Когда смолкают цикады

Когда смолкают цикады

Глава 1. Когда смолкают цикады

Каждое утро Рэна начиналось по одному и тому же сценарию, который, казалось, был написан много лет назад и с тех пор не претерпел ни единого изменения. Он открывал глаза ровно в шесть тридцать. Его внутренние часы работали с пугающей, почти математической точностью, опережая на несколько минут старый, поцарапанный механический будильник, покоившийся на потрескавшейся прикроватной тумбе. Этот будильник, доставшийся ему чуть ли не в наследство, каждое утро готовился издать свой пронзительный, дребезжащий металлический треск, способный поднять на ноги мёртвого. Но Рэн неизменно протягивал руку за мгновение до этого и мягко нажимал на хромированную кнопку, сохраняя хрупкую утреннюю тишину. Привычка, выработанная годами монотонной и размеренной жизни, оказалась гораздо надёжнее и прочнее любой, даже самой совершенной человеческой техники.

Он жил в небольшом, приземистом доме, примостившемся на самой окраине исторического Киото, там, где городские кварталы постепенно уступали место поросшим лесом холмам. В этом доме, хранившем запахи сотен прожитых дней, он обитал вместе со своей бабушкой — хрупкой женщиной, казавшейся такой же древней, как и сами эти стены. Дом был по-настоящему старым. Его тёмные деревянные полы, помнившие смену нескольких поколений, обладали собственным характером: зимой они пронзительно и жалобно скрипели от каждого шага, словно жалуясь на пронизывающий холод, а летом отдавали накопленное за день сухое тепло. К дому прилегал крошечный, но ухоженный сад, где каждую весну, повинуясь вечному природному циклу, зацветала старая дикая слива, усыпая землю нежно-розовыми лепестками.

Перед тем как отправиться на работу, Рэн неукоснительно соблюдал целый ряд утренних ритуалов. Первым делом он брал старую бамбуковую метлу и неторопливо, методично подметал каменную дорожку, очищая её от нападавших за ночь сухих листьев и мелких веток. Затем наступало время для кормления крупного, вальяжного соседского кота дымчатого окраса. Этот пушистый наглец почему-то твёрдо решил, что их небольшой двор является его личной суверенной территорией, и требовал дань с поистине королевским упрямством. Рэн насыпал ему корм в старую глиняную плошку, наблюдал за тем, как животное с достоинством принимается за трапезу, и только после этого, поправив воротник куртки, выходил за калитку на пустынную утреннюю улицу.

Днём его жизнь перемещалась в стены маленькой, полузабытой книжной лавки, расположенной в паре кварталов от оживлённой железнодорожной станции. Покупатели заглядывали сюда редко, и лавка существовала в каком-то своём, изолированном временном кармане. Заезжие туристы, пахнущие перелётами и дешёвым парфюмом, изредка заходили, чтобы вежливо спросить глянцевые открытки с изображениями знаменитых золотых храмов или бамбуковых рощ. Шумные стайки школьников, шурша форменной одеждой, забегали в поисках свежих выпусков популярной манги. Но чаще всего здесь бывали местные пожилые люди. Они могли часами бродить между высокими, пахнущими типографской краской и старой бумагой стеллажами, чтобы в итоге выбрать какой-нибудь пухлый роман, который они, без сомнения, уже читали и перечитывали много лет назад, ещё в своей далёкой молодости.

Рэн искренне любил эти тихие, ничем не примечательные дни. Они тянулись медленно, плавно перетекая один в другой и напоминая аккуратные, похожие друг на друга страницы хорошо отпечатанной книги. В этой рутине был свой особый, убаюкивающий уют. Однако в последнее время эта абсолютная, железобетонная предсказуемость начала вызывать у него странное, подспудное чувство тревоги. Она казалась слишком идеальной, неестественной, почти искусственной. Будто какой-то невидимый и очень старательный кукловод изо дня в день перелистывал перед его глазами одни и те же глянцевые декорации, панически боясь показать, что же на самом деле скрывается там, за плотной картонной обложкой этой реальности.

Вечером, когда солнце лениво опускалось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона, Рэн возвращался домой. Он привычно ужинал вместе с бабушкой в полумраке кухни, а после принимался заваривать вечерний чай. Но в этот конкретный вечер атмосфера в доме была иной. Бабушка вела себя непривычно, пугающе молчаливо. Она практически не прикоснулась к еде и подолгу, не мигая, всматривалась в тёмные углы комнаты, словно пыталась разглядеть в густеющих тенях нечто такое, что было надёжно скрыто от обычных, чужих глаз. Её тяжёлое, гнетущее молчание не просто заполняло пространство — оно словно физически оседало на мебели и стенах дома липкой, невидимой пылью, мешающей дышать.

Чтобы сбежать от этого давящего, необъяснимого чувства дискомфорта, Рэн решил выйти на открытую веранду — энгаву. Он тихо опустился на прохладный деревянный настил, слегка вытянув ноги, и попытался раствориться в привычных звуках природы. На улице вовсю звенел оглушительный, многоголосый стрёкот цикад, заполнявший собой всё ночное пространство. Рэн задумчиво наблюдал за тем, как сумерки медленно, почти осязаемо, слой за слоем заполняют его маленький сад. Тень от раскидистой старой сливы в этот раз казалась гораздо гуще, чернее, чем обычно. Создавалось иллюзорное и пугающее ощущение, что эта чернота тянется своими ветвистыми отростками к стенам дома гораздо быстрее, чем угасают последние, блеклые лучи заката.

В тот вечер, на первый взгляд, всё было точно так же, как и всегда. Или... почти так же.

Он неподвижно сидел, согревая ладони о тёплые бока керамической чашки с крепким зелёным чаем, и отрешённо смотрел на темнеющую поверхность напитка. Горячий пар поднимался над ней едва заметными, причудливо извивающимися тонкими струйками. В этом золотисто-зеленоватом отражении, словно в миниатюрном зеркале, подрагивали далёкие, размытые огни старого бумажного фонаря, подвешенного у входа.

Вода во все времена и у всех народов считалась сакральной границей, невидимой чертой между осязаемым и неосязаемым.

Обычные люди в своей повседневной суете никогда этого не замечали. Они мимоходом смотрели в гладь рек, глубоких озёр, в дождевые лужи на асфальте или в собственные чайные чашки, но видели там лишь то, что ожидали увидеть — своё собственное, привычное отражение. Однако изредка, когда звёзды сходились определённым образом, между мирами — материальным и тем, что лежал за его пределами — возникала едва заметная, волосяная трещина. И тогда поверхность воды мгновенно переставала быть просто физической субстанцией, превращаясь в прозрачное, открытое окно в неизведанное. А когда привычная ткань нашей реальности начинает истончаться, первыми это изменение всегда чувствуют звуки.

Рэн вдруг, с резким уколом в груди, осознал пугающую вещь: цикады смолкли. Это произошло не постепенно, а одномоментно. В один миг. Оглушительный хор тысяч насекомых оборвался, словно по взмаху дирижёрской палочки. Вокруг разлилась мёртвая, звенящая, почти физически давящая на барабанные перепонки тишина. В этом вакууме звук его собственного неглубокого дыхания показался Рэну слишком громким, неестественным, чужим, будто дышал кто-то другой. Воздух вокруг веранды в секунду изменился — он сделался ледяным, сырым и густым, как в глубоком, заброшенном погребе, хотя на дворе стояло душное, разгарное японское лето.

Рэн, конечно же, ничего не знал об истончении миров и древних границах.

Он просто продолжал задумчиво и немного устало смотреть в свою чашку.

Сперва ему показалось, что идеальное круглое отражение в чае слегка исказилось, подёрнувшись едва заметной рябью. Будто его собственное лицо смотрело на него из глубины под каким-то другим, неестественным углом. Линия губ отражения в воде оставалась идеально прямой и неподвижной, хотя сам Рэн явственно чувствовал, как его собственный рот приоткрылся от нарастающего удивления и непонимания.

Рэн сильно нахмурился, пытаясь списать всё на обман зрения или усталость после рабочего дня. Но в этот момент кожу на его затылке и шее обожгло резким, ледяным покалыванием — тем самым первобытным, подсознательным страхом, который достался человеку от далёких предков, встречавших ночных хищников в темноте пещер.

В гладкой, застывшей поверхности чая на долю секунды, чётко и неумолимо, возник совершенно чужой силуэт.

Это был не он.

Кто-то чужой в этот самый момент стоял прямо за его спиной.

Это была высокая, неестественно вытянутая фигура, облачённая в длинную, глухую и темную одежду, полы которой оставались абсолютно неподвижными, несмотря на набежавший лёгкий ветерок. Фигура застыла изваянием. Но самым страшным было то, что у неё не было лица — вместо него в складках капюшона угадывалась лишь матовая, непроглядная, поглощающая любой свет абсолютная пустота. И эта зловещая пустота пристально, не отрываясь, смотрела на него.

Рэн резко, всем телом обернулся назад, едва не выронив чашку. Сердце судорожно и болезненно ударило в рёбра, пульс мгновенно взлетел, а во рту стало пронзительно сухо, словно он глотнул песка.

Позади него никого не было. Абсолютно.

Там простирался лишь их старый сад, пугающе застывшие, словно вырезанные из чёрного картона кусты и старый бумажный фонарь, который почему-то застыл в неестественном, изогнутом наклоне. Казалось, само время вокруг этого фонаря замедлило свой ход или остановилось вовсе. Внезапно, качнувшись на долю сантиметра, фонарь издал странный, скрежещущий металлический звук, хотя Рэн прекрасно знал, что тот был сделан исключительно из сухого бамбука и тонкой рисовой бумаги. В этой конструкции просто нечему было скрежетать.

Рэн медленно, практически затаив дыхание и боясь издать малейший шорох, снова повернул голову к чашке.

Теперь на глянцевой поверхности напитка плавало лишь его собственное, бледное от испуга отражение. Но оно больше не приносило того привычного успокоения и чувства безопасности, что раньше. Напротив, теперь Рэн со всей отчётливостью осознал, что его привычный, уютный мир — этот старый сад, скрипящий дом, тихая книжная лавка — был не более чем тонкой, дешёвой обойной бумагой, наспех наклеенной поверх чего-то безгранично огромного, леденящего, тёмного и абсолютно чужого человеческой природе. И на этой хрупкой бумаге прямо сейчас, на его глазах, появился первый глубокий надрыв.

— Показалось... Это просто усталость, — едва слышно пробормотал он, пытаясь убедить самого себя, но его собственный голос прозвучал удивительно глухо и плоско, словно он кричал внутри плотного кокона из толстого слоя ваты.

Он резко поднялся на ноги, неловким движением расплескав остатки чая на старый деревянный пол веранды. Тёмные, горячие капли мгновенно, с шипением впитались в иссушенные временем доски, оставив после себя неровные, зловещие пятна, до боли похожие на чьи-то грязные, уходящие в темноту следы. Рэн поспешил как можно скорее зайти внутрь дома и с силой задвинул за собой деревянную ширму, запираясь от ночного сада. Однако ещё очень долгое время, сидя в полумраке комнаты, он не мог избавиться от липкого, удушающего ощущения: идеальная, гладкая поверхность его привычной жизни дала глубокую, неисправимую трещину. И кто-то, надёжно скрытый по ту сторону этого излома, теперь очень внимательно, затаив дыхание, наблюдает за каждым его движением, терпеливо выжидая момента, когда пролом станет достаточно широким для того, чтобы шагнуть внутрь.

Жуткая атмосфера начинает сгущаться. Как думаешь, стоит во второй главе подробнее раскрыть реакцию бабушки на то, что произошло в саду, или лучше сразу перенестись на следующий день в лавку, где Рэн начнёт замечать новые странности?

Глава 2. Границы и колокольчики

На следующее утро Рэн проснулся с вязким, труднообъяснимым ощущением, будто за порогом сна он оставил нечто критически важное. Это было липкое, навязчивое и крайне неприятное чувство, преследовавшее его с первых секунд сознания — словно он только что силой вынырнул из тёмного, бездонного омута, где отчаянно, но совершенно тщетно пытался докричаться до кого-то, застрявшего на том берегу.

Он долго, силясь восстановить хронологию ускользающих мыслей, вспоминал, что именно пошло не так в его привычной вселенной. Пока на плите шумел закипающий чайник, а сам он лениво собирался на работу, ночные страхи казались чем-то далеким. Но стоило ему потянуться к фарфоровому ободку утренней чашки, как рука на секунду замерла в воздухе. Взгляд парня невольно скользнул по тёмному глянцевому дну, выискивая скрытые угрозы. Лишь в этот момент в его памяти со всей отчетливостью воскрес жуткий, безликий силуэт из вечернего кошмара. Однако сейчас, при ярком дневном свете, который щедро пробивался сквозь чисто вымытые окна кухни и окрашивал деревянную мебель в тёплые тона, ночное происшествие на веранде показалось ему глупым, детским и суеверным.

«Мало ли что может привидеться уставшему, переутомлённому человеку в густых вечерних сумерках», — успокаивающе подумал он про себя, уверенно делая первый большой глоток. Горячая вода была просто водой, чай — просто чаем, а мир вокруг снова обрёл свои чёткие, незыблемые физические границы.

Сам день прошёл на удивление спокойно, в привычном, усыпляющем и монотонном темпе. Но ближе к вечеру погода, словно капризное божество, резко переменилась. Едва двери книжной лавки закрылись на замок, Рэн решил не возвращаться сразу домой, а поужинать в небольшой, пахнущей солёным бульоном раменной возле самой железнодорожной станции. Небо с самого обеда хмурилось, набрякшие, налитые свинцовой тяжестью грозовые тучи опускались всё ниже к крышам домов, буквально стирая из виду далекие зелёные верхушки холмов Киото. К тому моменту, как парень расплатился за ужин и вышел на улицу, душный летний город окончательно накрыл плотный, стеной стоящий ливень, глушащий все привычные звуки цивилизации.

Рэн вздохнул и с тихим щелчком раскрыл свой большой зонт.

Не успел он пройти по скользкому асфальту и одного полного квартала, как на оживлённом перекрёстке, где в дождевых каплях тускло и прерывисто мигал неоновый свет рекламных вывесок, кто-то со всего размаху, на полной скорости налетел на него.

— Ай!

Незнакомая девушка с абсолютно мокрыми, потемневшими от воды волосами не удержала равновесия на глянцевой плитке перехода и буквально рухнула лицом ему на грудь. Тяжёлый зонт Рэна от резкого удара и внезапного порыва шквалистого ветра вывернулся наизнанку, жалобно затрещав тонкими металлическими спицами, а тонкий пластиковый пакет, который незнакомка судорожно прижимала к себе, полетел в сторону, с глухим шлепком упав в глубокую грязную лужу.

— Простите! Пожалуйста, простите меня! Я... я вас совершенно не заметила из-за этого ливня! — испуганно запричитала она, тяжело и прерывисто дыша. Её тонкие пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в ткань его промокшей куртки, сквозь одежду показались Рэну неестественно ледяными, будто у покойника.

Они одновременно, повинуясь первому порыву вежливости, наклонились за упавшим пакетом и в следующее мгновение болезненно столкнулись лбами.

Девушка тихо ойкнула от неожиданности, а Рэн невольно поморщился, потирая ушибленное место. На какую-то короткую секунду посреди этого бушующего потопа ему стало искренне смешно от абсолютной абсурдности, предсказуемости и какой-то дешёвой кинематографичности происходящего. Это был избитый, заезженный до дыр штамп из подростковой манги, которую парень пачками перебирал на полках своей лавки.

— Вы... вы в порядке? Не ушиблись? — спросил он, пытаясь перекричать шум воды.

— Да... кажется, всё цело. Спасибо вам огромное.

Она торопливо, словно боясь, что вещь отнимут, выхватила из его рук мокрый пакет, даже не подумав отряхнуть его от грязной жижи, и, резко развернувшись, бросилась бежать дальше, растворяясь под проливным дождем. Рэн так и застыл на месте посреди перекрестка. Набежавший порыв ветра вдруг донёс до его рецепторов тонкий, но удивительно отчётливый шлейф её недавнего присутствия — сладковатый, свежий аромат цветущей дикой сливы.

Это был странно, до боли знакомый запах. Слишком густой, слишком концентрированный для дождливого летнего вечера. Словно на секунду пахнуло из его собственного весеннего сада, где росло то самое старое дерево.

Покачав головой и пытаясь отогнать наваждение, Рэн задумчиво проводил взглядом её хрупкий силуэт, пока он окончательно не исчез в серой, непроглядной пелене воды, и продолжил свой путь к дому.

Однако привычный маршрут преподнёс новый сюрприз. Та самая раменная, где он планировал переждать непогоду, оказалась забита под завязку: сквозь запотевшие, покрытые крупными каплями стёкла были видны плотные, сгорбленные ряды чужих спин и клубящийся над столами белый пар. Рэн уже было развернулся, решив смириться с голодом и пойти прямиком к бабушке, как вдруг его взгляд зацепился за узкий, почти незаметный проем между двумя глухими зданиями. Тёмный переулок. Самое пугающее и странное заключалось в том, что Рэн ходил этой конкретной дорогой на протяжении многих лет, знал здесь каждый кирпич и мог бы поклясться на чём угодно — раньше на этом самом месте высилась сплошная, непрерывная кирпичная стена.

Теперь же в узком пространстве между домами, едва не касаясь их мокрых стен, сиротливо висел старый, местами сильно потемневший от сырости бумажный фонарь. Его свет был слабым, болезненным, розовато-жёлтым. А на пожелтевшей рисовой бумаге красовались всего два размашистых, выведенных уверенной рукой тушью иероглифа: «Между».

Странное любопытство, смешанное с внезапным, острым уколом подсознательной паники, в этот раз безоговорочно победило весь его хвалёный здравый смысл. Рэн сделал нерешительный шаг с залитого неоновым светом тротуара прямо в вязкую темноту незнакомого переулка. Дождь здесь — и это было вопреки всем законам физики — почему-то в ту же секунду перестал барабанить по ткани его зонта, превратившись в едва заметную, парящую в воздухе морось. А далёкий грохот поездов со станции и шум проезжающих машин мгновенно затихли, словно невидимый режиссер провернул ручку громкости этого мира до абсолютного нуля.

В самом конце этого мрачного тупика обнаружилась небольшая, приземистая лавка. У неё не было чёткой, завершённой архитектурной формы или выраженного стиля. Это не было похоже на обычный магазин, не напоминало стандартное городское кафе и уж точно не являлось синтоистским храмом. Это было всё сразу, причудливо сплетённое в один странный, неестественный узел. Изнутри помещения, сквозь щели, пахло старой, вековой бумагой, какими-то сушёными горькими травами и сладким, удушливым сандалом.

Рэн аккуратно толкнул скрипучую деревянную дверь. За старым прилавком, утопая в глубине густого полумрака, сидела пожилая женщина, облачённая в строгое, серое шёлковое кимоно. Её лицо было испещрено такими глубокими, рельефными морщинами, что в этом освещении больше напоминало потрескавшуюся кору древнего, умирающего дерева. Она даже не подняла своей седой головы, когда над её входом пронзительно и тонко звякнул маленький дверной колокольчик — словно она заранее, до мельчайших подробностей знала каждый последующий шаг своего ночного гостя.

— Наконец-то ты пришёл, — тихо, но удивительно отчётливо произнесла она в пустоту пространства. Голос её был сухим и шелестящим, как опавшие листья, гонимые ветром по мостовой.

— Вы... вы меня знаете? — Рэн испуганно остановился у самого порога, чувствуя, как внутри с новой силой нарастает непреодолимое, животное желание попятиться назад, выскочить на шумную, безопасную и понятную улицу.

— Пока ещё нет, — хозяйка лавки медленно подняла на него свои глаза. Они оказались пугающе, абсолютно чёрными, без каких-либо выраженных белков или зрачков, и в этой непроглядной тьме совершенно не отражался скудный свет немногочисленных ламп.

Ответ прозвучал настолько спокойно, весомо и буднично, что Рэн просто не нашёлся, что на это возразить. Давящее пространство лавки словно затягивало его в себя, лишая воли. Он сделал несколько нерешительных, робких шагов вдоль запылённых, пахнущих сыростью полок. Чего здесь только не было собранно за долгие годы: пожелтевшие от времени свитки с непонятными письменами, тяжелые стеклянные шары, внутри которых, вопреки логике, застыли хлопья настоящего зимнего тумана, причудливые деревянные фигурки невиданных мифических зверей, треснувшие чайники... вещи, истинное, первоначальное назначение которых Рэн не смог бы угадать, даже если бы посвятил этому всю свою оставшуюся жизнь.

И вдруг посреди этой тишины что-то едва слышно, но отчётливо звякнуло. Этот странный звук пришёл вовсе не снаружи, не из глубин магазина — он словно эхом отозвался где-то внутри его собственного тела, у самого основания черепа.

На одной из самых нижних витрин, покоясь прямо на потертом, выцветшем от времени бордовом бархате, лежал совсем небольшой серебряный колокольчик. Он выглядел на редкость просто. Никаких изысканных узоров, никакой ювелирной гравировки или клейма мастера. Обычный, потемневший от времени кусок старого металла с тонким, аккуратным ушком для шнурка. Но Рэн, повинуясь какому-то чужому, властному и подспудному импульсу, против собственной воли протянул к нему руку.

Едва подушечки его пальцев коснулись холодного на вид серебра, парень ощутимо вздрогнул, словно от удара током. Колокольчик оказался неожиданно, почти пугающе тёплым. Создавалось полное, реалистичное ощущение, будто его всего секунду назад держали в чьей-то горячей ладони, согревая человеческим теплом. Или... словно у этого неодушевленного предмета было своё собственное, скрытое внутри кровообращение.

— Надо же, как интересно... — едва слышно пробормотала старуха за прилавком, заметно подавшись всем телом вперёд.

— Что? Что здесь интересного? — Рэн резко обернулся к ней, чувствуя, как его сердце снова начинает ускорять свой безумный ход, напоминая о вчерашнем кошмаре на веранде.

Женщина внимательно, не мигая, посмотрела сначала на маленький серебряный предмет в его подрагивающих пальцах, а затем заглянула в глаза самому Рэну. На её тонких, бескровных губах появилась едва заметная, двусмысленная и пугающая улыбка.

— Он тебя выбрал. Или ты его. В нашем месте, мальчик, это абсолютно одно и то же.

По спине Рэна с новой, утроенной силой пробежал леденящий, осязаемый холодок. То самое ночное ощущение, что привычная реальность вокруг него истончилась до своего абсолютного предела и сквозь этот излом явственно проступает нечто чуждое и опасное, вернулось к нему. Он резко, словно до смерти обжёгшись об это неестественное тепло, со стуком поставил колокольчик обратно на бархатную подложку витрины.

Но стоило металлу коснуться полки, как серебряный предмет, вопреки всем законам гравитации, качнулся сам собой. Без единого намека на сквозняк. Качнулся и тихо, невероятно чисто звякнул в наступившей пустоте.

ДИНЬ.

Всего один-единственный раз. Этот чистый звук протяжным эхом разнёсся по всем углам запыленной лавки, и Рэну на секунду показалось, что в этом звоне отчетливо послышался горький человеческий упрёк. Будто живая вещь безмолвно, но весомо возражала против того, чтобы её так грубо и малодушно бросали.

Внутри у парня всё сжалось в один тугой, болезненный ком первобытной тревоги. Острое, паническое желание уйти отсюда захлестнуло его с головой. Прямо сейчас. Выбежать вон из этой душной комнаты, бросить сломанный зонт, бежать без оглядки под ливнем до самого дома, запереть все деревянные ширмы наглухо и никогда больше в своей жизни не сворачивать с привычного, безопасного маршрута. Навсегда забыть этот проклятый переулок, странную черноглазую женщину и этот серебряный предмет.

Но одновременно с этой паникой в его груди внезапно проснулось другое — тяжёлое, властное и необъяснимое чувство. Острое, как лезвие ножа, осознание: если он сейчас переступит этот порог и уйдет в одиночку, он навсегда оставит здесь, в этой лавке, важную часть самого себя. Он просто пропустит тот самый единственный поворот судьбы, после которого вся его дальнейшая жизнь превратится в пустую, пресную и совершенно бессмысленную шелуху. Он безвозвратно потеряет что-то критически, жизненно важное. Что-то, о существовании чего он ещё вчера даже не подозревал.

И эта внезапная, непреодолимая привязанность к совершенно незнакомому, пугающему предмету пугала Рэна сильнее всего на свете.

Глава 3. Эхо чужой памяти

Рэн совершенно не помнил, какими путями и как именно он вымелся прочь из этой удушливой, пахнущей сандалом лавки. Его пальцы, сведённые судорогой от подсознательного ужаса, намертво сжимали прохладную шёлковую подкладку глубокого кармана куртки, куда он в самый последний момент — повинуясь то ли какому-то неодолимому чужому внушению, то ли вспышке собственного внезапного безумия — поспешно сунул проклятый серебряный колокольчик. Горсть помятых бумажных иен он просто швырнул на деревянный прилавок, даже не пытаясь сосчитать. Старуха не окликнула его, не сделала попытки вернуть сдачу. Лишь её бездонные, пугающе чёрные глаза, лишённые белков, казалось, продолжали физически сверлить его сгорбленную спину сквозь толстые кирпичные стены зданий, преследуя парня по пятам.