ПОПОЧАСЫ

Кактусы поливала тётя Зина. Она ходила в платке и валенках круглый год. Знала про всех всё: кто с кем спит, кто сколько получает, у кого в тумбочке коньяк и конфеты.

Без неё жизнь в управе встала бы. Она знала, где ключи, где кофе, у кого какая зарплата и какая работа. Подметала полы и бормотала: «Расселись. Толку — ноль».

В шкафу у Поповича стояли папки с делами, которые никогда не открывались. На столе — стопка отчётов, пахнущих сухой бумагой и пылью.

***

В кабинет вошла тётя Зина в голубом халате, со шваброй.

— В коридоре тот Левша. Часы твои делал. Говорит, дело есть.

Попович разрешительно махнул рукой.

Вошел мужичок в фиолетовом плаще. В руках чёрная кепка и потёртая папка.

— Чего тебе? — спросил Попович.

— Алексей Никитич, — начал Левша, — мне на том заводе, где работал, куча металлолома осталась. А чтоб его вывезти, нужна бумажка. Разрешение. Подпись начальника. Ваша.

Попович нахмурился.

— Иди на автобазу, найми грузовик и вывози.

— Там не принимают. Говорят, завод не существует. А металл существует. Странно, да?

— И что мне с того?

— А то. — Левша поставил папку на стол. Посмотрел сквозь Поповича. — Прибор из того пресса. Он десять человек раздавил. Время их в железе застряло. Я там работал в первую смену, а после второй, когда это случилось, я его выкопал и Вам отдал. Вы время людей в бумагу превращаете. Только его не обманешь. Он сам обман. Когда пресс людей в кашу превращал, начальство написало: произошёл несчастный случай. Там правда была — кровь по стенке. А бумага была — план производства выполнен.

Попович наклонил голову и посмотрел на Левшу.

Левша посмотрел на Поповича воспаленными глазами. По спине начальника пробежал холодок: мужичок не угрожал, а просто констатировал факт. Как погоду. Будто говорил: «Если пса не накормишь, он тебя сожрёт».

— Он помнит вкус крови, — добавил Левша. — Пока его кормишь заполненной бумагой — он сыт. Но он всегда голоден. Он без тебя не сможет. И ты без него…тоже, кажется, уже нет. Это честная сделка. Я тебе — память о мёртвых. Ты мне — бумажку на их металл.

— Это ты мне его подсуетил, — отодвинулся от стола Попович. — Сам и забирай.

— Не могу. Было нашим — стало Вашим.

— Давай сюда форму, — буркнул Попович.

Мужичок положил бумажку на стол.

Начальник подписал. Не прочитав.

— Чего раньше не пришёл?

— Приходил. Жалобу оставлял.

— На что?

— На жизнь. Проверял, как система бумажки принимает.

Попович достал и поставил печать. Печать щёлкнула.

Левша вышел. Дверь закрылась. В кабинете стало тихо.

***

Левша вышел из управы, посмотрел на небо и улыбнулся.

Савелий и Захар мрачно курили у ворот.

— Стоять, — приказал Савелий, — закурить не найдётся?

Левша остановился: «Сам не курю и вам не советую».

Савелий рванул папку. Бумажка с печатью, которую подписал Попович, выпала в грязь.

Захар поднял.

— Отдайте, ребята.

— Отдадим. — Захар порвал, бросил в лужу.

Савелий дал подзатыльник. Кепка слетела. Левша поднял, натянул: «Ну, коты! Артемон с вами разберётся».

Повернулся и пошёл.

Захар сплюнул: «А где его пудель?»

Савелий махнул рукой: «Привязал где-то и забыл. Наверно, опять у магазина «Прогресс». Нам они ничего не сделают. Даже если захотят».

***

В шестнадцать часов городская комиссия по борьбе с тунеядством разбирала личное дело Ильи Муромова, который даже сегодня поленился прийти в управу. Иванюк, бывший учитель труда, докладывал с обидой: «Тридцать три года лежит на печи! Ни одного официального трудоустройства! Даже в школе не убирал!»

— Тридцать лет на печи — это диагноз. Правда, товарищ Кащенко? – обратился Кузнецов к психиатрше.

Та покрутила пальцем у виска.

Попович важно кивнул: «Труд – это святая обязанность. Тунеядство — грех. Как фамилия этого поэта, которого Иосифом звали?»

—Ну не Сталин же! — побагровел Иванюк. — За такие намёки уголовное дело заводить пора!

— Не выносите приговор без следствия! — выступила Кащенко, — Я же не ставлю диагнозы без анализов. Мы же живём в правовом цивилизованном государстве!

— А мне ты по телефону сказала «дура»! — крикнула Бегемотова.

— Ну это понятно! — развела руками Кащенко и посмотрела по сторонам.

— Нет, ты при всех объясни, почему я дура! — вскочила Бегемотова.

— Потому что ты полная дура! — задрала нос Кащенко.

— Ща дуэль будет! — пропел Волков Иванюку.

Грета отодвинулась от стола.

Бегемотова прыгнула через стол на Кащенко, обе свалились на пол и давай кататься.

— Идите в баню! — взревел Берлага и растащил их.

— Да уж, а мы тут пашем! — поднялся Попович. — Счастливый Илья. Ни отчётов, ни совещаний. Может, он умный, а мы так, присутствуем.

Все посмотрели на всех.

— Что расселись, бездельники? Идите и трудитесь. Покиньте мой кабинет. Вон отсюда!!!

Никто не сдвинулся с места.

— Вы все мне снитесь. Иногда по отдельности, иногда хором, — Попович опустился в кресло.

***

Попович закрыл глаза, задремал и оказался в чистом поле на сером коне. В кольчуге и с двумя мечами в руках. Ветер выл, дождь барабанил.

Напротив Змей о трёх головах угрожал: «Армен вас всех продаст и купит!»

Чешуя красная, как пиджак Тугарина.

Алёша Попович рубанул левую голову. Упала, посыпались рубли металлические. Рубанул правую — взлетели бумажки с кляксами.

Центральная голова с золотой цепью на шее захохотала и прошипела голосом Армена: «А это не моё! Это народное! Получи попочасы!»

***

Попович открыл глаза. В кабинете тихо. Левша ушел. Алексей Никитич посмотрел на прибор, кажущийся железным зверем, поёжился. Пролетело несколько минут или лет.

Внезапно Попович схватился за живот и побежал в туалет. Стащил брюки, сел на унитаз и уставился в кафельную стену, где под надписью «ФАК» скрещивались два меча. Сердце колотилось. Он кряхтел, переминался, наклонялся — ничего. Попович просидел так полчаса. В тишине услышал, как в коридоре легко прошмыгнула Лидочка. А он сидит здесь.

— Полжизни на одном месте, — простонал он. — И всё. Остановка. Бюрократический запор. Не управился.

Он тяжело поднялся и натянул брюки. Ноги не сгибались. Сделал шаг — колени хрустнули— как сухой лист, в котором ещё осталась осень. Второй — ступни не чувствовали пола. Схватился за косяк.

Перед умывальником остановился, посмотрел в зеркало. Оттуда смотрел неудачник. Усталый старик с обвисшими щеками. Он понял: с кресла уже не встанет. Не потому что не может. Потому что не хочет. Сиденье — удобное. Бумага тёплая. Ложь родная. Посмотрел на свои пальцы. Они не дрожали.

Плеснул в лицо холодной водой. Вода попала на очки. Мир поплыл.

— Нельзя, — прошептал он в мокрое стекло своему отражению. — Нельзя всю жизнь тратить на эти попочасы. Снял очки, протёр их рукавом. Мир стал чётким и жестоким. — Надо получать другие. Не бумажные. Живые.

Вышел из туалета. В коридоре было тихо, но за мутным окном уже начиналось.

В марте 2000-го грачи вернулись, как и обещали календари, но асфальт всё ещё держал наледь.

Крики грачей пробивались сквозь двойные рамы. Они требовали полноценной весны, а он только что пытался заставить себя жить легко и свободно, но не смог.

***

Вечером — планерка по грачам. Старушка Клюшкина звонила и жаловалась на загаженные тополя.

— Мы Чистоплюйск, а не Грязноплюйск, — открыл Попович. — Чистота начинается с отчётов. Если написано «чисто» — значит, чисто. Даже если грязь.

Все закивали.

Кузнецов сказал: «Алексей Никитич, вы сидите криво».

Попович съехал на левый бок кресла. Попытался выпрямиться — не смог. Встал — пошёл ровно. Сел — снова криво. Уже на правый бок.

За окном грач каркнул и улетел.

Попович вздохнул, оглядел притихших чиновников.

— Знаете, в чем разница между нашим совещанием и похоронами? На похоронах хотя бы покойник есть. А у нас — одни присутствующие.

За столом засмеялись.

Бегемотова зачитала решение в протокол: «Проведено орнитологическое мероприятие. Благодаря слаженной работе властей грачи прилетели, весну принесли. Претензий у грачей нет».

Попович подписал, глянул в окно — грачи орали, как резаные. Грета положила бумагу в папку. Все вышли на цыпочках.

Он встал и забежал в туалет. Стоял над писсуаром, смотрел на струйку. «Время утекает, — подумал он. — А я стою и считаю капли».

Подошёл к умывальнику. Глянул в зеркало. Отражение стояло ровно. Он выпрямился — отражение съехало. Он зажмурился и долго стоял, не открывая.

Потом открыл глаза, тряхнул головой и вышел.

***

На следующий день в 9:15 в управе раздался женский плач. Это была молодая уборщица из архива. Её только что уволила Бегемотова за то, что она выбросила ветхий архивный акт, который должен был храниться вечно.

Попович вышел в коридор, посмотрел на плачущую девушку, потом на строгую тётю Зину и поднёс указательный палец к губам: «Граждане, тише — соблюдайте регламент. Идёт заседание». Вернулся в зал.

Низкорослый чернобородый бизнесмен Армен в красном пиджаке с пуговицами под золото не прерывался: «Инвесторы в Чистоплюйск идти не хотят, а цены на стройку выросли, пришлось влезть в долги, поэтому и задержал уплату налогов».

— Ты, Армен, как ёлка, — скривился Попович. — Раз в год украшаешь город, а потом исчезаешь. Платишь налоги, когда хочешь, но никогда — вовремя.

— Зачем Вы, Алексей Никитич, меня опять обижаете? Поступит оплата на следующей неделе. Рассчитаюсь с казной, а потом и новогодние украшения куплю, которые просите.

— Мы не просим, мы предлагаем. Так, что отказаться нельзя. Тогда уже и ёлку из лесу привези, на площади посадим. А то каждый раз новую — накладно.

— Спасибо за Вашу доброту. Не забуду.

— Не паясничай, Армен. Присаживайся, пока не посадили. Что у нас дальше по повестке? Берлага, доложи о предварительных итогах года.

Ветер открыл окно. Бумаги зашелестели и разлетелись по кабинету.

Грета встала и закрыла окно за спиной. Кащенко, Бегемотова и Лысенко собрали бумаги и положили на стол.

Степан Степаныч медленно вышел к трибуне и стал бубнить по всем статьям доходов и расходов бюджета. Через пять минут Иванюк тихонько засопел.

Когда остальные присутствующие начали дремать, в зале раздался звонкий «чпок!». Это Попович открыл баночку «Неженки». Зачерпнул ложечкой яблочное пюре, закатил глаза, облизал крышечку. Стеклотару спрятал в ящик — жене для рассады.

«Вот это — благодать. А не совещание. Жалко только, что бюджет всё равно дефицитный».

Кащенко встала и огласила резолюцию «С целью повышения благосостояния Чистоплюйска сочетать поддержку предпринимательства с государственным прессингом. Объявить благодарность Тугарину А.П. за усилия по привлечению инвестиций. Проверить городские ларьки на предмет законодательства». Все разошлись.

***

Через полчаса вошла Лидочка с чаем. Сообщила: в связи с участием в других заседаниях заседание по благоустройству набережной отменяется.

Неожиданно график показал +42 часа.

Попович проверил и засмеялся: «Что ты творишь: этих часов не было!».

Он сунул в щель пустой лист. Прибор выплюнул обратно. На листе стояла дата отменённого заседания и время: 12:00–13:00.

Попович сел. Посмотрел на прибор. Тот не двигался.

— Ты их посчитал? — спросил он.

Красная линия дёрнулась, будто спросонья, и замерла.

Попович вдруг понял: прибору всё равно, состоялось заседание или нет. Если написано — значит, сделано. Если было — значит, будет всегда.

Он засмеялся: «Ага, тебе всё равно!»

Подошёл и в микрофон приказал: «Выдай письменное пояснение за минувший квартал». Получил заполненный лист: «Проведено 32 совещания, заслушано 67 докладов, наложено 153 резолюции. Общее количество попочасов — 2 346. Создан фундамент для дальнейшей работы».

Он протянул бумагу, Лидочка зашла в кабинет: «Да, сейчас факс отправлю в Москву.

Он пил чай и думал: «Как хорошо устроена жизнь. Если ты умеешь правильно сидеть, она сама тебя прокормит. Пусть увидят, что работа кипит. Пусть завидуют: всегда всё гладко». Откинулся на спинку. Посмотрел в окно. За окном — ночь. Фонарь.

***

Попович опустил голову на руки. И вдруг сквозь тиканье ходиков в ушах услышал голос бабы Фёклы из детства. Ему десять лет. Он лежит на печи, а она шепчет сказку...

«Алёша и Змеёша

Жил-был малыш Алёша. Ровно в шесть утра у него звенел будильник. Алёша вставал, пил чай и шёл чинить мост.

Мост висел над глубокой рекой. Доски в нём были из минут, перила — из часов, а канаты сплетены из дней.

Под мостом жил Змеёша. Красный, чешуйчатый, с глазами как золотые монеты.

Перед рассветом он вылезал и перегрызал перила. Доска падала. Алёша по утрам вставлял новую.

— Ты зачем ломаешь? — спрашивал Алёша.

— А ты зачем чинишь? — шипел Змеёша.

— Чтобы люди ходили.

— А мне плевать.

И так каждый день. Время шло. Мост скрипел.

Однажды Змеёша не стал кусать перила. Он залез на середину моста, свернулся клубком и заснул. Река под мостом остановилась. Вода превратилась в стекло. Люди в посёлке замерли. Кто с ложкой, кто с топором, кто с улыбкой — все застыли, как на старой фотографии.

Алёша проснулся в шесть. Будильник не звенел. Чайник не кипел.

Он выбежал на мост.

— Вставай!

— Не хочу, — зевнул Змеёша. — Тихо.

— Река стоит!

— А мне нравится.

Алёша схватил топор. Хотел ударить. И замер.

Понял: если ударит — время так и застынет. Навсегда.

Он сел рядом. Свесил ноги над пустотой.

— Ты чего сел? — удивился Змеёша.

— Думаю.

— Ты не умеешь думать. Ты умеешь чинить.

— А ты умеешь ломать. Но без меня река высохнет.

— А без меня станет болотом, — сказал Змеёша.

Помолчали. Ветер не дул. Тишина давила на уши.

— Давай враждовать по-другому, — сказал Алёша и достал из кармана мел. Начертил на мосту линию.

— Это твоя сторона. Это моя.

— А посередине?

— Посередине река.

Змеёша посмотрел вниз. Река стояла внизу серая и грустная.

— Она без нас скучает, — сказал он.

Тогда Алёша легонько пнул перила. Змеёша укусил доску. Река взбрыкнула.

Алёша вырвал гвоздь. Змеёша толкнул столб. Река пошла. Сначала тихо. Потом быстрее. Зажурчала. Вода подхватила обломки, понесла, завертела.

— Ещё! — крикнул Змеёша.

— Держи! — крикнул Алёша.

Они разломали половину моста. Доски полетели в воду. Время сорвалось с места, закружилось, запенилось, засверкало на солнце.

Люди в посёлке вздохнули. Ложки зазвенели. Топоры застучали. День продолжился.

Алёша и Змеёша сидели на обломках над бурлящей водой.

— Завтра починим, — сказал Алёша.

— А послезавтра сломаем? — спросил Змеёша.

— А послезавтра сломаем.

Змеёша свернулся клубком. Положил тяжёлую голову на Алёшино плечо.

— Ты всё равно мой враг.

— А ты мой, — сказал Алёша.

Утром Алёша проснулся по звонку будильника. Чайник закипел.

Он вышел на крыльцо. Змеёша уже возился под мостом. Грыз новые перила.