Призраки Белого Мыса

***

Выйдя из издательства, Ивар поднял воротник ветровки и молча двинулся к внедорожнику, припаркованному у тротуара. Евгения шла следом, перебирая в уме список того, что нужно проверить в аптечке. Обезболивающее, антигистаминное, гемостатик, бинты. Она всегда проверяла аптечку перед выездом — это успокаивало.

Ивар открыл багажник. Внутри, в пластиковых контейнерах, лежало оборудование — датчики, камеры, провода, переходники. Он начал перебирать коробки, что-то тихо считая про себя. Евгения встала рядом и заглянула через его плечо.

— Это всё, что ты берёшь?

— Да.

— А если откажет?

— У меня есть запасное.

— А если откажет запасное?

Он выпрямился и посмотрел на неё. В сумерках его лицо казалось ещё более замкнутым, чем обычно.

— Тогда будем думать на месте.

— Отличный план, Бергс.

Он не ответил. Достал из кофра тепловизор, проверил заряд, убрал обратно. Евгения смотрела, как он работает — быстро, точно, без лишних движений. Инженер. Она таких знала: говорят мало, делают много, эмоции прячут за цифрами.

— Ты всегда такой? — спросила она.

— Какой?

— Молчаливый.

— Когда не о чем говорить — да.

— А когда есть о чём?

Он помедлил. Захлопнул багажник.

— Тогда я говорю. Просто со мной редко бывает «о чём».

Она хмыкнула, он не спросил, что это значит. Они стояли у машины под дождём, и тишина между ними была не неловкой, а скорее рабочей, как между коллегами в ночную смену. Евгения оглядела его — прямую спину, привычку не оборачиваться, спокойные руки. В её практике такие люди встречались редко, чаще попадались те, кто много говорит и мало делает. Этот был из другой породы.

— Я слышала, ты работал в Метрострое, — сказала она.

— Да.

— И что там случилось?

Он посмотрел на неё. Долго. Потом ответил:

— Несчастный случай.

— И ты уволился.

— Да.

— Из-за несчастного случая?

— Из-за того, что не смог его предотвратить.

Она встретила его взгляд, он не отвёл глаза. И она не стала спрашивать дальше — закрытые двери она умела распознавать, у самой такие были.

— Ладно, — сказала она. — Пойду проверю аптечку.

— Проверяй.

Она отошла на шаг и вдруг обернулась.

— Бергс.

— Что?

— Ты странный. Но это не комплимент и не оскорбление. Просто констатация.

Он помолчал.

— Я знаю.

Дождь шуршал по крыше машины. Оба думали об одном и том же — каждый по-своему.

- Тебя подвезти?

-Нет, спасибо, на метро будет быстрее, а то у меня еще консультация с клиенткой назначена, не хочу опоздать. Ладно, до завтра.

- До встречи.

Евгения хмыкнула и, не оборачиваясь, направилась к метро. Ивар ещё с минуту стоял у машины, прислушиваясь к звукам гаснущего дня. Где-то хлопнула дверь, проехал автобус, а потом остался только шум дождя. Он сел за руль и поехал домой.

***

Евгения закрыла ноутбук и несколько секунд сидела неподвижно, глядя в тёмный экран. Последняя пациентка — молодая женщина с мигренями и запущенной бессонницей — говорила сорок минут, и под конец Евгения чувствовала себя не врачом, а исповедником. Такие консультации выматывали больше, чем острые случаи. Там была ясность: диагноз, протокол, лечение. Здесь — бесконечное «а если», «а может», «а я читала в интернете». Она отвечала терпеливо, не перебивала, но после того как связь отключилась, выдохнула с облегчением и потёрла виски.

Квартира встретила её тишиной. Евгения встала из-за стола, размяла затёкшую шею и прошла на кухню. Из крана капнула вода: она забыла затянуть вентиль после мытья посуды. Закрутила, вытерла руки полотенцем. Есть не хотелось, она слишком устала для этого. Вместо ужина заварила себе чай с бергамотом, запах цитруса немного взбодрил, но не настолько, чтобы хотелось продолжать бодрствовать.

В спальне она достала из шкафа старую походную сумку, с потёртой молнией, которую когда-то купила перед первой экспедицией. С тех пор прошло много лет и много выездов. Сумка выглядела потрёпанной, но держала крепко — как и всё, чем Евгения пользовалась. Она не любила менять вещи. Вещи были предсказуемы, в отличие от людей. Она начала собираться. Две футболки, смена белья, тёплые носки, дождевик, запасные очки в жёстком футляре. Маленький фонарик на батарейках — привычка, оставшаяся с полевых выездов, где свет отключался чаще, чем хотелось бы. Зарядное устройство, внешний аккумулятор. Лекарства, которых не хватало в аптечке Ивара: от давления, от аллергии, снотворное. Она пересчитала таблетки — четыре. Много. Она и так засыпала быстро, сказывалась привычка, но иногда — редко, может, раз в полгода — случались ночи, когда никакая усталость не помогала. Тогда она пила полтаблетки и проваливалась в темноту без снов. Сейчас такая ночь не планировалась, но кто знает, что будет завтра.

Когда телефон пискнул и на экране высветилось сообщение от Ивара — «Выезжаем в пять», — она поймала себя на том, что уголки губ дрогнули. Она не ответила. Просто поставила будильник на четыре утра и пошла в душ.

Горячая вода смыла остатки усталости, но не мысли. Евгения стояла под струями дольше обычного, чувствуя, как напряжение уходит из плеч и спины. Она думала о предстоящей поездке: не о том, что они увидят в усадьбе, а о том, с кем поедут. Ивар. Ульяна. Артём. Глеб — с его вечно сжатыми челюстями и привычкой молчать о главном. Она знала их всех не первый год, но только сейчас, стоя под душем, вдруг осознала: за эти годы они ни разу не говорили о прошлом. Ни о чьём. Как будто заключили молчаливый пакт: работаем вместе, а в душу не лезем. Может, поэтому они до сих пор и работали вместе. А может, поэтому ни с кем из них она так и не стала по-настоящему близка.

Выключив воду, она натянула старую футболку с логотипом НИИ — ту самую, которую не носила уже пять лет, но так и не выбросила, — и легла, не выключая ночник. Спать не хотелось, но она знала, что завтра будет долгий день. И лучше встретить его с ясной головой. За окном прошуршали шины — припозднившаяся машина. Обычные звуки. Живые. Она закрыла глаза и вдруг поняла, что улыбается. Не от счастья, а от облегчения. Завтра они едут в Карелию. И плевать, что там, в этой усадьбе, главное, что они снова вместе. А всё остальное можно пережить.

***

Ульяна вернулась домой, когда на настенных часах в прихожей стрелки уже сошлись на двенадцати. Сначала заезжала в редакцию, чтобы сдать материал, который шеф требовал ещё в понедельник. Шеф, как всегда, поморщился, пробежал глазами по первым абзацам и буркнул: «Пойдёт». На его языке это означало «хорошо». Ульяна знала этот язык и не обижалась.

Потом полчаса ждала автобус под моросящим дождём, и куртка промокла насквозь, несмотря на капюшон. В автобусе пахло мокрой одеждой и табаком, какой-то парень в наушниках слушал музыку так громко, что она слышала басы через весь салон. Она села у окна, прижалась виском к холодному стеклу и смотрела, как проплывают мимо мокрые огни витрин. Думала не о себе — о Глебе. О том, как он замолчал на полуслове, когда говорил о прабабке. И о том, как сжал челюсти, когда она спросила: «Ты точно в порядке?» Он не говорил лишнего, но она видела: он нервничает. И от этого ей самой становилось не по себе. Не потому, что она боялась, — просто если уж Глеб в напряжении, то дело действительно серьёзное.

Дома Ульяна первым делом стянула мокрую куртку и швырнула на стул. В автобусе напротив сидел какой-то мужик, от которого за версту несло табаком, и теперь этот запах въелся в рукава. Она стащила свитер, бросила туда же и прошла на кухню в одной футболке.

Чайник зашумел. Ульяна открыла холодильник — йогурты, яйца, половинка засохшего лимона, — но есть не хотелось. Просто стояла у окна и смотрела, как капли бегут по стеклу наперегонки, выбирая самую медленную и мысленно подгоняя её, та проиграла, всегда проигрывала. Сколько Ульяна себя помнила, медленные капли никогда не приходили первыми.

Она заварила чай, бросила в кружку лимон — тот самый, засохший, отрезав гнилой бок, — и вдруг заметила на ковре в коридоре свой блокнот. Наверное, выпал из сумки, пока она возилась с ключами. Ульяна подобрала его и пролистала несколько страниц: пометки, даты, имена. В углу одной — жирный восклицательный знак, нарисованный когда-то в порыве внезапной идеи, теперь уже забытой. Из блокнота выскользнула синяя ручка, с обгрызенным колпачком. Ульяна машинально подхватила её, покрутила в пальцах. Колпачок привычно лёг в ямку между большим и указательным. Мать грызла колпачки точно так же, задумавшись; Ульяна ещё в детстве злилась — вечно у них в доме ручки были с помятыми колпачками. Теперь её собственный был истёрт точно так же, и она не помнила, когда это началось.

Она захлопнула блокнот, поднялась и огляделась. Чай так и стыл на столе, нетронутый. Она выкинула лимон, чай вылила в раковину, сполоснула кружку и пошла в спальню собираться. В спальне она открыла шкаф и достала старый рюкзак с потёртой молнией. Он был неудобный, с кривой спинкой, но рука привыкла к нему. Она начала кидать вещи — не методично, как Ивар, а вперемешку, руководствуясь внутренним списком, который никогда не записывала, но всегда помнила. Тёплые носки — даже летом, потому что в Карелии ночи холодные. Диктофон и запасные батарейки, она всегда боялась, что диктофон сдохнет в самый неподходящий момент, хотя такого не случалось ни разу. Карта с полустёртыми карандашными пометками. Фотография матери — та самая, с финским хутором, — вложенная между страницами блокнота. Ульяна не смотрела на неё, просто проверила, что фотография лежит на месте.

Она застегнула рюкзак, поставила его у двери и пошла умываться. В ванной плеснула в лицо холодной водой и посмотрела на себя в зеркало. Глаза красные, под ними — тени. Спать хотелось невыносимо, но она знала, что, едва ляжет, мысли о завтрашнем дне разгонят любой сон.

Она всё равно легла. Выключила торшер, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок. За окном шумел дождь, и в его ровном шорохе ей слышалось что-то знакомое — не слова, а ритм, как будто кто-то далеко-далеко перебирал жемчуг. Раз, два, три. Она закрыла глаза и не заметила, как уснула.

***

Ивар задержался у двери, придерживая её плечом, пока снимал ботинки. Левый шнурок опять развязался, тот самый, который он уже трижды затягивал сегодня. Надо бы выбросить и взять новые, но рука не поднималась: эти шнурки ещё с Метростроя, с последней смены, когда бригадир Кравченко хлопнул его по плечу и сказал: «Бергс, ты как хочешь, а я сегодня пораньше свалю, у дочки утренник». Он тогда ответил что-то дежурное, кажется, «давай, только завтра с тебя проходка». Завтра не наступило. Шнурки остались.

В квартире было темно, и Ивар не стал включать свет. Прошёл на кухню, ориентируясь по едва заметному прямоугольнику окна, и вдруг на секунду потерял ориентацию. Вот только что пол был внизу, а стена слева — и вдруг внутреннее ощущение перевернулось: пол стал потолком, стена — пустотой, и он висит в этой пустоте, как в том тоннеле, где компас сошёл с ума. Он зажмурился, вдохнул, выдохнул, открыл глаза. Пол был на месте. Так бывало уже не раз, и врачи только разводили руками. Ивар знал, что это не пройдёт, он просто научился ждать, пока мир вернётся в рамки.

Чайник загудел почти сразу — Ивар залил воду ещё утром, по привычке, которую привила мать: уходя, оставляй полный, вечером будет быстрее. Мать давно переехала обратно в Латвию, а привычка осталась. Как и многие другие, которые он не собирался искоренять. Пока вода закипала, он достал из шкафа жестяную банку с мятой. Банка была старая, ещё с рижским орнаментом по бокам — бабушка присылала в таких печенье. Теперь в ней хранилась мята, которую он покупал в аптеке на углу.

Он заварил чай и сел за стол, подперев голову рукой. Перед ним лежал планшет со схемой усадьбы, которую скинул Глеб. Ивар вёл пальцем по линиям — прихожая, гостиная, лестница, — пока не дошёл до подвала. Палец замер. Подвал на схеме был обозначен пунктиром, словно тот, кто чертил, сам не был уверен, что он там есть. Ивар обвёл его красным, поставил знак вопроса и отодвинул планшет. Но даже когда тот погас, красный кружок ещё несколько секунд стоял перед глазами — как ожог на сетчатке.

Он поднялся, подошёл к шкафу и начал собираться. Рюкзак был тот же, с которым он спускался в тоннель пятнадцать лет назад. Лямка протёрлась до основы в том самом месте, где её перетирал ремень каски. Каску он оставил в раздевалке, когда писал заявление. А рюкзак зачем-то забрал. Как будто если выбросить всё сразу, то вместе с вещами исчезнет и последняя связь с тем, что случилось. Ивар не был суеверен, но некоторые вещи хранил.

Он уложил термос, запасные батарейки, планшет в защитном чехле — чехол был исцарапан и потёрт, но менять его Ивар не собирался. Вещь работала, а остальное не имело значения. Свитер, смена белья, изолента. Он брал только то, что могло пригодиться, и ничего сверх. Руки двигались сами, без участия головы, тело помнило алгоритм сборов лучше, чем он сам. Уже закрывая рюкзак, он вдруг замер. Подошёл к двери и проверил замок. Дважды. Хотя точно помнил, что закрыл его, когда вошёл. Старая привычка — возвращаться и перепроверять. Появилась после тоннеля, вместе со многими другими, и если уж шнурки он менять не собирался, то эту привычку ему навязали обстоятельства. Он не спорил. С ней было спокойнее.

Перед тем как лечь, он постоял у окна. За стеклом горели редкие окна, и в одном из них кто-то смотрел телевизор — по стене метались синие отблески. В кухне гудел холодильник, и гул этот походил на тот, что стоял в тоннеле перед появлением белого пятна. Ивар поймал себя на том, что вслушивается в него, пытаясь различить слова. Никаких слов, конечно, не было. Он выдохнул и заставил себя отвернуться.

Допил чай, вымыл кружку и поставил её на сушилку ручкой влево. Он не помнил, когда начал так делать. Кажется, после того случая в тоннеле: вдруг стало важно, чтобы вещи стояли на своих местах. Чтобы хоть что-то в этом мире было предсказуемо.

Лёг, закрыл глаза и приготовился к долгому ожиданию сна, он всегда засыпал трудно, с задержкой в несколько минут, за которые успевал прокрутить в голове всё, что случилось за день. Но сегодня мысли разбегались, как тараканы от света. Подвал усадьбы. Тоннель. Белое пятно в конце. Кравченко, который сказал: «Ты разве не слышишь?» — и пошёл в темноту, не оборачиваясь.

Ивар открыл глаза и уставился в потолок. Сна не было ни в одном глазу. Он снова закрыл глаза и начал считать шаги, как тогда, когда стоял на границе невидимой черты, за которую так и не решился шагнуть. Раз, два, три... На пятнадцатом шаге он всё-таки провалился в дремоту, но даже там, на границе между сном и явью, в конце коридора стояла женщина в белом и перебирала жемчуг. Раз, два, три.

Просто ночь перед долгой дорогой. Просто тени, которые никогда не уходят до конца.

***

Артём вышел из издательства и тяжело вздохнул. В городе ему всегда было тесно — не телу, а чему-то внутри, что привыкло к простору. Он поднял воротник куртки и направился к своей «буханке», припаркованной у тротуара. Ехать обратно домой смысла не было: завтра выезжать затемно, а до озера два часа пути. Он набрал матери.

— Я в городе, — сказал он, когда она сняла трубку. — Завтра с утра выдвигаемся. Домой приеду, переночую.

— Давно пора, — ответила она. — Ключи-то у тебя есть?

Ключи были. От квартиры, которую отец получил от лесхоза ещё в девяностых. Тогда это было просто жильё на случай, если кто-то из детей поедет учиться в город. Никто не поехал — Лена была ещё мала, а Артём сразу после учебы ушёл в лесоохрану. Квартира стояла пустая, пока мать не переехала туда после того, как дочь пропала. Сказала: «Не могу там больше. Каждая вещь — про неё». Артём её понял. Сам он, наоборот, из леса уходить не захотел. Каждый справлялся как мог.

Он поднялся на четвёртый этаж и открыл дверь. В прихожей горел свет. Мать сидела на кухне за столом, перед ней лежала раскрытая газета с кроссвордом. Половина клеток уже была заполнена аккуратным, почти школьным почерком. Увидев его, она поднялась, оглядела с головы до ног — не похудел ли, не осунулся ли.

— Есть будешь? Я котлеты разогрею, утром нажарила. И макароны там.

— Давай, — кивнул Артём, стягивая ботинки.

Мать загремела кастрюлями и сковородкой. На плите зажглась конфорка, и кухня наполнилась запахом разогретого масла. Артём сел на табурет у окна и, пока мать хлопотала, смотрел на неё. Она двигалась так же, как раньше, в их деревенском доме, — споро, без суеты, каждой вещи зная своё место. Только здесь, в городской квартире, движения стали чуть более скованными, будто пространство не давало развернуться.

— Чего сидишь? Руки мой, — бросила она через плечо.

Он хмыкнул и пошёл в ванную. Когда вернулся, на столе уже стояла тарелка с макаронами и румяной котлетой, а рядом — нарезанный хлеб и солонка.

— Не ресторан, конечно, — сказала она, садясь напротив. — Но после твоей лесной еды сойдёт.

— Сойдёт, — согласился Артём.

Она смотрела, как он ест, и молчала. Потом спросила:

— В Карелию, сказал?

— Ага. Глеб позвонил. Усадьба какая-то, «Белый Мыс». На неделю, может, чуть больше.

— Людей-то много?

— Пятеро. Я, Глеб, Ульяна, Ивар и врач наша. На двух машинах.

Мать кивнула, подпёрла щёку рукой. Про «Белый Мыс» она ничего не знала, но Глебу доверяла: Артём с ним работал уже не первый год, и пока всё обходилось. Она помолчала, потом вдруг спросила:

— А оружие взял?

— Взял, — ответил он, не переставая жевать.

— Ну и хорошо.

Она поднялась и ушла в его комнату. Артём услышал, как хлопнула дверца шкафа, как скрипнул диван — мать стелила постель. Он доел котлету, вытер хлебом остатки масла с тарелки и понёс её к раковине, но мать уже вернулась на кухню и перехватила тарелку.

— Я сама помою. Иди ложись.

— Мам, я в состоянии тарелку сполоснуть…

— Иди ложись, — повторила она тоном, не терпящим возражений. — Завтра рано вставать.

Он пошёл в комнату. Диван был застелен свежей простынёй, подушка взбита, сверху лежало тёплое одеяло — то самое, под которым он спал ещё в детстве. На прикроватной тумбочке стояла кружка с водой и лежала пара чистых носков — положила на случай, если его собственные промокли. Артём усмехнулся, качнул головой. Маму не переделаешь.

Он достал из рюкзака «Зенит», повертел в руках, провёл пальцем по царапине на нижней крышке. Не стал долго рассматривать, сунул обратно. Снял джинсы, лёг под одеяло и закрыл глаза. Впервые за долгое время не на спальнике, не в сторожке, не под шум сосен, а дома, в комнате, где пахло свежим бельём и чуть-чуть — мамиными духами, теми самыми, что она покупала ещё в их деревенском магазине много лет назад. Запах был стойкий, сладковатый, и он не раздражал. Просто был как фон, как память, которую не выкинешь.

За окном прошуршали шины и стихли, где-то в соседнем дворе залаяла собака и тут же смолкла. Артём лежал и думал о том, что завтра они поедут в Карелию, в дурное место, о котором молчали старики. Он не боялся, он слишком долго искал сестру, чтобы бояться леса. Но что-то внутри — то самое, что просыпалось каждый раз, когда он смотрел на последний кадр Лениной плёнки, — твердило: «Это не просто выезд. Это начало другого пути».

Он закрыл глаза и заснул быстро, без сновидений. Только под утро мелькнуло что-то знакомое — опушка, зелёная куртка, щелчок затвора. Но он не запомнил. Просто отголосок. Просто ночь перед дорогой.

***

Ивар вырулил со двора в половине пятого утра. Машина у него была приемистая, с широким капотом и мягкой подвеской, он брал её не для города, а для таких вот выездов, где асфальт мог кончиться в любой момент. Двигатель урчал ровно, почти неслышно. Ивар любил эту машину молча, как любил всё, что работало безотказно.

Первой он подобрал Евгению. Она уже ждала у подъезда с походной сумкой и термосом в руках — закутанная в шарф, сонная и злая. Села на заднее сиденье, буркнула что-то про «ни свет ни заря» и тут же уткнулась в телефон. Следом заехали за Ульяной. Она вышла из парадной легко, без тени сонливости, перекинула рюкзак на заднее сиденье и села вперёд. Последним был Глеб. Он ждал на углу, как и договаривались, с небольшой спортивной сумкой через плечо. Когда машина остановилась, он открыл водительскую дверцу и кивнул Ивару:

— Дальше я.

Ивар не спорил. Он пересел на пассажирское место, устраивая свой термос между ног, а Глеб занял место за рулём, машинально поправил зеркало, проверил передачу и тронулся. Ивар предпочитал быть пассажиром не из лени, а из привычки: за баранкой взгляд упирается в дорогу, а с пассажирского сиденья видно горизонт, обочины, небо. Можно считывать ландшафт, замечать детали, которые водитель пропустит. Ивар так и делал — смотрел, запоминал, строил в голове карту. Глеб не возражал. В конце концов, каждый в этой команде делал то, что умел лучше всего.

На выезде из города, у заправки, их уже ждал Артём. Он стоял у своей «буханки», грея ладони о бумажный стаканчик с кофе. Увидев их, коротко махнул рукой — мол, поехали, — и запрыгнул за руль. Две машины вырулили на шоссе и двинулись на север.

Глеб сжимал руль слишком сильно — до побелевших костяшек, — заставил себя разжать хватку, но это не помогло: напряжение перетекло в плечи, в шею, засело под лопатками тупой болью. Дорога оставляла слишком много места для мыслей, а мысли в последние дни были не те, которые хочется пускать на порог. Они приходили без стука, усаживались в кресло напротив и смотрели её глазами. Глеб мотнул головой, не сейчас.

Дорога выровнялась, сосны за окном слились в одну бесконечную стену, и Глеб перестал различать отдельные стволы. Взгляд цеплялся за точку где-то за горизонтом, но мысли ушли далеко — в то место, которое он запер пять лет назад и надеялся никогда не открывать. Однако теперь, когда усадьба ждала впереди, воспоминание лезло наружу само, как вода сквозь трещину в бетоне.

Они познакомились на Кольском. Глеб прилетел на точку в конце августа, когда тундра уже горела ржавчиной и багрянцем, а сопки стояли голые, продутые ветром до кости. Его определили в партию инженером по креплению, он должен был ставить рамы и затяжки в старой разведочной штольне, которую решили расконсервировать. Денег дали мало, людей дали мало, а тоннель был старый, ещё пятидесятых годов, с деревянной крепью, которую давно пора было менять на металлическую.

Алису он увидел в первый же день. Она сидела в бытовке на перевёрнутом ящике из-под взрывчатки и варила кофе в жестяной кружке на кипятильнике. Маленькая, светловолосая, с обветренными губами, которые она то и дело трогала кончиком языка. Ворот штормовки поднят, хотя в бытовке было тепло. Привычка — на ветру иначе нельзя. Когда Глеб вошёл, она обернулась, оценила его с ног до головы и сказала:

— Инженер по креплению — это тот, кто отвечает, чтобы на нас ничего не упало?

— Типа того, — ответил он.

Она усмехнулась и протянула ему кружку.

— Тогда пей. Кофе паршивый, но другого нет.

Он взял кружку. Их пальцы соприкоснулись — у неё были холодные пальцы, несмотря на жару в бытовке. Всегда холодные, как он потом узнал.

Они прожили вместе три месяца. В полевых условиях всё происходит быстрее: нет времени на конфетно-букетные периоды, нет смысла притворяться. Ты видишь человека сразу — как он работает, как устаёт, как злится, как молчит. Алиса была из тех, кто молчал редко. Она болтала без умолку, когда нервничала, и замолкала только в двух случаях: когда ела и когда смотрела на карту. Карту она любила больше, чем кофе, больше, чем шоколад, больше, чем его, — он это понимал и не ревновал. В геологии иначе нельзя.

Он любил её за прямоту. За то, как она щурилась, глядя на образец. За то, как она ругалась, когда молоток соскальзывал с прожилка. За то, как она по утрам сидела на спальнике, обхватив кружку обеими руками, и смотрела в одну точку, просыпаясь. Он любил её за всё, но ни разу ей об этом не сказал. Не потому, что не хотел — просто не умел. Слова для него всегда были инструментом, а не чувством. Он мог объяснить, почему крепь надо ставить через каждые полметра, но не мог объяснить, что с ним происходит, когда она улыбается.