Воинство немёртвых

— Да кто ж пойдет теперь той дорогой… горе нам, бедным продавцам…

— Да заткнитесь вы, спать мешаете! — гаркнул кто-то.

Расслабляюще потрескивали костры в каменных очагах.

В этом чертоге стоял караван. И охраняли его черные рыцари. Два десятка их стояли недвижимы вдоль стен, поставив полуторные мечи пред собой, сильные руки их покоились на рукоятках.

Словно ожившие латы они присутствовали здесь.

Но эта ночь не будет спокойной.

Открылись южные врата, с тропы, ведущей от Нового Храма, зашли пятеро в белоснежных латах и закрыв с трудом двери за собой, положили тяжелый засов. Будто обычные путники.

И развернувшись, они деловито высвободили из ножен свои мечи и уперлись взглядами в стражников каравана, один из которых еле заметно повернул голову.

Один из белых рыцарей направился к нему.

— Ну что, черная падаль, отведаешь стали!?

Одновременно они сделали выпад…

И лязг стали разошелся под сводами чертога.

И девятнадцать черных латников ожили мгновенно и ринулись к белым, что встали цепью у дверей.

Проснулись ослы, и заревели буйволы, поднялись все торговцы, ошарашенные они пятились к стенам и удерживали испуганных животных. Тупорылый шум заполнил помещение.

Свет пламени игрался на полированных доспехах.

Из-под черного шлема одного из рыцарей послышался ироничный хриплый голос:

— Вы зря пришли, но теперь вы зря не уйдете.

— Мы не зря пришли и теперь точно не уйдем, — парировал белый рыцарь.

— Но что точно напрасно, так это то, что вы изволили пожаловать к нам ночью, — вновь произнес хриплый голос.

Рука в латной перчатке сделала неясный жест.

Костры погасли.

Белые рыцари слегка дрогнули и оступились, прижавшись к вратам.

Теперь во тьме лишь притаившиеся встревоженные скоты и простые люди, трепещущие от ужаса то ли перед теми, кто на них напал, то ли перед теми, кто их защищает.

Но постепенно во тьме засветились красноватым мечи стражей каравана и желтоватым доспехи пришедших сюда воинов Белого города.

Один из рыцарей поднес повыше и отсвет пал на его мутные, расплывшиеся глаза, которые он демонстрировал врагам. И воины Белого города видели переливы магии в его глазах, ощущали пульсирующую в них силу, незримую для обычных людей.

Тишина.

Лишь вьюга все также стонала за толстыми стенами из песчаника.

Тогда на груди одного из рыцаря ярким белым светом вспыхнул кулон, маленький шарик, словно маленькое солнце зажегся в этой темноте, своими лучами заполнив своды и дальние уголки чертога.

— Свет развеет тьму, белые рыцари развеют черный прах, — громогласно заявил рыцарь.

И тогда пятеро ринулись в атаку.

Рубка.

Волны искр.

Лязг металла.

Ни единого крика, лишь грудами лат один за другим падали черные латники. Белые рыцари ударами невероятной мощи мяли им доспехи, сносили головы, отрывая их вместе со шлемами, и поломали все свои мечи, но они брали раскалённые клинки поверженных врагов и шли дальше, пока все защитники каравана не были повержены, кроме одного.

Он все также стоял, держа раскаленный меч у собственных глаз. И тогда в расплывшихся зрачках его мертвых глаз мелькнула недобрая искра.

Меч его раскалился добела. И тогда он уже ступил.

Пятеро кинулись на последнего, и пали все за одним, от пяти спокойных ударов, разрезавших их белые латы и плоть под ними, словно масло.

Костры зажглись вновь.

Торговцы впали в ужас, увидев десятки грузных трупов, одетых в доспехи.

Один из дружественных трупов ещё шевелился, магия не истекла из него. Захрипев, тот поднял шлем во полумраке угла и выплюнул немного своей густой бордовой крови.

— Жив?

— Ну, как и все среди нас, — отшутился выживший воин.

— Ступай в Приют, скажу, что белые на нас напали.

— Да, милорд.

Отчаявшийся от увиденного купец, что был главой каравана, сделав пару шагов к рыцарю пал без сил на колени и молвил:

— Боги, сэр, сможете ли вы защитить нас?

Тогда черный рыцарь развернулся и ответил:

— Все, что встанет предо мною на этой тропе, умрет.

_____

Месть… Месть. Месть!

Идя по длинному коридору, Альтиген испытывал злобу, невыразимо огромную злобу. Они пожимали друг другу руки, они договаривались. А что он? Он думал, его приняли за серьёзного человека, он думал, что Белый город новая столица мира, но оно оказалось лишь гнездом коварных подонков, которые прячут нож за спиной, улыбаясь в лицо, людей без чести и достоинства.

"Руки… мы пожали друг другу руки… Боги, я думал он рыцарь! Конченный мужеложец…" — говорил про себя Альтиген и молнии гнева искажали его лицо.

Припадок гнева стал отступать, словно море во время отлива, волны злобы оставляли после себя воздушную пену, таявшую в его мерном дыхании.

"Ублюдки, скотоложцы… Ладно. Держи себя в руках, Альтиген, держи себя в руках," — продолжал он мысленно успокаивать себя.

В окнах с одной стороны коридора была видна внутренняя застройка замка, кузницы, дома прислуги и прочее. Окруженная высокой стеной, стоящая на вершине холма, это была могучая крепость. Глубокий ров, толстые стены с уклоном и широкие круглые башни с нависающими надстройками, высокая цитадель, окруженная дополнительным рвом.

Теперь люди могли жить только в таких глубоко укрепленных местах. Потому что вся остальная местность была в безраздельной власти тварей, столь мерзких, что на них и солнце не светило бы, если бы чувствовало подобно людям.

Но если солнце и чувствует, то совсем иначе…

В тронном зале замка его ждали владельцы окрестных крепостей и высшая знать, правившая в граде Вольном, самом большом замке между Приютом и Белым городом, возможно самом большом и укрепленном замке на всем Едином континенте.

Град Вольный. Эта крепость была ближайшей к Белому городу и её многие из знати её открыто выражали желание присоединиться к Белому городу, пойти на поклон к белым магам. Альтиген знал обо всём этом, и новость о нападении белых рыцарей бросала его в жар, теперь он резко ощутил, будто попал в логово врага.

Коридор закончился.

Вдох, выдох, вдох…

Вновь твердый, целеустремленный взгляд.

Бодрые его шаги уже слышались в зале, где он прошел к красивой резной трибуне, украшенной фигурами львов и хлебных колосьев. Зал был завешан синими тканями с золотыми парчовыми добавлениями, горело великое множество свечей. Несколько сотен сидели здесь.

Местная знать была одета в кафтаны ярких цветов, на головах их были меховые шапки, а вместо бороды они любили носить длинные водянисты усы, что на вкус Альтигена смотрелось забавно, сам он был чисто выбрит и коротко острижен по моде Белого города.

Руки он положил на трибуну и опустил голову ненадолго, затем только явил залу свои глаза, твердость в которых была слегка смазана обидой.

— Я приветствую всех. Дай мне слово, господин Град Вольный!

Прозвучали сдержанные рукоплескания.

— Этим утром прибыл гонец из Великого Приюта. Мне сообщили, что белые рыцари напали на наш караван. Ночью, когда все спали, они пришли, и только бдительность и мужество черных рыцарей не дали каравану погибнуть, — сперва он говорил быстро, но позже темп выровнялся, — Этот вопиющий случай не останется без внимания. Ранее я также получал вести о том, что белые рыцари нападают на наши караваны на севере, поджигают стоянки, всячески препятствуют свободной торговле между городами, — Альтиген чувствовал удивление, растущее среди слушающих, — это неприемлемо. Считаю нужным заявить о том, что Белый город, совершив это вероломное нападение, ставит ни во что-то согласие, которого мы между собой достигли. Наш орден всегда хранил мир и спокойствие, вверенные ему многими крепостями и убежищами. И мы не допустим никакой угрозы по отношению к ним или к нам самим. Верю, что честь и твердость слова восторжествуют, как основы отношений между людьми в новом мире. Грубая сила больше не должна быть принципом, по которому выстраиваются отношения между народами и организациями.

Завершив свою речь, Альтиген отошёл от трибуны и вышел по тому же коридору, оставив зал в лёгком смятении.

Смешанные эмоции вызвали эти слова.

Знатные люди, местные старейшины и пользующиеся влиянием волшебники шептались между собой.

С одной стороны, они были печально удивлены вестями о злодействах, чинимых белым рыцарством, которые в их глазах выглядели кошмаром, происходящим в пустыне, где люди пытаются выжить, как только могут и не должны друг друга добивать, с другой стороны, они слабо верили в это и не знали, что им думать, потому как белые рыцари защищали караваны, которые жители Вольного сами отправляли в далёкие юга, и каковые всегда возвращались в целость и сохранности, приумножая богатство родной крепости.

Когда-то давно град Вольный был отвоеван Башней у Стремительного и позволял совершить прямой марш по ровной дороге, пролегающей в низине, меж двух хребтов.

И теперь по ней же можно было выйти и на Белый город. Такая близость и такое значение, какое они имели друг для друга, не оставляли сомнений в том, что они у них будут крепкие связи, и что Вольный падет под влияние Белого города.

Никто не слышал ни о каком союзе, между орденом и городом, что также вселяло сомнения в речах Альтигена.

Он понимал, что речь его произвела неважное впечатление, что все это отстранит эту крепость от него, потому что мало кто захочет встать на одну из враждующих сторон, особенно в такое тяжёлое время.

Мир не был прекрасным местом для людей и уже не будет, и люди больше не хотели истреблять друг друга. Они видели всеобщую гибель с высоких стен, за которыми укрывались от монстров, что заполнили земли, видели горящие глаза во тьме, пока те бродили, желая сожрать их, выли, кричали, скребли гладкие камни стен. И теперь абсолютным кошмаром сверху на все это должны были сойти рыцари, воины, овеянные магией, гораздо более страшные, чем любой монстр, изнывающий от собственного разложения.

_____

В Белом городе почти всегда светит солнце.

Верхний этаж зиккурата, узкие длинные окна плотно расположены в ряд.

Полумрак, разрезаемый полосами света.

На диванах, повернувшись к окну, полулежат Зэорис и Зеланд. И большие ничего и никого.

Тяжелая деревянная дверь этой небольшой комнаты закрыта на засов, снаружи стоит стражник в легкой стёганке и с кинжалом за пазухой, хотя оружие в зиккуратах запрещено.

Тишина.

— О чем же ты хотел поговорить со мною? — спросил наконец Зеланд.

— Орден.

Снова тишина.

— Все мы грезим о нем, брат Зэорис, но скоро ли это случится?

— Скоро, брат.

— Но откуда ты это знаешь? — в ироничном тоне спросил Зеланд.

Короткая пауза.

— Война.

— С кем? — Зеланд встрепенулся, — с Черным орденом?

— Да. Это единственная на континенте растущая сила, кроме Белого города. И, естественно, я ожидал, что они бросят нам вызов. Ещё в том году, я говорил об этом на заседании Совета, но кто тогда меня послушал?

Зеланд поднялся и сел прямо, голос его стал жестким и предельном серьёзным, он опустился на пару тонов:

— Появились сведения, доказывающие приближение войны?

— Белые рыцари уже несколько недель провоцируют орден по всему континенту. Недавно, таки, сожгли один приют у самого Нового храма. Там было много черных рыцарей, эти уродливые ублюдки выжили, но караван погиб. Донесения братьев из разных приютов и крепостей говорят о том, что за стенами города война уже идет.

— С чем это связано?

— Альтиор оказывает нам услугу, сам того не понимая. Этот дурак ввязывается в то, что сам даже понять не может. Я тебе больше скажу, ни белое рыцарство, ни орден не готовы к этой войне.

— Они не возьмут город никогда. Немыслимо.

— Город то, конечно, никто не возьмет. Всех армий континента не хватит взять его. Но внешних потрясений хватит, чтобы расшатать его изнутри. Черный орден никогда не станет нападать на нас так, его верхушка тоже не дураки, они владеют почти всеми торговыми путями.

— Это значит, что мы окажемся взаперти.

— Да, да, в ловушке собственного величия. Построили свои пирамиды? Ну и сидите в них теперь… — Зэорис усмехнулся.

— Ладно. Ближе к делу. Ты считаешь, пора начинать готовиться? Кто что думает по этому поводу?

Зэорис также сел и принял серьёзный вид.

— Дай клич, пусть предводители приходят в крепость Змеиная нора из Вольного и из Золотого Трона, из всех крепостей к югу отсюда. Через месяц собрание. Я буду выступать. С Исепом я уже разговаривал, он проголосует за наш курс, Протелеон также даст согласие. Осталось поговорить с Эвлалией. И тогда почва будет готова.

— Напомни, где она?

— Это… самый север бывшей области Стремительного. Рыцарей там не будет, все будет хорошо.

— Великолепно. Наши люди согласны, но что скажут остальные. Готовы ли они шагнуть за ту грань, где простой заговор превращается в настоящий новый культ?

— Они окончательно примут решение о том, чтобы к нам присоединиться, как увидят, что в городе начинается настоящая борьба. Когда работать можно, тогда люди тянутся.

— Совет отреагирует. Рыцари узнают. Братья из крепостей думают об этом.

— Верь мне, я тоже думаю об этом. Не дня, когда бы я не думал об этом, когда бы не искал возможности к появлению на свет нашего ордена. Но нужно смириться с тем, что мы достигнем этого только кропотливой работой.

— Совет.

— В Совете у нас Протелеон. Он один стоит всего Совета.

— Совет, брат Зэорис…

— Моя фракция, фракция Исепа. Мы прикрыты сверху.

— Проект ордена?

— Я уже подготовил. Мы рассмотрим его на собрании, — он посмотрел в сторону и задумчиво продолжил, — они признают. Должны признать… мы не решим наших задач простым заговором. Нам никогда не добиться в Совете нужно числа голосов… В ворота зиккурата не достучишься.

— Брат Зэорис, мы их сломаем, — злорадно сказал Зеланд.

— Да… врата мы проломим. Но что будет когда зайдем… ой, что будет… — его лицо преобразила приятная ухмылка.

— Мы наконец-то оформимся в полноценную фракцию, — произнес он с полным чувством торжества и, глубоко вдохнув, устремил взгляд в будущее.

— Все присутствующие поклянутся, и мы увидим появление третьей силы на континенте! — бодро произнес Зэорис, в его глазах тоже сверкнул тот самый огонек, — Серый орден! Эта война даст нам шанс. Белые и черные рыцари вгрызутся друг другу в глотки, как псы, а мы наконец, как говорится, расправим плечи!

_____

Уже сумерки сгущались.

Они не успевали дойти до приюта. Град Вольный был уже близко. Страх подгонял их.

Какие-то несколько миль. Они шли по пологому склону невысокой горы, и когда бы обогнули её, то увидели бы на перевале большой укрепленный замок, стены которого укрыли бы от той угрозы, что несёт тьма.

В горах, лесах и полях не было теперь безопасно никогда. Монстры бродили там всегда. Но ночью они особенно зверели и начинали бродить по горам, особенно выискивая людей.

И красные глаза мелькали огоньками в черноте.

Красный, цвет их души, носившей отпечаток демонической силы.

Шел караван состоял из десятка повозок, запряженных волами, везущий с севера партию магической руды; черные рыцари охраняли его, их железные сапоги вздымали клубы пыли в ночи, среди клочков жухлой травы этого захудалого края. И лишь луна давала блики на вороных латах...

Не слышно монстров.

Чудовища не выли.

Слишком спокойно было все.

Чувствовали это купцы, чувствовали это и рыцари.

А солнце тем временем село. Синие горы, синяя низина, черные небеса.

Один из неживых латников остановился. Мутные его глаза вдруг стали выхватывать нечто в этом размытом темнотой пейзаже.

Когда в небе ярко вспыхнуло магическое зарево, обрамляя тяжелые облака и освещая низину. Тогда взгляд выхватил человеческие фигуры, обернутые в плащи, цвета самой тьмы.

— Нападение! — раздался болезненный голос из-под шлема.

— Ко мне! — скомандовал тогда старший из черных рыцарей.

Неживые латники собрались в одну ровную линию и пошли вниз по склону, оставив двух своих в начале и в конце каравана.

Тогда люди в спешке забрались на повозки или стали залезать под них, прятаться между ними, выхватывали в страхе мечи и кинжалы, но все что они могли теперь, это только наблюдать.

Черные рыцари шли вниз по склону широкой цепью.

К ним навстречу поднимались люди, завернутые в плащи, они сдирали их с себя, обнажая белёсые доспехи, оголяли клинки и шагали вперёд. Это не было похоже на обычное стремительно нападение.

На полумертвого уроженце полей воинской гибели нельзя было также стремительно напасть, как на человека, они чувствовали мир, и они их нельзя было так легко убить, ведь они были сплошной броней, а под ней лишь мертвым телом.

Они все шли, а всполохи магических выбросов под небосводом мерцали над ними, проводя по их полированным спинам пёстрые отражения.

И наконец они сцепились.

Летели искры, вспыхивал свет, красный, белый. Из каравана плохо было видно, что там происходит. Вдруг, там загорелись огни, сухая трава догорала.

На фоне огня возвращались черные латники, кто волоча перебитую ногу, кто без руки, помятые и поломанные, и было их чуть больше десятка. И половины не уцелело в страшной рубке.

Один из них подбежал к голове каравана и вознес руку вдаль, проведя ей вдоль горизонта, и склон запылал огнем, словно по его желанию, словно под его взором заискрился воздух.

Торговцы молились своим богам, кто каких помнил, кто каких мог вспомнить в этом ужасе.

Среди бушевавших языков пламени виднелись враги, облаченные в светлую броню. Они страшились неясного огня, что вдруг стал обретать зеленоватые оттенки. Едкий дым вдруг поднялся стеной. Караван дрогнул.

— Мы не уйдем отсюда… — хрипло сказал полуживой латник без руки.

— Ты рыцарь или грязь? — возвысил голос старший из латников.

— Я грязь, ставшая рыцарем! — ответил однорукий.

— Сейчас снова станешь грязью, если мы дрогнем.

Черный рыцарь этот, как демон ярости метался вокруг караван и поджигал одним своим взглядом землю. Но долго она гореть не могла. Дым развеивался.

Белые рыцари беспокойно бродили вокруг. Их было много.

Но монстры так и не появлялись… а черные рыцарь рассчитывал на это.

— Кровь… моя кровь… — совсем сипло промолвил однорукий и пал на колени, затем тяжеловесно рухнув в пыль подле одной из повозок.

Торговцы слезли и окружили его, они стали дергать его, осматривать рану, но тот уже не шевелился.

— Я не умру, ублюдки, — бурчал он из-под шлема, — я и так мертвец, оставьте меня здесь…

— Поднимите его и положите в телегу! — крикнул старший.

Огонь тух, но тот держал его в неистовстве, тратя последние каплей своего гнева, пропитанного магией. И, быть может, его ярости хватило бы, чтобы сжечь весь мир, но магия стремительно покидала его тело. А взять её из руды он не мог, у него не хватило бы времени…

И вот белые рыцари уже стали перешагивать через затухающие язычки пламени, стелящиеся к горелой почве.

— За город! — раздался клич.

Последние полуживые латники ринулись в бой.

Белые окружали их, рубили их раскалёнными мечами, опрокидывали и снова рубили, пока не плавили доспехи и не разрубали на куски.

Затем они двинулись на караван и стали опрокидывать телеги.

Нашедшие позже это место следопыты черного ордена скажут, глядя на этот разгром, что нападавших не интересовал ни товар, ни сами торговцы, что это было ужасное и бессмысленное нападение и расправа над живыми людьми.

Но той ночью, пока они ещё были живы, они бежали, их слабые тела пульсировали ужасом, но они бежали по склону на верх, вперёд по дороге.

Белые рыцари уже не гнали за ними. Уже слышал их чуткий слух рвение перепонок, скрежет когтей и стук клыков. Серые тени мелькали в массиве тьмы.

Люди эти растворялись в темноте.

И темнота растворила их в себе…

_____

Сложно было работать в Белом городе.

Какие-либо попытки распространять бумажные материалы или хотя бы завести с кем-то разговор упирались в недоверие и озлобленность.

Люди, жившие здесь все ещё в большинстве верили в идеи, провозглашенные магами десятилетие тому назад. Эти люди пережили то, что не видело ни одно поколение до них, и вряд ли увидит любое последующее.

С утра они умывались кровью близких своих, а вечер, скрючившись от боли роняли засохшие корки хлеба из рук своих, услышав, как серокожие твари пожирали кого-то из их родных, отрывая конечности и откусывая куски мяса пока те ещё были живы. Затем поля, где ветра пронизывали их, продували одежду, кожу, кости, казалось, ветер владел ими, и они уже не знали, ничего кроме этой степи, холодный ветер уносил прочь все их прошлое. А потом холодные леса, где они укрывались…

Только самые крепкие и сильные выжили, только те, в которых сама кровь текла по жилам несмотря ни на что, а сердце продолжало делать удар после удара, который должен был стать последним, глаза смотрели до конца, отражая весь ужас. И наконец ночь прошла, и эти глаза раскрылись однажды, увидев небо.

И каждый из них ещё помнил. Каждый видел. Каждый знал.

А потом они считали за великое благо саму жизнь. Им уже было все равно, что это была за жизнь. Они знали, жизнь это всё. Жизнь простирается прекрасной шёлковой дланью на всё, прекраснее самых роскошных тканей, покрывает собою все смыслы.

Все речи и каждый вдох воспевает жизнь.

Поэтому они верили. Пережившие ужас верили.

Белые маги вывели их из лесов, вывели из болот, из топкой трясины вывалившихся наружу внутренностей и обломков костей, из мерзкой мякоти войны.

Разве может теперь кто-то бросить вызов? Разве может теперь кто-то жаловаться? Разве может кто-то презреть жизнь…

Может.

И город был полон таких людей.

Таких людей, которые вынеся весь кошмар не сомкнули ни разу глаза и всегда говорили себе, что они люди, до конца, шептали себе, что они люди, что никогда не станут животными. Шептали, засыпая, как ненавидят серокожих тварей, как ненавидят своих правителей, что бросили их в городах, сбежав с прислугой, как ненавидели воинов, что ушли на север, как ненавидели магов, чей голос смолк во тьме, накрывшей кварталы.

Они молили, но никто не услышал, они кричали, и никто не ответил. Они прокляли и голос надежды смолк, чтобы проснулся голос ненависти, и ярость огненным семенем упала в их сердца, а теперь, когда годы прошли, расцветет своими алыми цветами в их душах.

Люди разные. И род их переливается всеми оттенками характера. И яростный твердый дух был среди этих оттенков.

Но немного их…

Война закалила всех. Но лишь из некоторых выковала великолепные клинки, каковым предстоит поразить все пороки перегнившего народа, собранного, смешанного из беженцев со всех земель.

Люди духа медленно прорастали в этом народе.

Были они и среди белых магов, каковые все были сильными, но лишь немногие сохранили честь и достоинство прежнего мира. Все говорили о магическом будущем и новом народа, но лишь немногие уверовали истинно.

И люди духа среди них разочаровались. Горько было им, и не пожелали они глотать эту реальность, не захотели смириться, не захотели терпеть, притворяться, пресмыкаться, становится рабами желаний своих. Эти люди духа скрылись в тени огромных зиккуратов и вновь шепот их ткал паутину заговора.

Собираясь небольшими группами на перекрестках, ведя тихие разговоры в комнатах, они зашивали ткань своего единства, пока ещё тонкую и прозрачную, но в будущем крепкую, словно сталь, закалённая магией.

Время шло.

Город рос.

Пробуждались одна за другой крепости выживших.

Началась торговля. Рыцари вышли в степи, чтобы оберегать караваны, связи и общение вновь расцвели.

Так мир проснулся, стряхнув с себя прах великой гибели.

Первые кружки недовольных философией Белого города сформировались из самих белых магов. Они собирались в зиккуратах и обсуждали проблемы, выражали своё недовольство застоем, наметившимся в системе управления городом, они все больше видели, что Белый город был обычной столицей, какие правили областями континента до войны с чудовищами, что народ этот есть толпа людей, хоть и переживших ужасное, но оставшихся все теми же людьми. И маги зароптали, а потом и гнев начал медленно закипать в их умах.

Среди выживших в крепостях также были маги. Они ездили в город и общались с белыми магами, со всеми теми, кто не занимал ведущих должностей, но был активно вовлечен в управление столицей, все те, на ком и держалось это управление. Рядовые судьи, сборщики налогов, те, кто занимались описью имущества и распределением людей по категориям, дипломаты, помощники тех, кто заседал в совете и все прочие должности. Среди этих магов было много тех, кто был недоволен судьбой чиновников, был недоволен тем, что их не слышат, что суровые законы угнетают людей и уподобляют их рабам, что крестьяне, работающие на террасах в тени зиккуратов, уже являются рабами и быт их ужасен. Маги общались между собой, мнение о том, что город был всего лишь новой столицей крепчало и распространялось. Не все белые маги были обеспокоены этим, но многие стали презирать Совет. И наконец они связались с теми, кто в нем заседал. Тогда заговор стал обретать свою утонченную и хрупкую силу.