Дети воздуха и боли

Бэйланд Анастасия

Дети воздуха и боли

© Бэйланд А., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

© Dropoo83. Adelart / Shutterstock.com / FOTODOM Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

Иллюстрация на обложке Ellen

Словарик

Кланы

Шэньшоу – магические существа, в целом имеют человеческий облик, но обладают некоторыми «животными» чертами, такими как крылья, рога, хвосты и т. п. Делятся на пять кланов.

Фэнхуаны – клан охотников, живущий в лесах. Имеют птичьи крылья. Прототипом является китайский феникс, который символизирует красоту, гармонию, добродетель и благородство.

Инлуны – клан, главенствующий над остальными. Император страны – представитель инлунов. Имеют чешуйчато-кожистые крылья и небольшие рога. Прототипом является китайский крылатый дракон, который умеет повелевать дождями и позиционируется как хранитель небес, символ гармонии между людьми и природой.

Сечжи – клан, специализирующийся на изготовлении оружия и осуществлении правосудия. Имеют длинный рог, покрытый узорами. Прототипом является однорогое мифическое животное с телом быка или козы, которое считается символом справедливости.

Шэцзины – клан целителей и заклинателей. Обликом близки к нагам: имеют человеческое тело и змеиный хвост. Прототипом является змея-оборотень, дух, способный поглощать человеческую силу и менять облик.

Пэнхоу – клан ученых и летописцев. Имеют собачьи уши. Прототипом является дух камфорного дерева, существо с чертами человека и бесхвостой собаки.

Действующие лица

Цинъюй (значение имени: «легкое перо»)– избранная от клана фэнхуанов. Актриса: Ван Хуа (значение имени: «пылающий цветок»).

Хэнсин (значение имени: «звезда»)– младший соученик Цинъюй, глава клана. Актер: Син Хэн (значение имени: «благосклонный шторм»).

Байцзин (значение имени: «белое безмолвие»)– избранный от клана инлунов. Актер: Лин Ань (значение имени: «холодный покой»).

Байгуан (значение имени: «белое сияние»)– старший брат Байцзина, император. Актер: Лин Синь (значение имени: «холодный рассвет»).

Чжуанцзянь (значение имени: «величественный клинок»)– избранный от клана сечжи. Актер: Су Ин (значение имени: «игра света и тени ранним утром»).

Вэйянь (значение имени: «маленькая красавица»)– избранная от клана шэцзинов. Актриса: Цзинь Чжао (значение имени: «золотой отблеск»).

Шуанъин (значение имени: «заиндевелая тень»)– избранный от клана пэнхоу. Актер: Му Гуан (значение имени: «ласковый полдень»).

Единицы измерения

Мяо – единица измерения времени, равная одной секунде.

Сяоши – единица измерения, равная одному часу.

Шичэнь – единица измерения времени, равная двум часам. На шичэни делили сутки. В тексте упоминаются: маоши, час зайца – 05:00–07:00; чэньши, час дракона – 07:00–09:00; уши, час лошади – 11:00–13:00; юши, час петуха – 17:00–19:00; хайши, час свиньи – 21:00–23:00.

Цунь – мера длины, равная примерно 3,33 см.

Чжан – мера длины, составляющая примерно 3,33 м.

Ли – мера длины, эквивалентная примерно 0,5 км.

Пролог

Когда сверкают серебряные крылья

– Напомните, пожалуйста, а почему все эти бесконечные слои нельзя дорисовать в постпродакшне? Мне ведь приделают крылья, так ведь?

– Ван-сяоцзе[1], если вы будете сниматься в обычной одежде, движения получатся неестественными. Ваш костюм и так был упрощен по сравнению с изначальной версией.

Ответом на спокойное, терпеливое объяснение режиссера становится протяжный отчаянный вздох.

Вообще-то, в своем обычном расположении духа Ван Хуа считает последним делом капризничать на съемочной площадке. В среде кинематографа она слывет максимально «комфортной» актрисой, с которой всегда легко и приятно работать. Ее менеджер, однако, расчетлива и неумолима в выборе подходящих проектов. Команды различных дорам чуть ли не соревнуются за возможность пригласить Ван Хуа хотя бы на второстепенную роль, ведь одно только ее имя и лицо на афише автоматически поднимает успешность проката.

Но сегодня она устала после многочасового перелета, ибо не смогла уснуть в самолете из-за постоянно плачущего ребенка одной из пассажирок. Потом ее облила ноябрьской грязью проезжавшая мимо машина, едва только она выбралась из такси, – новое, только-только купленное пальто придется отдавать в химчистку! А теперь еще и не может разобраться с многочисленными завязками на костюме, хотя обычно предпочитает заниматься одеждой для съемок сама, по минимуму напрягая костюмеров.

Поэтому, что неудивительно, настроение у Ван Хуа отвратительное.

– Если вас это утешит, – слышится сзади мягкий, глубокий голос, – мой костюм еще более многослоен, чем ваш.

Ван Хуа, уже близкая к тому, чтобы попросту разорвать очередные неподдающиеся завязки, – это не составило бы труда, ведь ей для роли как раз сделали весьма острые и длинные накладные ногти, – все-таки с отчаянным смирением отдает их под контроль стаффа и оборачивается.

Каким-то чудесным образом «Серебряным крыльям», сянься-дораме[2] с довольно любопытным сеттингом и интересным сценарием, удалось собрать поистине выдающийся актерский состав. Ван Хуа должна играть главную женскую роль, а вот на главную мужскую пригласили Лин Аня, восходящую звезду исторических дорам, красавца с бледной безупречной кожей, поразительно яркими янтарными миндалевидными глазами – ему даже никакие линзы не нужны! – точеной линией подбородка и высокими изящными скулами.

Именно Лин Ань и приближается сейчас к Ван Хуа медленной, степенной походкой, словно заранее принялся входить в роль. Его волосы уложены в несколько плотных кос и собраны в сложный пучок, а сам он облачен в сине-белое ханьфу с широкими рукавами, едва не касающимися земли. Одежды, украшенные тонкой золотистой вышивкой, выглядят роскошными и тяжелыми – вполне подходит для принца, которого играет Лин Ань.

А еще, похоже, в них и правда больше слоев, чем у Ван Хуа.

– Доброе утро, – произносит она и коротко кланяется, приветствуя его. – Поистине завидую вашей выдержке. Вам ведь постоянно подобные костюмы выбирают, как вы вообще умудряетесь так спокойно их носить?

– Я привык,– с едва заметной улыбкой замечает Лин Ань, повторив поклон.– Ван-цзе[3], насколько я понимаю, не так часто снимается в исторических дорамах?

– Можно даже сказать, почти не снимаюсь. Но с оружием обращаться умею. Пришлось научиться. Уже давно.

– Давно? – уточняет Лин Ань. – Разве съемки единственной дорамы, где вы используете оружие, проходили не в прошлом году?

Ван Хуа улыбается, чуть качнув головой: он не ошибся, но у нее нет настроения отвечать.

Обращение, использованное Лин Анем, слегка удивляет: она обычно всякий раз оказывается самой младшей актрисой на площадке, не считая, разумеется, детей и подростков. К тому же ей отчего-то казалось, что Лин Ань старше ее как минимум на пару лет – датой его рождения и точным возрастом она никогда не интересовалась, а внешне он совершенно не похож на человека, которому меньше двадцати двух.

Оказывается, это так приятно, когда коллега называет тебя «старшей сестрицей»!

Ван Хуа пришлось пропустить неделю «знакомства», устроенную для всех актеров, чтобы они получше узнали друг друга еще до начала съемок и прошли несколько совместных тренингов. Менеджер настояла: стоит согласиться на роль в «Серебряных крыльях», так как дорама выглядит весьма перспективной. Однако пришлось договариваться с продюсером и режиссерами насчет того, чтобы Ван Хуа появилась на площадке непосредственно в день начала съемок, а не раньше.

Так что сегодня она вливалась в команду и знакомилась с персоналом и другими актерами торопливо, где-то между укладкой, макияжем и подбором костюма, пребывая в отвратительном настроении и пытаясь не демонстрировать его слишком сильно. Но все равно увидеть Ван Хуа смогла не всех, потому что в начальных сценах, кроме массовки, в основном задействованы только она и Лин Ань.

Что ж, по крайней мере, с ним у нее пока что намечается достаточно доброжелательное взаимодействие.

– А вы много дорам с моим участием смотрели, Лин-ди[4]? – спрашивает Ван Хуа с легким ехидством, прощупывая почву и наблюдая за реакцией. – Просто я с вашим все посмотрела, как узнала, что мы вместе сниматься будем.

– Прямо-таки все? – выражение лица Лин Аня неуловимо меняется – кажется, у него загораются интересом глаза. Возражений по поводу того, чтобы она называла его именно так, он, похоже, не имеет.

Кажется, со своим персонажем они различаются по характеру.

– По крайней мере, те, что нашла в Сети, – кивает Ван Хуа. – Вы как будто вышли прямиком из древних времен, это потрясающе. Не могу представить вас без парика и в современной одежде.

– Не представляйте. Я и не ношу на съемках парики, только иногда – накладные пряди, – говорит Лин Ань.

Ван Хуа изумляется его заявлению: вся эта красота – еще и своя?! Она непременно должна будет поинтересоваться, какими волшебными средствами по уходу за волосами пользуется Лин Ань, что они при такой длине столь великолепно выглядят. Для нее это довольно насущная проблема: даже знаменитым актрисам приходится бороться с ломкими сухими прядями, которые пока уложишь – успеешь умереть, воскреснуть и умереть повторно. Иногда ей даже немного неловко за то, сколько времени стилистам каждый раз приходится возиться с ее прической.

– А касательно вашего вопроса, – продолжает Лин Ань, – я посмотрел лишь несколько работ, которые заинтересовали меня аннотациями. Но, не буду скрывать, после ознакомления с ними я весьма заинтригован предстоящей совместной работой. Тем более в привычном для меня, но не совсем привычном для вас жанре.

Ван Хуа отчего-то ощущает жар, приливший к щекам. Лин Ань, поразительно спокойный, даже расслабленный, смотрит на нее доброжелательно и заинтересованно, уголки его губ почти незаметно приподняты. Она отчего-то тянется поправить прядь в только что волосок к волоску уложенной прическе и улыбается ему в ответ, забывая, что несколько минут назад была готова порвать на клочки собственный костюм.

Слишком знакомое ощущение.

Знакомое и приятное, но не совсем уместное.

Одна девушка-стафф наконец заканчивает приводить в порядок одежды Ван Хуа, а другая аккуратно поправляет макияж, нанося на лицо немного пудры. Бледная кожа, густо подведенные черным глаза – она играет воительницу, а значит, взгляд должен быть особенно выразительным. Правда, как у воительницы могут быть не стянуты наручами рукава, все еще остается для Ван Хуа загадкой. Но она решила не спорить.

В конце концов, абсолютная точность в деталях – это лишь про очень немногие дорамы. Обычно в угоду красоте и художественному смыслу предпочитают пренебрегать исторической достоверностью, а иногда логикой и здравым смыслом.

Настроение поднимается. Ван Хуа мысленно благодарит Лин Аня за то, что он оказался таким приятным при первом же разговоре и немного вернул ей воодушевление перед съемками. В конце концов, контракт она подписала, едва прочитав первые несколько страниц сценария, так как ее по-настоящему зацепила история. И начала работы над дорамой ждала с нетерпением, хоть ей и пришлось пропустить знакомство с другими актерами из-за загруженного графика.

– Ван-сяоцзе, если вы готовы, давайте приступать к сьемкам первой сцены, – вежливо произносит режиссер, напоминая о своем присутствии.

– Мы сценариста не дождемся? – уточняет Ван Хуа. – Не хотелось бы потом переделывать уже готовые дубли, если ему не понравится.

– Син Хэн сейчас завершает работу над другим своим проектом и присоединится к команде через две недели, – спокойно отзывается режиссер. – Мы согласовали основные моменты в сценарии. Он дал добро начинать без него.

Ван Хуа понимающе кивает. В принципе, обычно съемки происходят вообще без присутствия сценариста, но касательно этой дорамы ее сразу предупредили, что Син Хэн хотел бы контролировать весь процесс от начала и до конца наравне с режиссером и слушаться придется их обоих. Так что главное, чтобы потом, спустя эти самые две недели, в самом деле никаких разногласий не возникло.

Под взглядами Лин Аня и режиссера на несколько мгновений Ван Хуа прикладывает ладони к щекам, зажмуривается и прогоняет перед внутренним взором текст сценария. Рисует картинки, для себя самой создает мини-версию готового фильма, яркую, набросанную широкими размашистыми мазками красок, которые потом должны будут стать более аккуратными и тонкими. Это ритуал, который она проделывает каждый раз перед съемками, чтобы влиться в историю, которая должна развернуться в кадре.

А конкретно этот сценарий знаком ей более чем хорошо.

Итак…

«Несколько тысячелетий назад землю охватило великое бедствие…»

Глава 1

Когда птица опускается на землю

«Несколько тысячелетий назад землю охватило великое бедствие. Его прозвали алым морем: по всему миру из недр земли начала сочиться вода красного цвета. Все, чего она касалась, разрушалось и осыпалось пеплом, а живые существа, стоило хотя бы капле алого моря коснуться их, обращались жуткими монстрами.

Чтобы уберечь от напасти беззащитных людей, пять кланов шэньшоу, что делят между собой угодья расстилающейся под облаками земли, объединили усилия. Они решили вместе создать механизм, способный остановить алое море. Не желая уповать в этом нелегком деле на высшие силы, шэньшоу задумали обрести безграничную мощь. Вернее, украсть ее у самих богов.

Каждый клан отправил на бой с одним из пяти божеств, что властвуют над миром, своего избранного. Ему предстояло забрать пылающее сердце и вложить в собственную грудь. Боги погибли, а избранные обрели невиданную силу, кровь их окрасилась серебром. Они смогли создать священное ядро – вот только для того, чтобы оно заработало, им пришлось напоить его своей кровью и накормить своими жизнями.

Алое море исчезло, уничтоженное светом ядра. Вскоре снизошли знамения, что боги возродились. Они ничего не помнили о своей гибели и были чисты от гнева на тех, кто их погубил. На земле воцарились тихие, спокойные дни.

Но не навсегда.

Спустя четыре века вдруг появились в каждом клане особенные шэньшоу, чья кровь сделалась вдруг серебряной, и были они поразительно похожи на первых избранных. То стало дурным предзнаменованием: не прошло и десяти лет, как ядро погасло, а красная вода опять засочилась из трещин. Заполонили мир монстры, и вновь пришлось божествам пасть от рук героев, а последним – пожертвовать собой. Иначе невозможно было напитать священное ядро и спасти мир от безжалостного алого моря.

Сей цикл стал повторяться, и повторяется до сих пор».

Цинъюй, сидя на толстой ветке векового клена со сложенными крыльями, тихо наблюдает, как ее бывший наставник, уже пожилой, с седыми волосами и глубокими морщинами, рассказывает эту историю совсем юным, еще не до конца оперившимся фэнхуанам, что сидят вокруг него полукругом. Сама она слышала ее уже много раз и знает наизусть. Цинъюй известно даже чуть больше, чем рассказывает наставник.

Ведь она как раз одна из тех, в чьих жилах течет жидкое серебро.

Маленькие фэнхуаны с разноцветными перышками, лет шести-семи, слушают, широко распахнув глаза и даже приоткрыв рты, наивные, чистые и восхищенные, не понимающие до конца самую главную и самую страшную суть легенды. Цинъюй любит птенцов, часто играет с ними, она сама чуть ли не с пеленок воспитала своего шиди[5] Хэнсина, потерявшего мать и отца. Но отложить собственные яйца ей уже не суждено.

Избранные отправляются на смерть. Вся их жизнь – короткий миг перед еще более короткой славой, перед тем последним шагом, который они, переполненные божественной мощью, сделают к священному ядру. И растворятся в нем.

Так положено, чтобы мир продолжал существовать.

И Цинъюй рада, что эта участь досталась ей, а не, к примеру, ее шиди.

Серебряной кровь становится не сразу. Она постепенно начинает менять цвет – как правило, в подростковом возрасте. Считается, что души предыдущих избранных спускаются на землю и благословляют своих последователей. Ничего хорошего, как и сказано в легенде, это не сулит – раз появляются особенные шэньшоу, значит, скоро нужна будет их помощь.

Цинъюй впервые увидела подкрашенные серебристым капли, сочащиеся из пореза на руке, еще десять лет назад, когда ей было шестнадцать. Жизнь превратилась в мучительное ожидание того дня, когда алое море разольется вновь. Цинъюй засыпала каждый вечер с мыслью, что ей удалось отвоевать у судьбы еще немного временного спокойствия.

Очень долго ничего не происходило. Видимо, благословение – или проклятие – снизошло слишком рано, и она не показывала остальным в клане цвет своей крови. Скрывала настолько тщательно, насколько могла, чтоб не волновать преждевременно. Но три года назад решилась, когда до поселения начали доходить слухи, что избранные появились и в других кланах шэньшоу. Плохой знак.

И совсем недавно спокойствие закончилось.

Ужасные вести стремительно охватили мир под облаками верховым пожаром. То тут, то там начали появляться монстры, клан вынужден был усилить патрули и удвоить боевые тренировки юных фэнхуанов – кроме, разумеется, совсем малышей. А вчера вечером Хэнсин, уже целый год как глава клана, со странной смесью восторга и горечи на лице показал Цинъюй письмо, пришедшее из столицы, с синей восковой печатью и аккуратной вязью иероглифов на дорогой белоснежной бумаге.

Глас, созывающий избранных.

Цинъюй чуть двигает крыльями, устраиваясь поудобнее в ветвях, и вдруг небольшое маховое перо плавно планирует на землю. Как же не вовремя оно решило выпасть! К счастью, его не замечает никто из птенцов – зато замечает наставник и бросает быстрый взгляд наверх, не прерывая рассказа. Скорее всего, он уже давно обнаружил присутствие Цинъюй, хоть чернокрылой птице в темных одеждах и довольно легко затеряться на фоне коры в густой красно-оранжевой листве.

Но ее здесь быть не должно. Она пришла только чуть-чуть посмотреть напоследок.

Еще до того, как птенцы расходятся, Цинъюй бесшумно слетает с ветки. И направляется прочь из деревни, чувствуя, как сердце сжало безнадежной, отчаянной горечью, хоть она и готовила себя почти всю ночь к мысли, что придется уйти.

Прощание – даже хуже, чем осознание того, что ее ждет. К своей будущей «миссии» Цинъюй уже привыкла за десять лет. А вот видеть вчера, как взгляды других фэнхуанов наполняются влажным блеском, как они смотрят на нее долго и внимательно, словно хотят запомнить каждую черту, было почти невыносимо. Цинъюй улыбалась говорила, что станет теперь героем, но прекрасно понимала – эти слова никого не успокоят.

Особенно больно было смотреть на слезы в глазах наставника. Он ведь заменил ей отца. Несмотря на почтенный возраст, тело его все еще гибкое и сильное – наставник научил Цинъюй владеть оружием практически в совершенстве, и уже в подростковом возрасте она могла посоревноваться даже с некоторыми самцами своего клана. Вчера, когда наставник пожелал ей удачи, голос его дрогнул, и сердце Цинъюй болезненно сжалось.

Но она продолжила улыбаться. Как всегда.

Еще и Хэнсин… такой дурак. Вырос, вытянулся к своим девятнадцати, стал красивым, статным – а ума не прибавилось, разве что житейской мудрости. Угораздило же его влюбиться без памяти в собственную шицзе[6] – и ведь, похоже, Хэнсин искренне думает, что она не видит!

Но Цинъюй вроде бы птица, а не крот. Она пока еще не ослепла. И не оглохла. Даже если Хэнсин пытается не показывать своей влюбленности, делает он это из рук вон плохо. Вьется вокруг нее хвостиком с тех пор, как в растущем теле кровь начала бить и в голову, и в другие, более интересные места. Изо всех сил пытается быть полезным. Резко теряет способность нормально разговаривать, стоит им остаться только вдвоем.

Может, оно и к лучшему, что они больше не встретятся. Ему стоит найти себе другую, более подходящую самку, не ту, что готова в ближайшее время пожертвовать своей жизнью.

Сейчас раннее утро, еще только начало чэньши, а путь до столицы от земель фэнхуанов не такой уж далекий, всего около шичэня пути. Так что Цинъюй может позволить себе не торопиться. Без нее никто никуда не денется. Она полностью расправляет крылья, планирует над кронами деревьев, отдаваясь власти прохладных воздушных потоков и только иногда делая короткие взмахи, чтобы сохранять направление и высоту.

Полет – самое чудесное, что придумала природа. Когда ветер ласкает перья, перебирая их заботливыми касаниями, можно ненадолго забыть о том, что камнями ложится на душу и вплетается между ребрами колючими ветвями дикой сливы. У Цинъюй в ближайшие дни точно будет еще множество поводов для лишней головной боли. Лучше забыться хотя бы сейчас.

Но судьба, похоже, с ней не согласна.

Когда внизу слышатся клокочущий рык и крик о помощи, Цинъюй невольно думает: «Ну конечно же, без происшествий обойтись не могло!»

Она пикирует вниз, прямо в полете вынимая из ножен тонкие клинки. Седовласый старик, человек, полулежит на земле и с ужасом в глазах пытается отползти от монстра алого моря, который, пошатываясь на полусгнивших лапах, медленно надвигается на него. Чудовище, покрытое струпьями, гноем и зловонной кровью, когда-то, видимо, было волком. Но оно уже давно не волк.

Цинъюй приземляется прямо между ним и стариком. Взмахом одного клинка она отсекает монстру голову, взмахом другого – пронзает сердце. Не через грудь, через спину. Так же, как делала уже много раз за прошедшие дни. После нескольких неудачных раз стало понятно: эти твари продолжают жить даже без конечностей, без головы, с полуразложившимися органами. Они не умирают, пока отравленное сердце все еще сокращается в груди и продолжает жаждать крови.

Всего пара мяо – и чудовище падает у ее ног. Оно извивается в конвульсиях прежде чем дернуться последний раз и затихнуть. Плоть с влажным треском лопается над костями. Цинъюй едва успевает сделать шаг назад, чтобы едкой кровью не забрызгало сапоги и подол юбки. Оборачивается к напуганному старику и, успокаивающе улыбнувшись ему, спрашивает:

– Вы в порядке? Оно не успело поранить вас?

Старик смотрит на нее широко распахнутыми, остекленевшими глазами, почти не моргая, и не реагирует на вопрос. Цинъюй медленно складывает крылья, но клинки все еще держит наготове. Человек не выглядит раненым, крови нет, одежда чистая, только вся в грязи и пыли. Скорее всего, укусить или поцарапать монстр его не успел. Но он вполне мог тоже коснуться где-то проклятой алой воды. А застывший взгляд – один из первых признаков скорого обращения в чудовище.

– Фэнхуан… – вдруг благоговейно произносит старик. – Настоящий фэнхуан…

Цинъюй облегченно выдыхает. И, проведя над клинками магической печатью, чтобы очистить их от зловонной крови и плоти, убирает обратно в ножны. Обращенные не говорят. Тем более не говорят связно – им даже дышать становится тяжело. Горло отчего-то гнить начинает одним из первых.

– Вы в порядке? – еще раз, чуть громче, спрашивает Цинъюй.

– А?.. А, да, да,– наконец отзывается старик, тряхнув головой.– Простите, гуньян[7], я… я первый раз вижу шэньшоу вот так, прямо перед собой. Я уж подумал, мне того, примерещилось перед смертью.

– Что вы, никакой смерти! По крайней мере, пока я здесь.

Она с улыбкой протягивает руку и помогает старику встать. Его ладони широкие, морщинистые, в жестких мозолях, в некоторых местах лопнувших до крови. Но не тех, что образуются от оружия. Скорее всего, меча этот человек никогда даже и не держал. Он неловко отряхивается – одежды простые, небогатые, но добротные – и низко кланяется перед ней.

– Спасибо, спасибо вам большое, гуньян, – торопливо говорит старик, почти завороженно разглядывая собственные руки и медленно сжимая-разжимая пальцы. – Жизнь спасли этому недостойному. Я теперь до самой могилы помнить буду, что к настоящей шэньшоу смог прикоснуться.