обернулся назад, направляя дрожащий луч фонарика в сторону двери.

В проёме кладовой неподвижно стояла высокая фигура. Но это уже не была маленькая, сгорбленная и слабая старушка. Контуры её тела в темноте странно дрожали, ломались и двоились, а сквозь плотную ткань человеческой домашней одежды явственно пробивался призрачный, мертвенно-белый мистический свет.

— Ты всегда был слишком любопытным и наблюдательным мальчиком, Рэн-кун, — раздался в тишине страшный голос. В этом звуке одновременно, пугающе сплелись воедино старческий, дребезжащий шепот его опекуна и молодой, звонкий, весёлый смех той самой незнакомой девушки с перекрёстка.

— Первое предательство... оно пахнет весенней сливой... — хрипел Рэн, едва дыша и захлёбываясь подступающей к горлу тошнотой.

Он сорвался с места, безумно оттолкнул фигуру в сторону и в панике бросился вглубь своей комнаты. Парень с силой захлопнул дверь, прижался спиной к стене и сполз на пол, тщетно пытаясь удержать руками свой окончательно ломающийся, ускользающий мир. Но бежать из этого дома ему было абсолютно некуда. Последние осколки его привычной, безопасной и обычной жизни теперь окончательно превратились в серую, безвозвратную пыль. Трещина в реальности, о которой предупреждал призрачный лис, открылась прямо посреди его собственного дома.