Призраки Белого Мыса

Через три дня тело исчезло. Камень втянул его. А на плёнке, которую через много лет найдут в заброшенном доме, остался кадр - женщина в белом у окна. Единственное доказательство того, что Игорь здесь был. Единственное, что от него осталось.

26 июня 2024 года, среда. Утро и вечер.

Санкт-Петербург, издательство «Ершов и Ко».

Утро у Глеба выдалось скомканным. После бессонной ночи, проведённой за просмотром видео Дениса, он пытался работать - разбирал рукописи, отвечал на письма, пил кофе, но мысли постоянно возвращались к усадьбе. К белому платью, к улыбке на портрете, к шёпоту в темноте, к тому, что он услышал в самом конце записи. К полудню он понял, что просто сидеть и ждать вечера невыносимо. Нужно было чем-то занять руки и голову, и он поехал в архив.

Архив находился на Васильевском, в старом здании с облупившимся фасадом и вечно скрипучей дверью. Глеб поднялся по лестнице и толкнул тяжёлую створку читального зала. Пахло пылью и старой бумагой - запах, знакомый с детства, когда он часами рылся в книгах, оставшихся от деда. В зале было пусто, если не считать одинокой фигуры за дальним столом у окна.

Женщина сидела спиной к нему, низко склонившись над разложенными подшивками. Короткие волосы торчали в стороны - то ли от влажности, то ли от привычки ерошить их, когда думаешь. Глеб узнал этот силуэт, эту манеру сидеть, подперев голову одной рукой, а другой быстро, почти не глядя, делать пометки в блокноте. Ульяна. Он не видел её с прошлого выезда, но она совершенно не изменилась.

Он подошёл ближе, стараясь не топать, но половицы предательски скрипнули. Ульяна подняла голову и, увидев его, не удивилась - только отложила карандаш и чуть прищурилась.

— Ершов, — произнесла она, и в голосе мелькнуло что-то среднее между «ну наконец-то» и «я так и знала».

— Давно ты здесь? — спросил он, присаживаясь напротив.

— С восьми утра. — Она подвинула к нему тонкую папку. — Полицейские рапорты за 1914-й. Пропажа людей. И список умерших в госпитале сорок четвёртого года. Девять человек за один день. Все шли на поправку.

Глеб пролистал страницы, задержался на последней. Почерк писаря, выцветшие чернила. Имена, даты, сухие формулировки. Он поднял глаза и встретился с её прямым, оценивающим взглядом.

— Ты веришь в совпадения? — спросил он.

— В такие — нет. — Ульяна постучала карандашом по столу. — Твой блогер, Денис Комаров, пропал именно там, верно? Я видела заметку в новостях. А раз ты здесь и смотришь эти документы, значит, уже решил ехать. Я права?

Глеб усмехнулся.

— Почти.

— Я еду с вами.

— Я и не сомневался.

Она захлопнула блокнот и поднялась.

— Тогда до вечера. У меня ещё статья горит, а ты пока обзванивай своих. И не забудь про того, который с термосом.

— Ивара?

— Его. Пусть берёт чай нормальный. Мяту я с ним пить не буду.

Она ушла, оставив после себя запах кофе и бумажной пыли. Глеб посмотрел на папку, потом на часы. До вечера оставалось несколько часов, нужно было звонить остальным.

***

В издательство он вернулся, когда город уже начал гудеть вечерними пробками. В кабинете было тихо, на столе ровной стопкой лежали неразобранные с утра рукописи. Он снял куртку, повесил её на спинку стула, вымыл оставшуюся с утра кружку и только потом сел к телефону. Папка, которую передала Ульяна, лежала перед ним. Глеб открыл её ещё раз, пролистал копии рапортов, задержался на списке умерших. Девять фамилий. Девять человек, которые шли на поправку и не дожили до утра. Закрыв папку, потянулся за телефоном.

Первым набрал Ивара.

— Ивар? Нужно сегодня встретиться. Приезжай ко мне в издательство.

На том конце помолчали — ровно секунду, не больше.

— Понял. Буду через час.

Гудки оборвались, Глеб невольно хмыкнул. Ивар умудрялся быть самым немногословным человеком из всех, кого он знал, но при этом единственным, с кем не требовалось договаривать.

Следующий номер. Евгения. Она ответила после третьего гудка, и по голосу было слышно, что отвлекли её от чего-то важного — или, наоборот, от чего-то, чему она была рада не заниматься.

— Глеб? Что-то случилось?

— Собираемся у меня через час, новое дело.

— Интересное?

— Скорее, тревожное.

— Тревожное — это интересно. Буду.

Ульяне отправил короткое сообщение: «В семь у меня. Не опаздывай». Через минуту пришёл ответ: «Буду. Закажи пиццу».

Остался Артём. Этот номер Глеб набирал с лёгкой заминкой, потому что каждый разговор с Русановым требовал особого подхода. Артём не любил телефоны, не любил город, не любил, когда его отрывали от леса. Гудки шли долго, Глеб уже решил, что сбросит и напишет сообщение, когда на том конце что-то щёлкнуло, и низкий, с хрипотцой голос произнёс:

— Да.

— Артём, привет. Нужна твоя помощь. Дело касается одного места в Карелии, усадьба «Белый Мыс». Слышал о таком?

Пауза. На этот раз дольше, чем у Ивара. Глеб услышал, как на том конце потрескивает что-то - то ли костёр, то ли помехи.

— Слышал, — наконец сказал Артём, и в его голосе появилось что-то, чего Глеб раньше не замечал. Не страх - скорее, старая, застарелая боль. — Это дурное место.

— Знаю. Именно поэтому я тебе и звоню. Сможешь приехать в Питер сегодня? Завтра с утра выдвигаемся.

Снова пауза, потом короткий выдох - не то вздох, не то согласие.

— Буду к ночи.

И гудки. Глеб отложил телефон и потёр виски. Команда собиралась, пять человек, каждый со своим прошлым, со своими демонами. Он знал, что поступает правильно, знал, что один бы не справился. Но где-то глубоко, под слоем уверенности, шевелилось знакомое, липкое чувство. Он снова подвергает людей опасности, тех, кто ему доверяет, тех, кто может не вернуться. Как тогда. Он тряхнул головой, отгоняя мысль, не сейчас.

***

Первой пришла Ульяна. Она появилась в дверях издательства ровно через сорок минут после сообщения. Растрёпанная, в джинсах и лёгкой куртке, короткие волосы торчали в разные стороны, будто она сушила их на бегу. Под глазами не была ни грамма косметики, только усталость и цепкий, оценивающий взгляд.

— Я перечитала выписки из архива. Девять смертей в госпитале за один день — это не просто совпадение. Ты уже смотрел видео блогера, которое выложилось автоматически?

Глеб кивнул.

— Денис Комаров. Пропал четыре дня назад.

— Живой?

— Не знаю. Но на записи он явно кого-то увидел. И этот кто-то… похож на женщину с портрета. Веру Штальберг.

Ульяна нахмурилась и что-то черкнула в блокноте.

— Кого ещё позвал?

— Ивара, Евгению, Артёма. Всех, кто был в прошлых выездах.

— Хорошо. — Она захлопнула блокнот. — Тогда ждём остальных.

В прихожей звякнул колокольчик — кто-то вошёл в издательство. Глеб поднялся, выглянул в коридор. Это был Ивар. Он вошёл без стука — высокий, подтянутый, в старой серой ветровке с выцветшим логотипом «Метростроя». Ему было слегка за сорок, но держался он прямо, без сутулости, а в тёмных волосах, зачёсанных назад, серебрилась ранняя седина — ровно столько, чтобы выглядеть солидно, а не старо. Лицо узкое, с чёткой линией челюсти и тонким носом. Глаза светлые, серо-голубые, смотрели внимательно, но без цепкости — так смотрят люди, привыкшие работать с чертежами: долго, спокойно, замечая детали. Женщины на него оборачивались. Не потому, что он был красив классической красотой, а из-за ощущения спокойной силы, которое от него исходило. Как от человека, который не суетится и знает, что делает.

— Не заперто, — сказал он вместо приветствия. Голос низкий, ровный.

— Проходи.

Ивар сел, поставил на колени старый рюкзак, из которого торчал угол планшета в защитном чехле. Расстегнул молнию, достал термос, свинтил крышку. Пахнуло мятой. Сделал глоток, поморщился — остыл, — но пить продолжил.

Глеб кратко пересказал историю Дениса, усадьбу «Белый Мыс», видео. Ивар слушал, не перебивая, только один раз дёрнул щекой, когда Глеб упомянул подвал с проломом.

— Подвал, — повторил он задумчиво. — Всегда подвал. Почему они всегда лезут вниз?

— Потому что там интересно.

— Потому что там темно и страшно, а люди думают, что в темноте прячется правда. — Ивар взял со стола карандаш, повертел. — В тоннелях так же. Чем глубже, тем больше легенд. Хотя на самом деле там просто грунтовые воды и бетон.

Глеб знал, что за этими словами стоит нечто большее. Ивар никогда не рассказывал подробностей, но однажды, обронил: «Я перестал чувствовать, где верх. Не в переносном смысле. Идёшь по тоннелю, а вестибулярка орёт, что ты вниз головой. А на самом деле ровно. И там, внизу, я увидел то, что не могу объяснить до сих пор».

С тех пор он не пил и не ездил в метро. Ивар никогда не рассказывал подробностей — не из скрытности, а потому что слова для этого требовались другие, не те, что он привык использовать. Инженерный язык годился для чертежей, допусков, расчёта нагрузок. Для описания того, что случилось в тоннеле, он не годился.

Но в тот вечер, в полумраке издательства, под шум дождя за окном, он вдруг заговорил.

— Это было на Кольцевой, — начал он, и пальцы, державшие термос, побелели. — Недостроенный участок, консервация. Мы спустились впятером: я, двое рабочих, техник и геодезист.

Он помнил запах. Мокрый бетон и металлическая пыль — эта смесь въедалась в одежду, в волосы, в кожу, и потом ещё сутки после смены ты чувствовал её на языке. Помнил, как капала вода где-то в глубине, и каждый удар разносился эхом на сотни метров. Помнил, как под подошвами хрустела мелкая, острая бетонная крошка, как битое стекло. И тишину. В тоннеле всегда было тихо, но в тот день тишина ощущалась иначе - плотнее, тяжелее. Будто на уши положили мокрую вату.

— Первым заметил Кравченко. Он шёл впереди и вдруг остановился. Просто встал как вкопанный. Я чуть не врезался в него. «Ты чего?» — спрашиваю. А он молчит. И смотрит в конец тоннеля.

Ивар попытался заглянуть ему в лицо, но Кравченко не оборачивался. Он стоял и смотрел. Потом сказал — тихо, почти шёпотом, как будто боялся, что его услышит кто-то кроме них:

— Там женщина. В конце тоннеля. Видишь?

Ивар посмотрел. В конце тоннеля не было ничего, кроме темноты. Но вглядевшись, он заметил, что темнота там была другой. Она колыхалась. Не как дым, не как пар, а как поверхность воды, если бросить в неё камень. Медленно, лениво, но непрерывно.

— Это сквозняк, — сказал он вслух. — Или глаз устал.

Но фонарь в его руке стал светить тусклее. Ивар помнил это отчётливо, потому что проверил аккумулятор. Тот был заряжен на восемь часов, а они проработали от силы полтора. Свет не мерцал, не мигал — он именно слабел, будто темнота вокруг была не отсутствием света, а отдельной субстанцией, которая этот свет поглощала.

— Приборы у геодезиста поехали, — продолжил Ивар. — Компас крутился, как бешеный, уровень показывал то минус пять градусов, то плюс семь. В абсолютно ровном тоннеле. Рация шипела, сплошной белый шум, словно мы попали в эпицентр магнитной бури. Я тогда подумал: наведённые токи, грунтовые воды, старая проводка где-то замыкает. Сейчас уже так не думаю.

Кравченко пошёл вперёд. Не оборачиваясь, не отвечая на окрики. Шёл ровно, спокойно, как человек, который точно знает, куда идёт. Фонарь в его руке горел нормально — единственный нормальный свет в этом тоннеле.

— Я схватил его за плечо, — Ивар сжал термос обеими руками. — Развернул к себе. И знаешь, что я увидел? Он смотрел не на меня. Он смотрел сквозь меня. Как будто я был стеклом. Как будто меня там не было. И он сказал: «Она зовёт. Ты разве не слышишь?»

Ивар не слышал ничего, кроме собственного пульса в ушах. Он отпустил Кравченко. Тот развернулся и пошёл дальше. Ивар стоял и смотрел, как луч его фонаря удаляется всё дальше, дальше, пока не превратился в крошечную точку. А потом в тоннеле появилось белое пятно. Оно колыхалось в такт дыханию — не Ивара, а чьему-то ещё. И оттуда потянуло холодом, ледяным, мёртвым холодом, какой бывает только глубоко под землёй.

— Я хотел пойти за ним, — сказал Ивар почти шёпотом. — Честное слово, хотел. Но ноги не шли, будто приросли к бетону. А потом пятно погасло, и тоннель снова стал просто тоннелем, только Кравченко в нём уже не было.

Они искали его три дня. Прочесали каждый метр, разобрали завалы, проверили все ответвления. Ничего. Ни следов, ни вещей, ни звука, словно Кравченко просто шагнул в темноту и растворился в ней.

— Я потом спускался туда ещё три раза. Один. Думал, что смогу понять. Думал, что если увижу это пятно снова, то хватит духу подойти ближе. Но каждый раз оно просто ждало в конце тоннеля, колыхалось и холодило воздух. И каждый раз я останавливался на одном и том же месте, как будто в бетоне была прочерчена невидимая черта. А однажды понял: я не могу идти вперёд не потому, что боюсь. А потому что, если сделаю ещё шаг — назад уже не вернусь. Не в том смысле, что умру, в другом.

С тех пор он перестал чувствовать направление, вестибулярный аппарат словно сбился с калибровки. Он мог идти по прямой, глядя на компас, но внутреннее ощущение кричало, что он перевёрнут вниз головой. Врачи разводили руками: «Органических нарушений нет, вы здоровы». Но он знал: где-то глубоко в мозгу остался тоннель, и белое пятно в его конце, и чувство, что тебя позвали, а ты не откликнулся. Он замолчал. Термос с мятным чаем стыл в его руках. За окнами издательства шумел дождь, и звук был живым, настоящим, не то, что та ватная тишина в тоннеле.

— Никаких подвалов без плана, — сказал Ивар уже своим обычным, ровным голосом. — Я знаю, что такое темнота, которая не отпускает.

Глеб кивнул. Он знал тоже, каждый из них знал.

— Поедешь? — спросил Глеб прямо.

Ивар отложил карандаш, посмотрел в окно. За стеклом плыл серый, размытый свет — ни день, ни ночь.

— Поеду. Но с условием. Никаких самодеятельных спусков в подвалы. Я черчу схему помещений, и только потом лезем. Понял?

Глеб кивнул. Ивар снова взял термос, сделал глоток. Потом посмотрел на Ульяну — впервые за всё время, прямо, оценивающе.

— В таких местах полы гнилые. Смотрите под ноги.

Ульяна встретила его взгляд и не отвела.

— Я журналист, а не балерина. Умею смотреть, куда ступаю.

— Вот и хорошо.

Он отвернулся к окну. Ульяна переглянулась с Глебом и едва заметно пожала плечами: что с него взять.

В прихожей снова звякнул колокольчик. Вошла Евгения — мокрая, злая, с промокшим пакетом из аптеки.

— Дождь зарядил, — бросила она с порога. — У вас тут сухо хоть?

Ивар молча подвинул ей свой термос. Она взяла, отхлебнула, скривилась.

— Мята. Ненавижу мяту.

— А что любишь?

— Чай с бергамотом. Но где его взять в этой дыре.

— В магазине за углом, — сказал Ивар. — Я видел, когда шёл.

Евгения замерла с термосом в руке, разглядывая его.

— Ты что, запоминаешь ассортимент магазинов, мимо которых проходишь?

— Это полезно. Никогда не знаешь, что пригодится.

— У тебя лицо как у человека, который знает, где выход, но не скажет.

— Я инженер, мы все такие.

Ульяна фыркнула, а потом вспомнила:

— Кстати, о полезном. Глеб, ты пиццу заказал?

— Будет через полчаса, — отозвался тот.

— Только пусть будет «Маргарита», — добавила она. — Чем проще, тем вкуснее.

— Мне всё равно, — пожал плечами Ивар. — Я ем всё, что не ядовито.

Евгения фыркнула:

— Бергс, ты вообще пробовал когда-нибудь пиццу с грушей и горгонзолой?

— Нет, и не планирую. Груша должна быть десертом, а не лежать на тесте.

— Ты просто не умеешь жить, — вздохнула она.

Глеб усмехнулся, обычный вечер, обычные люди. Только завтра они едут в место, откуда могут не вернуться.

***

Артём появился ближе к полуночи. Он вошёл без стука, просто возник в дверном проёме — высокий, широкоплечий, в камуфляжной куртке и тяжёлых ботинках. На вид около тридцати, но глаза старше, много старше. Словно он видел такое, что обычно не показывают. От него пахло лесом, дымом и чем-то ещё — сырой землёй, что ли. Словно он принёс с собой частицу тех мест, откуда приехал.

Глеб поднялся ему навстречу.

— Спасибо, что приехал.

Артём скупо кивнул. Его глаза, светлые и немного диковатые, обвели собравшихся. Ульяна, Ивар, Евгения — он знал их всех, работал с ними раньше, но близко не сошёлся ни с кем. Артём вообще мало с кем сходился близко.

— Садись, — Глеб кивнул на свободный стул. — Мы уже начали, но я введу тебя в курс.

Артём молча сел, привалившись спиной к стене, и приготовился слушать.

— В двух словах, — продолжил Глеб, — четыре дня назад в усадьбу «Белый Мыс» в Карелии отправился блогер Денис Комаров. Снимал заброшенные места. Не вернулся. Его канал автоматически выложил последнее видео, вот его мы сейчас и смотрели.

Он развернул ноутбук экраном к Артёму и снова включил запись. На экране возникла серая, тяжёлая, молчаливая усадьба. Камера дрожала. Голос Дениса, сперва спокойный, потом — сбивчивый, испуганный. Темнота. Шёпот.

«Она не на портрете. Она здесь. Она всегда была здесь...»

Звук закрывающейся двери. Тишина.

Глеб закрыл ноутбук.

— Впечатляет, — сказал Артём после паузы. В его голосе не было насмешки.

— Мы как раз обсуждали, что это может быть, — вставила Ульяна. — Призрак, аномалия, массовая галлюцинация — версии расходятся.

— «Белый Мыс», — произнёс Артём медленно, будто пробуя слова на вкус. — Я знаю это место. Местные обходят его стороной. Говорят, там пропадают люди. И те, кто возвращается... — он запнулся, подбирая слово. — Они уже не те.

Глеб почувствовал, как напряглись плечи. Он вспомнил глаза Дениса на старых записях — открытые, живые, азартные. И его же глаза на последнем видео — за секунду до темноты. В них уже тогда было что-то чужое.

— Мы выезжаем завтра утром, — сказал он, закрывая тему. —Вопросы есть?

Ульяна подняла руку, как в школе.

— Только один. Ты сказал, что это касается тебя лично. Что ты имел в виду?

Глеб замер. Он надеялся, что она забыла эту фразу. Не забыла, конечно, не забыла.

Он посмотрел на неё — прямо, не отводя глаз.

— Моя прабабка служила в этом доме. Сначала горничной, ещё при Вере Штальберг. А потом, в сорок четвёртом, она вернулась сюда — уже санитаркой, когда в усадьбе развернули госпиталь. Я нашёл её дневник, и там... В общем, я должен это увидеть сам. Это всё.

Ульяна прищурилась, она явно почувствовала, что он недоговаривает. Но, к его облегчению, не стала настаивать, только кивнула и что-то черкнула в блокноте.

Ивар отлепился от окна.

— Тогда я займусь снаряжением. Связь, камеры, датчики движения. В таких местах лучше быть готовым ко всему.

Евгения поднялась с дивана.

— Я с тобой. Хочу посмотреть, что ты там набрал. Если опять аптечку из ближайшей аптеки — я остаюсь в городе.

Ивар бросил на неё короткий взгляд.

— Аптечка у тебя. Я собираю железо.

— Вот и проверим твоё железо. — Она подхватила сумку. — Заодно скажу, где у тебя провода перетрутся через день.

Ивар помедлил ровно секунду, потом посторонился, пропуская её к двери. Вышел следом — всё такой же бесшумный. Глеб заметил, что он не стал спорить. Для Ивара это было равносильно признанию: «да, твоё мнение имеет значение».

Артём собрался уходить сразу после Ивара и Евгении.

— До утра.

И вышел в ночь — так же бесшумно, как появился.

Ульяна задержалась у стола, перебирая страницы блокнота. Глеб стоял у окна, разглядывая серую морось за стеклом.

— Слушай, — сказала она, не поднимая головы, — ты когда в последний раз спал нормально?

— А что?

— Да так. Вид у тебя не очень.

Он повернулся. Она смотрела на него в упор, прищурившись.

— Я в порядке, — сказал он.

— Ну да, конечно. — Она захлопнула блокнот, засунула его в сумку и направилась к двери. Уже взялась за ручку, но обернулась. — До завтра. И постарайся выспаться.

— Постараюсь.

Она ещё секунду помедлила, будто хотела что-то добавить, но не стала. Дверь закрылась. Глеб остался один в опустевшем кабинете. Завтра они отправятся в Карелию, завтра начнётся то, чего он боялся и ждал одновременно. Он посмотрел в окно, белая ночь за стеклом смотрела на него пустыми, бессонными глазами. Где-то там, за сотни километров отсюда, стояла усадьба. Ждала. И женщина на портрете — тоже.

***

Глеб задержался в кабинете, не потому что нужно было что-то доделать — он всё доделал ещё до встречи, разложил бумаги по папкам, расставил ручки в стакане ровными рядами, — просто дом его ждал пустой и тихий, а здесь ещё пахло кофе, который варила Ульяна, и мятным чаем из термоса Ивара. Чужие запахи создавали иллюзию, что он не один. Иллюзия была приятной, хоть он и понимал, что это ненадолго. Он выключил настольную лампу и уже собирался уходить, когда заметил на краю стола её ручку. Обычную, синюю, с обгрызенным колпачком. Ульяна вечно забывала такие мелочи — то шапку, то блокнот, то перчатки, — а потом злилась на себя и говорила, что когда-нибудь потеряет голову. Глеб повертел её в пальцах, сунул в карман и вышел.

На улице моросил дождь. Он поднял воротник и быстрым шагом направился к машине, перепрыгивая лужи по привычке, выработанной годами полевых выходов: в геологии мокрые ноги — это не просто дискомфорт, это проблема на весь день. Привычка осталась, хотя проблемы давно сменились. Теперь мокрые ноги означали всего лишь мокрые ноги.

До дома он добрался за пятнадцать минут. Поднялся в квартиру, снял ботинки, поставил их ровно у порога. В прихожей горел тусклый ночник — он всегда оставлял его, чтобы не возвращаться в полную темноту. Прошёл на кухню, включил чайник и открыл холодильник. Яйца, масло, полбанки маринованных огурцов. Он закрыл дверцу, решив, что не голоден. Просто привычка: зашёл на кухню — проверь холодильник.

Пока чайник закипал, он прошёл в комнату и достал из шкафа рюкзак. Старый, с вытертой лямкой — он купил его перед первой экспедицией на Кольский, и с тех пор рюкзак прошёл с ним все выезды. Глеб не был суеверен, но вещи, которые не подводили, менять не любил. Он расстегнул молнию и начал собираться. Фонарик с запасными батарейками. Тёплый свитер. Смена белья. Запасные носки. Ничего лишнего.

В шкафу, на верхней полке, лежал старый геологический молоток — он не доставал его уже пять лет, но и выбросить не мог. Просто знал, что он там есть. Как и коробка с фотографиями, которую он не открывал с тех самых пор. Глеб закрыл дверцу шкафа и вернулся на кухню. Чайник закипел. Он заварил чай, сел за стол и достал из кармана ручку Ульяны. Положил перед собой и долго на неё смотрел. Синяя, самая обычная. Такие продаются в любом канцелярском. И всё-таки он знал, что завтра отдаст её лично в руки. Не потому, что она была нужна — у Ульяны наверняка есть ещё десяток таких же, — а потому что это был повод подойти и сказать что-нибудь. Что именно — он не придумал. Может, просто «ты забыла».

Он допил чай, вымыл кружку и поставил её на сушилку. Проверил замок на входной двери. Потом проверил ещё раз — старая привычка, от которой он не собирался избавляться. Выключил свет и, раздеваясь уже в спальне, привычно сложил джинсы на стуле. Лёг под одеяло, закрыл глаза. За окном шумел дождь, и в его ровном шорохе Глебу слышался какой-то ритм — не музыка, не слова, а просто повторяющийся звук, как будто кто-то перебирал бусины. Раз, два, три. Он стал считать вместе с дождём. На четвёртой секунде сбился и провалился в сон.

***

Выйдя из издательства, Ивар поднял воротник ветровки и молча двинулся к внедорожнику, припаркованному у тротуара. Евгения шла следом, перебирая в уме список того, что нужно проверить в аптечке. Обезболивающее, антигистаминное, гемостатик, бинты. Она всегда проверяла аптечку перед выездом — это успокаивало.

Ивар открыл багажник. Внутри, в пластиковых контейнерах, лежало оборудование — датчики, камеры, провода, переходники. Он начал перебирать коробки, что-то тихо считая про себя. Евгения встала рядом и заглянула через его плечо.

— Это всё, что ты берёшь?

— Да.

— А если откажет?

— У меня есть запасное.

— А если откажет запасное?

Он выпрямился и посмотрел на неё. В сумерках его лицо казалось ещё более замкнутым, чем обычно.

— Тогда будем думать на месте.

— Отличный план, Бергс.

Он не ответил. Достал из кофра тепловизор, проверил заряд, убрал обратно. Евгения смотрела, как он работает — быстро, точно, без лишних движений. Инженер. Она таких знала: говорят мало, делают много, эмоции прячут за цифрами.

— Ты всегда такой? — спросила она.

— Какой?

— Молчаливый.

— Когда не о чем говорить — да.

— А когда есть о чём?

Он помедлил. Захлопнул багажник.

— Тогда я говорю. Просто со мной редко бывает «о чём».

Она хмыкнула, он не спросил, что это значит. Они стояли у машины под дождём, и тишина между ними была не неловкой, а скорее рабочей, как между коллегами в ночную смену. Евгения оглядела его — прямую спину, привычку не оборачиваться, спокойные руки. В её практике такие люди встречались редко, чаще попадались те, кто много говорит и мало делает. Этот был из другой породы.