ПОПОЧАСЫ

Путь до управы занимал пятнадцать минут. Всё это время начальник листал газету «Труд».

Там журналюги сочиняли, что в Железносвинске учителям выдали зарплату гробами — местная фабрика расплатилась с бюджетниками. Гробы потом продавали на базаре по полцены. Кто брал себе про запас, кто — почившей соседке на похороны, кто — живому соседу в подарок. Учителя плевались, но брали: лучше гроб, чем ничего.

В другом районе директор завода повесился после того, как полгода не выплачивал работникам зарплату. В Москве взорвали дом, в Чечне взяли Грозный, а премьер-министр обещал мочить террористов в сортире. Попович газетам не верил, но читал. И завидовал — у них хоть что-то происходит. К тому же надо знать, о чём люди врут.

Автомобиль скользил по разбитой дороге. Попович смотрел в окно. Мимо плыли серые пятиэтажки. Чёрные сугробы под угольной пылью. Белый дым валил из труб. Сплетницы в очереди у магазина «Прогресс» переминались с ноги на ногу и говорили о том, что в 2000 году наступит компьютерный конец света. Ельцин опять лёг в больницу, а без него, глядишь, и свету конец. Попович потёр ухо: апокалипсис переносили с завидным постоянством, как совещание на пятницу.

— Гляньте, Алексей Никитич, — дядя Коля кивнул на управу. — Ангелы-то совсем облезли. Красота!

Попович посмотрел на фасад: когда-то лепнина сияла, теперь — одни провалы. Как и везде.

***

Здание управы примостилось за памятником — трёхэтажный особняк купеческой постройки. Во дворе сушилось бельё из прачечной. Крыша текла в четырёх местах, поэтому в кабинетах наверху круглый год стояли тазы: зимой в них собирали талую воду, летом — дождевую.

На фасаде, под карнизом, висел городской герб: чёрный змей, кусающий себя за хвост. Внутри живого кольца — циферблат с белыми римскими цифрами. Утвердил герб ещё мэр Гарин. «Змей — это время, которое жрёт само себя, — объяснял он. — А римские цифры — чтобы никто не знал, который час». С тех пор в Чистоплюйске все отчёты сдавались точно в полдень. К концу девяностых змей добрался до XII и застрял. Часы на гербе показывали полночь, но мэрия продолжала работать. Потому что настоящего времени в городе уже не было.

***

Попович вошёл в кабинет. Над его столом висел портрет. Борис Николаевич смотрел, будто спрашивал: «Ну что, понимаешь?» Попович вздрагивал, когда ловил этот взгляд.

Но первый президент устал и ушёл. В начале января уборщица тётя Зина портрет сняла.

— Чего ему тут пылиться? — буркнула она. — Теперь новый год, новое счастье.

На обоях осталось только светлое пятно.

— Нет! Надо обратно повесить! — возразил хозяин кабинета. — И уважение проявить, и место пока вакантно.

***

Над столом для заседаний висел подарок коллег на тридцатилетие — хронометр. Издалека — как парная деталь тела, на которой сидят. Одинаковая для обоих полов. В народе она обозначала «конец света».

Создатель клялся, что это чертеж мира.

Два бежевых полушария рядом — Запад и Восток.

Слева, где Америка, мирно тикал белый циферблат с римскими цифрами по кругу. Справа, где Россия, гордо пульсировал красный график с двумя осями: часы и рубли.

Тот самый мужичок в фиолетовом плаще по прозвищу Левша смастерил этот прибор. После закрытия оборонного завода он перебивался поделками да ремонтом на дому.

При вручении подарка Левша откашлялся, вытер руки о плащ и заявил: «Это вам, Алексей Никитич, чтобы Вы время не теряли. Время сильнее, чем деньги. Хронометр, конечно, но не только время, а и деньги считает. Так что считайте — ещё и рублеметр. Глядите: стрелка на одной оси часы считает, на другой — рубли».

— Вот в эту щель, как я понял, — пояснил, тяжело дыша, главный бухгалтер Степан Степанович Берлага, — и надо опускать протоколы. Прибор ведёт учёт работы. График ползёт вверх. Скажите задание в микрофон сбоку, и он выдаст отчёт за любой период, в том числе, в сравнении, по темам и по количеству — всё, что Вам, Алексей Никитич, угодно!

Берлага был толстым и лысым. Лоб сиял, как стеклянный кролик с его стола.

— Это очень удобно, — присоединился главный специалист по занятости Иванюк, на галстуке которого был напечатан герб СССР, — Ваша система попочасов станет графиком.

Заведующая отделом кадров Бегемотова в розовой кофточке дотронулась до прибора и отдёрнула пальчик: «Тёплый. Это он так всегда или только когда работает?»

Левша усмехнулся: «Когда работает — горячий. Это он так дышит».

— Спасибо, — откашлялся Попович, — Назову эту штуку тоже ПОПОЧАСАМИ. Что-то урчит. Как двигатель, которому не дают топлива. Я, если честно, побаиваюсь техники.

— Потом привыкнете, — вступила Бегемотова, — Вот у меня поясница болит: пока ноет, я жива. Замолчит — значит, померла.

— А тут не бомба с часовым механизмом, — поинтересовался санитарный врач.

— Ты уже не на войне, Кузнецов, — положила ему руку на плечо психиатрша Кащенко в очках с двойными стёклами.

— Только не обижайте его, — добавил Левша, уже стоя в дверях вместе с белым пуделем. — Кормите бумагой, и только заполненной. И заполненной правильно. Хронометр обманывать не надо. Запомните три правила:

Взвесит не дело, а бумагу. Чистый лист выплюнет.

Если ложь в цифрах — обожжёт.

В процесс поверишь — накормит. Всё!

Попович посмотрел на прибор. Спросил тихо:

— А если перекормлю?

Левша усмехнулся.

— Тогда сожрёт вас.

Дверь захлопнулась.

— Интересное устройство, — покачал головой Попович.

Коллеги подтянулись к столу.

Разлили советское шампанское и чокнулись с Поповичем гранёными стаканами. Выпили молча и разошлись по кабинетам.

— Коллектив образцовый, потому что практически непьющий, — подумал он.

Появилась секретарша Лидочка с подносом и вынесла стаканы. Попович сказал «спасибо». Она не обернулась.

Воздух в кабинете стоял, как вода в ванне. Алексей Никитич сел, график вспыхнул и загудел. Попович подскочил, словно его током ударило. Показалось, что в кабинете кто-то есть. Никого. Только пыль танцевала в луче света. Но пальцы покалывало. На правой руке, на подушечках появились красные точки. Жгло, как от сигареты. Будто пересчитали, как мелочь в ладони шулера. Будто клеймо поставили, как скотине на ярмарке.

Попович подошёл к прибору и развёл руки в стороны, похлопал в ладоши.

Сунул в щель чистый лист — хронометр выплюнул скомканным. Попович сунул заполненный протокол — прибор проглотил, заурчал.

— Хорошая машина, — подумал Попович. — Жрёт бумагу, не гадит. Лучше некоторых сотрудников.

В коридоре заскулил пудель. Левша заглянул в кабинет, посмотрел на хронометр, потом на Поповича.

— Слышите? Прибор чует, когда обманывают. Я его специально научил. Если скулит — значит, бумажка в щель пошла пустая. Прибор живёт ровно столько, сколько в него верят. Перестанут верить — умрёт. Он запоминает всё, чему его научили. Но если кормить его долго — он начинает сам придумывать меню. Как ребёнок, которому не объяснили, где ложь, а где игра.

Левша вышел. Пудель трижды тявкнул.

Попович вышел в коридор и огляделся. Ни Левши, никого не было.

Пудель сидел у двери туалета и не моргал, только дышал часто-часто. Смотрел прямо на человека. Будто говорил: «Я тоже на цепи. Только моя цепь короче».

— Ну что, Артемон, зачем звал? Я думал, ты меня забыл. А я тебя всё время вспоминаю.

Попович присел. Колени хрустнули, словно сухие ветки. Пудель ткнулся холодным носом в ладонь. Пахло мокрой шерстью и пылью.

— Прости, что тебя отдал чужому человеку. Людмила сказала: «Тебе же некогда. Выбирай — он или я!» А я выбрал кресло начальника.

Почесал за ухом вставшего на задние лапы пуделя и обнял его.

— Ах, ты мой единственный преданный друг! Ну что, теперь, куда ты, туда и я?

Левша вышел из туалета, застёгивая ширинку.

Артемон глянул на Поповича и побежал к хозяину.

Попович вернулся в кабинет и погладил график. Тот был тёплый.

— Теперь я в ресурсе, — подумал он, — А что ещё нужно для счастья?

***

В десять часов собиралась комиссия по этике.

Чиновники уселись за стол заседаний под хронометром.

Представители общественности разместились на стульях у выхода. Они имели право высказаться, но никогда им не пользовались.

Секретарша Лидочка заранее принесла проект плаката: старушка с клюшкой, юноша в наушниках, подпись крупными буквами «Уступи место — не будь свиньёй!»

Попович кивнул. Оглядел комиссию. Вообразил свиньями. Криво усмехнулся.

Бегемотова ткнула ногтем: «Какое неуважение к ветеранам!»

Иванюк подскочил: «Это намёк на западную культуру!»

Попович встал: «Успокойтесь. Клюшку надо убрать. Лидочка, сотри!»

Лидочка стерла. Старушка осталась с протянутой рукой.

Лысенко закрыла лицо руками: «Это же теперь моя бабушка!»

Экологиня Грета уронила графин, подняла и застегнула на молнию свою спортивную курточку.

Вода разлилась по протоколу. Агрономка Лысенко поправила ватник.

Попович жевал сушку. Когда все выдохлись, сказал: «Голосуем».

Все подняли руки.

Проснулся Кузнецов: «За что голосуем?»

Психиатрша закрыла ему рот ладонью: «Тихо! Диагноз ещё не ставлю».

— Совещание кончается не тогда, когда решили. А тогда, когда устали сидеть, — сказал Кузнецов и вышел.

Лампочка мигнула и погасла. Ветер плевался дождём в окно.

***

Алексей Никитич поднялся, потянулся и на цыпочках подошёл к окну.

В центре Чистоплюйска, на площади Ленина, стоял памятник. Хромой Савелий и однорукий Захар использовали постамент как стол. В народе памятник звали «На троих», хотя в бронзе застыли только двое — Маркс и Энгельс. Мужики в кожаных куртках чокнулись стаканами, и Савелий, видимо, сказал Захару: «Ленин всегда с нами, просто за добавкой отошёл».

Из пустых глазниц основоположников на них взирали вороны.

— Снайпер! — гневно выкрикнул Захар, соскребая с шеврона белую метку. — Целиться учили, ах ты, тварь пернатая!

— Мы воевали, они гадят, — вздохнул Савелий. — Разница только в калибре.

Ворона предъявила тыл, беззастенчиво, как бюрократ.

Захар запустил вверх камушком, но мимо. Ворона упорхнула, издевательски каркая.

— Ничья. Временная, — Савелий допил стакан, поставил на постамент. — У каждого своя война. У нас — с тем, что было. У них — с тем, чего нет.

***

В 12:15 Лидочка уселась за свой стол в приёмной — пожевать жвачку и полистать американский журнал, который назывался «Магазин». На развороте — чернокожий американец на белом «Мерседесе» с миллионом долларов в дипломате.

Лидочка мечтала выйти замуж за иностранца. Повесила над столом карту США и выписывала из журнала места, где такие водятся. Красным фломастером обвела Нью-Йорк. Подписала: «Здесь живут красавчики». Рядом на карте России написала: «А здесь — мы». И зачеркнула. Потом стёрла. Потом написала снова: «Здесь тоже люди. Но у них нет жвачки без сахара».

Из дальнего зарубежья в её жизни пока был только «Орбит» без сахара. Но Лидочка свято верила: если представить, то сбудется. Жвачка без сахара — первый шаг к американцу без жира. И каждый раз, когда начальник начинал говорить, она закрывала глаза и видела не его, а высокорослого атлета из страны, где все носят «Найк». Это помогало не заснуть на совещаниях.

***

В тринадцать часов Лидочка со словами «кушать подано» вошла в кабинет начальника с полным подносом.

Попович перекладывал бумаги из одной папки в другую, потом обратно, потом из одной в три, из трёх в одну.

— Алексей Никитич, что вы делаете?

— Оптимизирую документооборот, — не поднимая головы, ответил он. — Ускоряю. Ну ещё, ещё, ещё! Стоп!

Он устало откинулся в кресло и выдохнул.

Лидочка подставила перед ним компот, пюре с котлетой, солёный помидор, борщ.

Попович съел всё именно в такой последовательности, утёр салфеткой рот, подошёл к дивану и упал на него ниц. Лидочка всё это время не сводила с Алексея Никитича глаз, затем бесшумно собрала посуду и шмыгнула за дверь.

***

Перед тем, как выйти из управы, Левша успевал пообщаться со всем сотрудниками. У дверей он встретил тётю Зину.

Левша кивнул на стеклянную дверь. За ней Савелий с Захаром выпивали на постаменте.

— Здорово, Зина! Я смотрю, эти борцы за трезвость никак не успокоятся.

— А что им ещё делать, — ответила тётя Зина, выжимая тряпку.

— Я сюда шёл — видел, как они кошку, которая гадила на клумбу, отматерили. А потом за ней погнались. Ну, коты!

— Охотники! Основной мужской инстинкт. Догнали хотя бы?

— Повезло кошке — скользко, снаружи никто не убирает. Попадали пьяненькие.

Тётя Зина вздохнула, махнула шваброй — та со свистом рассекла воздух и врезалась в дверной косяк. Левша сделал шаг назад.

— Задрали эти ветераны. Всем жить мешают.

— А ты им жить не мешай, — буркнула Зина и пошла драить ступени. Швабра заскребла по бетону, как по нервам.

Левша натянул кепку поглубже и вышел.

***

Студент-заочник Мишка Пончик утром включал компьютер «Пентиум-100» и открывал свою тайную базу — реестр. Он вносил туда каждое имя, каждую цифру из протоколов, которые перебирал в архиве. Шашечная комбинация отражалась на экране, но Мишка изучал столбцы таблицы. Он знал, сколько кто сидел, кто сколько получал, у кого какие долги. Начальство требовало отчётов. Попович писал «342 дела». Откуда цифры — никто не знал, кроме Мишки.

Он собирал досье на самых важных персон Чистоплюйска. Рядом с фотографией рисовал какой-нибудь знак. На Деле №1 – часы с башни управы. Попович А.Н. Конечно, вот он Супермен и пример для подражания.

Дядя Стёпа обеспечил минимальный доход архивариуса и выживание в городе. Но Мишка всегда хотел большего. Чего, пока ещё до конца не понимал. Поэтому изучал жизнь замечательного человека на своём месте. Копии документов дополнял листами со своими выводами.

А ещё Мишка вёл тетрадку, где расписывал планы. В графе «цель № 2»: «диплом режиссёра». В графе «итог»: «Пока не доучился». В графе «цель № 1» ничего не написано.

Он откинулся на стуле и вспомнил, как переехал в Чистоплюйск.

— Смотри в оба глаза, племянник, — Берлага положил ключи от архива на стол. — Теперь ты у меня вместо сына. И слушай в оба уха.

— Дядь Степан, я уже понял.

— Понял он. — Берлага крякнул. — Ты похороны отца помнишь?

Мишка кивнул.

— Помню. Мать выла в бане, где отец повесился. Колхоз обанкротился. Она собрала чемодан и сказала: «Я в Москву, нянечкой. Ты у дяди побудешь».

— А она не нянечкой была. — Берлага скрестил руки на пузе.

— Я знаю: проституткой.

— Через год нашли. В съёмной квартире. Я тебе тогда не сказал. Маленький был. Ты сказал, что знаешь. Но ты не знал. Это сейчас догадался.

У Мишки дёрнулся нос. Он спрятал протоколы и потрогал нос.

— А нос у тебя чего?

— Нормальный.

— Был нормальный, — Берлага усмехнулся. — А теперь вон какой. Растёт, когда врёшь, что ли?

— Я уже вырос и теперь большой, дядь Степан.

— Большой, — Берлага усмехнулся. — Большие жрут, пока их не сожрут те, кто побольше. Ты пока сам не выбрал, за кого сядешь.

Мишка поправил на голове полосатую шапку с помпоном — ту, что мать связала семь лет назад.

Берлага посмотрел на него долго, потом кивнул.

— Угу. Вот тебе первое задание.

Дядя достал из потёртого чемодана и сунул племяннику большущую пачку старых протоколов.

— Это всё пересмотри. Кто, когда, сколько сидел. Мне для отчёта.

— А Вы чего сами?

— А я сверху посмотрю. Ты — глаза. Я — голова. Запомни: кто в архиве роется, тот и хозяин положения. Потому что знает, где скелеты. И где деньги.

Мишка накрыл ключи рукой и сжал их.

— Мимо ни одна бумажка не пройдёт.

— А у тебя на цепочке, Мишка, крестик?

Пончик расстегнул ворот. Золотой ключик на впалой груди.

— Это американская флешка, дядь Степан. От мамы. Сказала: «Откроет любую дверь».

Берлага усмехнулся: «Наивный пацан! Ты думаешь, информация – королева вселенной? Нет, только деньги!»

— Я слышал по телевизору, что информация без страха — просто бумага.

— Точно так!

— А что это у Вас за кролик на столе? Стеклянный?

— Талисман, — сказал Берлага. — Прозрачный, как вся моя бухгалтерия.

— То-то у Вас досье, то есть личное дело, такое тоненькое.

— Я свято чту законы Российской Федерации.

— Вот смотрю я на Вас, дядь Степан, и думаю. Вы не бедный человек, а говорили, что все вокруг разорялись. Даже те, кто умел считать лучше Вас. А почему Вы в бизнес не пойдёте?

— Не дай Бог в России заниматься бизнесом. Я просто хорошо считаю. Раньше считал, сколько заработать. Теперь считаю, сколько не потерять. А попочасы — это вообще святое. Их не украдёшь.

— А что это такое?

***

Отчёты Лидочка переплетала в кожаные папки с золотым тиснением, а Попович ставил на полки — ровными рядами, как полковник. Глядит на корешки — и на душе тепло, как от выпитого чая. Раз в квартал папки забирала тётя Зина и относила в архив. Там Мишка Пончик, как помощник архивариуса, должен был оберегать их от пожара и затопления, а также выдавать по запросам. И вести учёт: кто, когда и сколько сидел.

Но вся работа по оцифровке, за которую Попович получал благодарности, а Мишка — оклад, в итоге сводилась к тому, чтобы бумага из кабинета начальника переместилась в сырой подвал.

Попович ошибся в отчёте. Написал «2349» вместо «2346». Три лишних часа.

Потянулся за корректором. Зазвонил телефон. Ошиблись номером. Трубку бросил. На бумаге осталось «2346». Идеально. Он потёр висок. Зажмурился. Поморгал.

На правом полушарии красная кривая пошла вверх.

Попович подошёл. Провёл пальцем по стеклу. Холодное. Прибор висел смирно.

— Ты моё время жрёшь, — сказал он.

График пополз назад. 2345… 2340… 2000.

Попович посмотрел на свои руки. Сквозь пальцы просвечивал график. Он сжал кулак — красная линия сжалась вместе с ним. Взял чистый лист. Написал: «Работа есть». Сунул в щель.

Прибор выплюнул: «Принято».

Попович кивнул. Теперь он знал, чем кормить.

Вошла Лидочка с подносом. Компот. Сушки. Поставила на стол, сказала «Кушать подано» и вышла.

На кресле сидела кожаная папка с золотом: «А.Н. Попович».

***

В обед в магазин «Прогресс» зашли пошатывающиеся Савелий и Захар. Савелий — впереди, Захар — за ним.

— Давай это, — скривился Савелий.

Надежда Последняя подняла голову.

— Чего давай? Я вам не эта!

— Давай чего есть. Бабло. Рубли или доллары.

— Нет ничего. Все несут бумажки с попочасами, а я их не беру.

— Так не бывает.

Савелий перегнулся через прилавок. Надежда ударила его пачкой гречки. Пачка лопнула. Крупа посыпалась — на пол, на плечи, за шиворот.

— Попала, — сказал Савелий, отряхиваясь.

— Ещё хочешь?

— Хочу.

— Только ты промахнулась.

Она схватила пустую бутылку, разбила о прилавок. Стекло блеснуло. Полоснула по руке. Кровь брызнула на прилавок, на гречку, на её фартук.

Савелий посмотрел на порез. Кровь капала на пол.

— Зря, — поморщился.

Захар зашёл сбоку. Схватил её за горло одной рукой. Пальцы вжались в кожу. Она хрипела, била его по руке — он не отпускал. Не душил. Просто держал.

— Пусти, ирод! — закричала Надежда. — Пусти!

Захар отпустил. Она осела на табурет, схватилась за горло, задышала. Смотрела на них мокрыми глазами.

— Забирайте, — прохрипела. — Всё забирайте. Только проваливайте, черти.

Савелий вытер кровь о штанину. Снял с витрины тёмно-зелёные очки. Протёр о рукав. Посмотрел на свет.

— Это зачем? — спросил Захар.

— Хоть что-то.

Сунул другу в карман. Вышли. Дверь хлопнула.

Надежда осталась одна. На прилавке — брызги крови. На полу — гречка, осколки, грязные следы от сапог. Посидела. Потом захныкала и заревела.

***

Утром Попович очнулся в кресле, мокрый, как мышонок. Руки на месте. Ноги на месте. Посмотрел на прибор — он там же. Сел и расстегнул воротник, тяжело дыша.

— Приснилось, — пробормотал он, — Это я забуду.

Запел про трусы и часы. Про то, что время не вода и не вернётся никогда.

Попытался встать. Кресло не отпустило. Он рванулся — пальцы побелели на подлокотниках. Закрыл глаза, сосчитал до трёх, вскочил. Выбежал в коридор. Через минуту вернулся. Сел обратно. Потому что забыл, зачем выбегал.

Тётя Зина нашла в тазу с дождевой водой мокрый протокол заседания по клумбам. Отжала и подала.

— Алексей Никитич, доброе утро! Бумажка ваша. В тазу плавала.

Она поправила у него воротник. Попович не заметил. Тётя Зина вздохнула и вышла. Он взял протокол, перевернул. Его резолюция была выведена тем же корявым почерком, каким Левша писал жалобу.

— Не моя, — сказал он и выбросил в мусорное ведро. Но ручка вырвалась из руки и начала выводить цифры чуть быстрее, чем он успевал думать.

Попович моргнул. Когда открыл глаза, ручка лежала на столе, а отчёты уже лежали идеальной стопкой. Он потрогал край — бумага была тёплой.

Тётя Зина шваброй задела график. Тот качнулся.

Она отшатнулась, перекрестилась: «Ишь ты, шевелится, окаянный».

Попович отмахнулся: «У тебя давление скакнуло». Но сам покосился на стену. Хронометр висел смирно, только кривая поднималась, хотя новых протоколов не поступало.

***

— А ты мужа не искала? — Лидочка жевала жвачку.

Тётя Зина выпрямилась, опираясь на швабру.

— И не думала. Сына Лёшку ремнём лупил. Потом один человек сказал: «Зина, он слишком много знал. Не ищи».

— И ты поверила?

— А у меня выбор был? — Тётя Зина принялась тереть пол. — Я с тех пор веду свою бухгалтерию. Считаю шаги и запоминаю, кто когда сколько часов в кабинетах провёл.

— Зачем?

— Так спокойнее. Знаешь больше — легче обходить углы.

Лидочка перестала жевать.

— Страшно с тобой, тёть Зин.

— Страшно не должно быть. Внимательно. Я не просто полы мою. Я чужие дни стираю. Память не стирается. Она под плинтус уходит.

***

Алексей Никитич поднялся. Глядя в заснеженное окно, вспомнил молодость. Тогда он пришёл в горком коммунистической партии с горящими глазами и папкой предложений по улучшению городского хозяйства. Второй секретарь горкома Гарин прочитал, крякнул и сморщился: «Сынок, главное — сиди ровно. Инициатива наказуема исполнением. Исполнение — новыми инициативами. Ясно?» Попович пожал плечами и вышел.

А Гарин вспомнил, как спал на планёрке. Ему снился съезд КПСС, но почему-то пустой зал и окна, заколоченные досками. Он крикнул: «Где правда?» Из-под досок выполз сквозняк и прошептал: «Правда там, где её нет. Окна закроешь — правда кончится». Гарин проснулся, велел законопатить окна в горкоме на зиму и с тех пор требовал от подчинённых только одного: чтобы отчёты не сквозили.

***

Четверть века назад утром Попович вышел из дома в очках с тёмными стёклами.

— Свет режет, — сказал жене.

Она молча мыла посуду. Не повернулась.

***

Воздух в кабинете начальника управления информации застоялся ещё со времён Брежнева.

На подоконнике кактусы выстроились по ранжиру: самый высокий от губернатора, самый кривой от мэра, засохший от зама, которого посадили. На ковре чернильное пятно не выводилось. Попович не застилал, пусть видят, что работа идёт.

Попович иногда гладил их по колючкам. «Терпеливые, — шептал. — Ждать умеют».