Трюмный

– До полторашника будете летать: приборка, мойка посуды, сушка трюмов, выполнение прихоти годков, всё на вас, - округляя глаза, рассказывал старшина Лычев, по прозвищу Cыч. - Ложиться спать позже всех, вставать раньше всех, если старослужащий скажет: «прыгай», ты должен спросить на какую высоту. На лодке дают только хорошо поесть и помыться! Чуханов не любят, поэтому старайтесь за собой следить, стираться, гладиться.

Сыч был старше курсантов всего на полгода и не имел авторитета. Полноватый, в плохо пригнанной форме, вечно не выспавшийся, он практически ничем не отличался от курсантов, и его открыто презирали. Иногда он обиженный, науськанный другими старшинами, начинал гонять свой взвод. А взвод нехотя легким бегом забегал за угол кубрика и кричал хором: «Cыч п...с». Так как кричали все вместе, Cыч не мог выделить кого-то одного, от этого он приходил в бешенство, но ничего поделать не мог.

В целом, не любили всех старшин. Они, как на подбор, были злые, скверные характером. Сами бывшие ещё недавно курсантами, старшины, получая власть, проявляли свои нелицеприятные качества сполна. У каждого были свои любимые способы показать власть, унизить курсанта. Самый популярный - муштра до изнеможения с утра до вечера. На прием пищи выходили из кубрика за час. Шагали чётким строевым шагом, перед дверью камбуза разворачивались и маршировали обратно, потом опять к камбузу и так несколько раз. Курсанты (особенно по началу) неразношенными ботинками (не зря их прозвали «гадами»), сбивали ноги в кровавые мозоли, хромали, но терпели. Было стыдно обратиться с мозолью в медсанчасть, чтобы не прослыть слабаком. Если курсант, по какой-либо причине, не нравился старшине, его поднимали после отбоя, это называлось «поправлять коврики». Сонный курсант, уставший за день на строевых, лазил под шконками, поправлял коврики, тапочки, мыл туалет. И так каждую ночь, пока старшине не надоест, и он решит, что провинившийся достаточно наказан.

У одного из старшин было очень нежное обоняние - заходя после отбоя в кубрик, он поднимал уже заснувшую роту и, зажимая нос, говорил: «Фу-у-у, вонючки, возьмите свои «гады» и отнесите в сушилку». Сонные курсанты, чертыхаясь, несли обувь в тесную сушилку, а утром после подъема, толкаясь, второпях искали свои ботинки. Вечером этот старшина, собирал какой-нибудь взвод перед гладильной доской и показывал, как надушить одеколоном носовой платок.

«Сначала, - говорил он, - обрызгиваешь одеколоном весь платок, проглаживаешь горячим утюгом, затем сворачиваешь платок в два раза и снова брызгаешь, проглаживаешь и так каждый раз, пока платок не сложится до необходимых размеров».

Чистота на флоте всегда была на высоком уровне. Доконать уборкой проще простого. На пол в кубрике разливалось несколько ведер воды. Три - четыре курсанта, выстроившись в шеренгу на центральном проходе, принимали стойку как при низком старте и по команде «Бегом!» на четвереньках, ветошью11 гнали воду к выходу, где выжимали тряпки в обрезы12. Делалось это на скорость, кровь приливала к головам, поясницу ломило, бег на четвереньках был очень тяжел. А старшинам было только развлечение: - «Быстрей, сукины дети! - орали они. - Палуба должна блестеть как у кота яйца!»

Наконец вода собрана. Но старшине, командующему приборкой, не нравится, он берет ведро и снова разливает воду по всему кубрику. Гонки на четвереньках продолжаются.

Иногда, чтобы совсем доконать, воду гоняли, одев противогазы. Во время такой экзекуции курсанты задыхались, пот ручьями тек по лицу, хлюпая в нижней части противогаза, в запотевшие стекла было плохо видно куда бежать. Курсанты еле ползали, а старшинам всё мало - быстрей, быстрей…

А вечером, перед отбоем, старшины, развалившись на шконках, занимались, пожалуй, самым любимым развлечением - гоняли курсантов из кубрика на улицу и обратно.

– Рота, на выход бегом марш! - кричит один старшина.

– Рота, в кубрик бегом марш! - кричит другой. Курсанты как стадо баранов, толпятся, протискиваясь в узкие двери, а старшинам кажется, что медленно, снова команда:

– На выход бегом марш!

И десятки человек бегают, сломя голову, и так продолжается, пока дежурный офицер не остановит эту свистопляску.

Подсобное хозяйство

Служба без нарядов - не служба: дневальный по роте, наряд на камбуз, наряд по охране станции БЗЖ. Особенно тяжелым был наряд на подсобное хозяйство (ПХ) или попросту свинарник, где выращивали свиней для обеспечения потребности в мясе военнослужащих отряда. Про ПХ говорили: кто там был, тому не страшны никакие трудности. Оттуда курсанты приходили смертельно уставшие, грязные, и даже злые старшины, понимая и жалея, давали пару часов на стирку и отдых. В один из дней и Полякову пришлось побывать в этом наряде.

Свинарник находился в паре километров от учебки, на сопке в глубине небольшого леса. Наряд курсантов в количестве пяти человек, строем, ведомые старшиной, не спеша двигались вдоль дороги. За два месяца это был их первый выход за пределы учебного отряда. Поляков отвык от гражданской жизни, и самые простые и обыденные события, ничем не примечательные гражданскому человеку, вызывали у него интерес. Вот стоит машина с поднятым капотом - около неё двое мужчин. Они сегодня спокойно утром встали, лениво, никуда не торопясь, позавтракали, выехали по своим делам, они могут идти куда хотят, делать что хотят. Поляков с завистью посмотрел на лысого дядьку, копавшегося в двигателе и что-то сердито говорившего молодому пареньку. Паренек в ответ кивал головой и виновато улыбался. Особое внимание привлекали встречавшиеся девушки. Они шли, опустив глаза, чувствуя на себе взгляды курсантов, ветер колыхал их платья, обнажая коленки, курсанты восхищенно ахали, провожая прекрасный пол долгими взглядами. От женских голосов щемило сердце. Старшина при виде девушек начинал громко командовать, покрикивать, показывая свою крутость.

По тропинке, бегущей в сопку, подошли к деревянному забору, ворота открылись, стойкий запах свиного дерьма ударил в ноздри. ПХ представляло собой три огромных свинарника, каждый имел свое название – «нижний», «средний» и «верхний». Курсанты, заступившие в наряд, должны кормить свиней и убирать клети.

В небольшом двухкомнатном домике находилось помещение для отдыха наряда, в другой комнате жили двое старшин, поставленные управлять свинарником. Один из них, кавказец, с голым торсом, прохаживаясь вдоль строя курсантов, красуясь рельефными мышцами, говорил:

– Ващя задача накормить свинюшек, убрать за ними, особое внимание уделять «верхнему» свинарнику - там содержатся свиноматки с поросятами, поэтому там нужно, чтобы пол всегда был посыпан свежими опилками.

Потом он распределил курсантов по свинарникам - один человек на «верхний», два на «нижний» и два на «средний». Поляков попал на «нижний» свинарник, считавшийся самым тяжелым, так как находился далеко от котлов, в которых варился корм свиньям. Свинарник представлял собой огромных размеров барак, разделенный клетями. В одиночных загонах, лениво помахивая хвостами, лежали неимоверных размеров хряки с непропорционально длинными телами. По свинарнику, не боясь людей, деловито сновали крысы, рой больших зеленых мух густо гудел под потолком. В одном из загонов раздавался истошный визг - худую, всю в кровоподтеках, замученную свинью кусали ее собратья по несчастью, она устало забилась в угол и истошно визжала при каждом укусе.

Наступило время кормления. В огромные семидесятилитровые столовские баки наливалось варево из комбикорма и отходов, привозимых с камбузов отряда. Курсанты, взявшись за ручки бака, по скользким лестницам шли в нижний свинарник, чтобы накормить несколько десятков свиней. Предстояло подняться и спуститься по крутым лестницам несколько раз. Ноша неимоверно тяжелая. Возле клети бак нужно было поднять на уровень груди и через ограждение вылить в корыто. Свиньи жадно бросались на еду, большая часть корма выливалась им на голову. Старшины-свинарки зорко следили – кто сколько котлов отнёс. Уже после пяти ходок Поляков еле волочил ноги, они с напарником начали хитрить - наливали в бак меньше корма и делили не на две, как положено, а на три или четыре клетки. К концу работы ломило спину, руки не поднимались, одежда была покрыта коркой расплескавшегося варева. Поляков с ужасом думал, что предстоит еще обеденное и вечернее кормление.

Не дав отдохнуть, старшина-свинарка приказал отвести свинью на убой с нижнего свинарника к специальному, выложенному кафелем разделочному столу.

Огромное жирное животное стояло посреди загона, испуганно сверкая заплывшими жиром глазами. Нужно было отсечь ее от основного стада, открыть дверь клети и вывести, одновременно не давая другим свиньям разбежаться. Выгнать из загона было полдела, нужно было как-то дотащить ее наверх до бойни. Посовещавшись, решили одеть свинье бак на голову и вести задним ходом. Два человека держали бак за ручки. Пытаясь снять бак, свинья пятилась задом, как раз в нужном направлении. По ровному полу свинарника всё прошло легко, но предстояло преодолеть три крутых лестницы. Шумно дыша в котел, наступая курсантам на ноги, поскальзываясь, животное медленно, но верно поднималось вверх. Поляков, пятясь задом, тянул её за хвост, придавая нужное направление. Медленно, шаг за шагом, измученные курсанты, перемазанные свиным дерьмом, привели животину на заклание. Старшина предложил курсантам заколоть свинью. Никто не вызвался.

– Ладно, смотрите, - снисходительно сказал он, - нужно ударить ножом под левый сосок, и дело сделано.

Курсанты, взявшись за передние и задние ноги, свалили животное. Старшина с размаху воткнул ей под левую переднюю ногу длинный свинокол, свинья громко завизжала, пульсирующая кровь побежала по ножу. Ее отпустили, свинья встала пошатываясь, никуда не убегая, помочилась, ноги подкосились, и она завалилась на бок.

К вечеру похолодало, обнаглевшие крысы бегали по спинам свиней. Полякову жутко хотелось спать, ныла уставшая спина. Ещё предстояло вычистить клети от навоза и посыпать пол опилками. Поступили просто - убирать говно не стали, присыпав его сверху опилками. Стемнело. Ночью было приказано дежурить в свинарнике, так как одна из свиноматок должна была вот-вот разродиться. В случае родов нужно было звать старшину-свинарку. И как раз во время дежурства Полякова свиноматка начала рожать. Разбудили старшину, тот придя, сказал:

– Если свинья попытается съесть своих поросят, не дайте ей этого сделать.

Удивленный Поляков взял палку и наблюдал как среди грязного свинарника, скупо освещенного засиженными мухами лампами, кишащего крысами, появлялись на свет маленькие розовые, мокрые, визжащие поросята. Вылезая, они пытались встать на ножки, падали, ползли к равнодушно лежащей свиноматке и розовыми пятачками неумело тыкались в соски. Несмотря на страхи, новоиспеченная мамаша не проявляла никакого интереса к поросятам. Остаток ночи прошел спокойно, Поляков сонно сидел в свинарнике на перевернутом баке, ночные комары жужжали под ухом, мысли о нелегкой судьбе подводника лениво шевелились в голове. Под визг поросят и писк крыс, он уснул. Проснулся от того, что кто-то осторожно трогает его за мизинец, Поляков открыл глаза и от ужаса подпрыгнул: большая черная крыса, блестя глазками-бусинками, осторожно обнюхивала его пальцы. Сон быстро прошел, остаток ночи Поляков бесцельно бродил между клетями, рассматривая свиней и желая поскорее покинуть ПХ. А на утро пришла долгожданная смена, кошмары закончились, наряд радостно покинул свинарник.

Наряд на кичу

Через неделю после ПХ роту Полякова назначили в наряд по гарнизонной гауптвахте - киче, или «губе». Этот наряд считался ответственным, дежурство неслось с оружием, заряженным боевыми патронами. На гауптвахте содержались солдаты и матросы, арестованные за различные провинности - самоволки, дедовщину, пьянство. Сидели здесь в специальных камерах и те, кому грозила тюрьма для военных - дисциплинарный батальон. Весь день перед нарядом курсанты учили устав гарнизонной и караульной службы - кто есть часовой, его права и обязанности. Старшины пугали побегом арестованных, мол, могут убить часового, отобрать оружие и сбежать. Поэтому на посту никого к себе не подпускать и, если что, стрелять.

На следующий день наряд, одетый по форме номер три (отглаженные черные суконные брюки, синяя суконная голландка, гюйс, черная бескозырка), погрузили в грузовик с надписью «люди» и повезли на кичу.

Гауптвахта, огороженная высоким оштукатуренным кирпичным забором с рядом колючей проволоки, находилась в черте города. Её здание было дореволюционной постройки, одноэтажное, с железной крышей. По рассказам старожилов, здесь когда-то сидел герой гражданской войны Сергей Лазо. Во внутреннем дворе находился большой плац, посыпанный крупным песком, имелись разные хозяйственные постройки, уличный туалет.

Камеры с заключенными занимали большую часть здания. Они представляли собой мрачные помещения с небольшими зарешеченными окнами. Вместо дверей - решетки из толстых железных прутьев. Стены выкрашены грязно-зеленой краской. Стол и лавки забетонированы в пол, в углу урна.

После приема дежурства между курсантами распределили обязанности.

К радости Полякова, неприятная обязанность выводного – водить арестованных в туалет и следить за порядком в камерах, прохаживаясь по коридору, ему не досталась. Полякова определили на сторожевую вышку, стоявшую в углу периметра кичи. Он должен был следить, чтобы никто не сбежал через забор. Вышка оборудована телефоном для связи с начальником караула. Метрах в пяти от вышки, на асфальте, белой краской выведена жирная полоса и большими буквами написано «СТОЙ». В любого арестованного, который перешагнет эту черту, курсант имеет право стрелять. Заинструктированный до икоты, Поляков испуганными глазами смотрел на арестованных, в каждом виделся потенциальный беглец. А заключенные (з/к) уже знали, что в наряд заступили духи, едва отслужившие три месяца. Рядом с вышкой трое арестованных белили забор, один из них, от скуки, решил поиграть с Поляковым. Он медленно подходил к черте, показывая, что сейчас переступит ее. Поляков быстро срывал с плеча автомат и кричал: «Стой!». Арестованный, не испугавшись, всё же отбегал подальше, - кто знает, что на уме у этого дрища. Но немного погодя он опять приближался к черте. Поляков, выражая решимость стрелять, делая страшные глаза, кричал:

– Стой!

– Да мне плевать, как ты смотришь, - громко крикнул арестованный старослужащий с пышными усами и большим чубом, отвыкший, что духи осмеливаются смотреть на него без страха. Поляков по телефону позвонил в караулку и объяснил ситуацию. Через полчаса мичман увел провокатора от греха подальше.

На вышке дежурили по несколько часов днем, несколько часов ночью. В свободное время Поляков помогал разносить пищу по камерам и выводить арестантов в туалет.

Заключенные же большую часть времени занимались строевой подготовкой, час за часом под командой старшего наряда, они ходили строем по кругу. Некоторых водили на работы за территорию гауптвахты, там они мели, убирали, рыли канавы – исправлялись трудом.

Спали з\к на так называемых «вертолетах» - деревянных щитах, изготовленных из сколоченных между собой досок. Утром с «вертолетами» арестованные выбегали на улицу, строились, и если старшим наряда что-то не нравилось, то арестованные, гремя деревом, бежали обратно в камеры, и так несколько раз. Затем, бегая по кругу, по очереди забегали в специальный сарай, ставили лежаки до следующей ночи. Днем лежать не полагалось. Белья тоже не полагалось, и весь срок арестованный спал под своей шинелью. Воздух в камерах влажный, под утро холодно, и арестанты, еще до подъема, все как один просились в туалет, выводящие не успевали и некоторые з/к втихаря мочились в коридор сквозь решетку.

Несмотря на страх побегов, наряд прошел спокойно, никто не убежал, никого не убили. Утром курсантов сменили. Они, довольные, делясь впечатлениями, погрузились в знакомый грузовик и с сознанием выполненного долга покинули кичу.

Прощай, учебка

За муштрой, нарядами время пролетело незаметно. Подходил к концу срок нахождения в учебке. Курсанты научились лихо ходить строевым шагом, быстро выбегать ротой из кубрика, одеваться и раздеваться за сорок пять секунд, спать в любых позах в самых неудобных местах, следить за своим внешним видом, аккуратно заправлять шконки, мастерски подшивать подворотничок к «сопливчику»13, мыть палубу, беспрекословно подчиняться требованиям старшин. Получили минимальные знания об устройстве подводной лодки, механизмах, с которыми придется работать, основах борьбы за живучесть. Но главное - втянулись в службу. Служить на флоте, хоть и три года, казалось не таким уж страшным.

– Жить можно,- философствовали курсанты. Полгода прослужили, еще два с половиной и домой.

Наступила осень, в Приморье начался «бархатный» сезон. Солнце хорошо прогревало воздух, деревья начали желтеть, воздух пах опадающей листвой. Старшины потеряли свою злобу. Их радовала демобилизация главного старшины Бахырова. Этот щуплый казах держал в страхе всех старшин в роте. По сроку службы он был на полгода старше всех, и никто не смел прекословить ему. После дембеля Бахырова, старшины не скрывали радости и, не стыдясь курсантов, обсуждали, как они теперь вольготно заживут.

Курсанты тоже расслабились, в октябре строевых занятий практически не было, изредка отправляли в наряд на камбуз. Пользуясь относительной свободой, будущие моряки-подводники отсыпались где только возможно, популярным местом был склон сопки, где можно было, спрятавшись в высокой траве, уснуть на пару часов на тёплом уютном картоне.

Уже вовсю шли разговоры о распределении, куда пошлют служить дальше. Дурной славой в плане годковщины пользовалась база подводных лодок в Павловске, Тихоокеанске (Техасе), 19 бригада во Владивостоке, а мечтали служить на современной дизельной подлодке «Варшава». Решили, что на «Варшавянку» пошлют любимчиков старшин, а залётчиков определят на старую рухлядь. Успокаивало одно - попадут на дизельные лодки, а не атомные, где можно потерять здоровье, полысеть, и вообще стать импотентом. Кого-то должны были оставить в учебке на место старшины, гонять духов, опять говорили про любимчиков. Слава Богу, Поляков к таковым не относился.

Много разговоров ходило о годковщине, избиениях, унижениях на лодках. Живым примером была рота материально-технического обслуживания учебного отряда, здесь моряки служили все три года на берегу. Молодые этой роты выделялись замученным видом, страхом в глазах, грязной, мешковатой одеждой.

И вот, в конце октября, уже не курсантам, а полноправным матросам, выдали полный комплект обмундирования - теплый черный бушлат с блестящими желтыми пуговицами, хромовые ботинки, летнюю и зимнюю парадные формы и несколько видов тельняшек: простая, с начесом, маечка. Всё сложено в новенький рундук (вещмешок). Командир роты, капитан-лейтенант (его за всё время в роте видели пару раз), сказал перед строем напутственную речь, мол, не подведите, гордо несите честь подводников и всё такое в этом духе.

Полякову выпал жребий служить на Камчатке, а там, возможно, мечта всех курсантов - «Варшава». Удача! Камчатка! Здорово увидеть этот край вулканов, гейзеров.

На следующий день его и еще нескольких курсантов отвезли в аэропорт. Самолет взмыл в небо, взяв курс на Петропавловск-Камчатский. Прощай, Владивосток. До свидания, учебный отряд. Бывайте, старшины.

Бечевинка

Петропавловск-Камчатский расположился на берегах Авачинской бухты. Поляков с восторгом рассматривал, как из высоченной заснеженной сопки поднимался белый дым, словно кто-то зажег огромный костер. Было только начало ноября, а город уже был завален высокими сугробами снега. Дул сильный ветер, было морозно. Воздух Камчатки был на удивление чистым и вкусным, временами казалось, что не дышишь, а пьёшь.

Поляков, как и в самом начале службы, снова попал в распределительный пункт, который, в отличие от Владивостокского «экипажа», назывался «полуэкипаж». Здесь моряки также находились какое-то время в ожидании отправки по военным частям, кораблям, подлодкам. В «полуэкипаже» царил дух веселья, расслабленности, отдыха. Не было строевых занятий, злых старшин, матросы предоставлены сами себе, много спали, на обед ходили по желанию, казалось, что про молодых забыли. В праздном времяпрепровождении бывшие курсанты провели несколько дней. Но всему хорошему приходит конец, вскоре Полякова и его сослуживцев погрузили в небольшую транспортную посудину с красивым названием «Авача», объявив, что дальнейшую службу они будут проходить на базе подводных лодок «Варшава», расположенной в бухте Бечевинская. Спустившись по крутому трапу на нижнюю палубу, они попали в большую просторную каюту, уставленную рядами деревянных сидений, прикрученных к полу. Через круглые иллюминаторы были видны морские волны, ударявшие о борт судна. «Авача», качнувшись, отчалила, медленно набирая ход.

Поляков первый раз плыл по морю, в настоящем корабле, вспоминались книги о морских путешествиях, приключениях, кораблекрушениях. Первый час плавания прошел в романтичных думах, пока не началась качка. Стало дурно, съеденный обед просился наружу. «Авача», переваливаясь с боку на бок, поднималась по волне вверх и стремительно падала вниз. Внутренности Полякова тоже по инерции перемещались: то вверх, то вниз. Морская романтика исчезла, вдруг захотелось на твердую матушку землю. Вверх-вниз, с боку на бок, и опять вверх, у-ух – вниз. После шести часов изматывающей качки, «Авача» прибыла в пункт назначения. С позеленевшими лицами, едва стоящие на ногах, «бравые» матросы сошли на берег и, закинув за плечи рундуки, нестройными рядами двинулись к месту службы.

Бухта Бечевинская, или «Бечевинка», про которую на флоте говорили: «если Камчатка - это жопа, то Бечевинка - дырка в этой жопе», названа в честь владельца корабля, заходившего сюда когда-то. Другое имя у бухты - «Финвал», по названию сельдяного кита, обитающего в окрестных водах. Бухта затерялась между крутых сопок Шипунского полуострова. Ещё в 60-ые годы 20 века бухту облюбовали военные. С тех пор здесь базируются подводные лодки. Береговой военный городок состоял из нескольких жилых трёх-пятиэтажных домов, котельной, почты, магазина, школы, детского сада. Другого сообщения с «большой» землей, кроме «Авачи», не было.

На очищенном от снега плацу вновь прибывших матросов построили в шеренги. К строю подходили мичманы, офицеры, одетые кто в шинелях, кто в кожаные куртки с большими меховыми воротниками на плечах. По спискам выкрикивали фамилии и уводили с собой отозвавшихся моряков. Уже разобрали почти всех, а Поляков всё стоял, притопывая ногами. Но вот подошел маленький усатый мичман. Вызвав Полякова, он произнес:

– Следуй за мной, дрищ.

По дороге мичман пояснил, что его зовут Владимир, а фамилия Чесноков, к нему нужно обращаться «товарищ мичман», он является командиром трюмной группы, и Поляков поступает в его распоряжение. Служить Поляков будет на подводной лодке «Варшава», корпус «N». По обледеневшим дорожкам они пришли к трехэтажному зданию с большими окнами и облупившейся штукатуркой на стенах.

– Это наш кубрик, - рассказывал Чесноков. - Здесь живет личный состав нескольких лодок. Поднялись на второй этаж. Там, как и в учебке, по обе стороны центрального прохода, стояли ряды двухъярусных шконок. На одной стороне, не смотря на еще раннее время, на кроватях спали люди, царил полумрак.

– Это экипаж корпуса «L» спит после автономки, - пояснил Чесноков, и неожиданно спросил: - Тельняшка с начесом есть?

– Есть.

– Подари мне.

– Да, пожалуйста.

В заплечном мешке-рундуке Полякова находилось несколько тельняшек и подарить одну не было жалко. Чесноков, взяв тельняшку, оставил Полякова ждать экипаж, который вот-вот должен вернуться с лодки. Оказывается, когда ПЛ стоит у причала, моряки живут на берегу в кубриках. Утром экипаж уходит на субмарину, где занимается текущими делами – приборкой, ремонтом, проворачиванием механизмов, сушкой трюмов, покраской и т.д., вечером возвращается. В ночь на лодке остается только дежурно-вахтенная смена.

В кубрике дежурные матросы с красными повязками на рукавах подходили к Полякову, рассматривали новичка, расспрашивали:

– Откуда родом?

– Как там на гражданке?

– Какая специальность?

– А что на гражданке? - отвечал Поляков. Я сам уже как пять месяцев не снимаю тельняшку, а учили на машиниста трюмного.

– А-а, трюмный! Король воды, говна и пара! - смеялись спрашивающие.

Шумною толпою пришел экипаж.

Радостно улыбаясь, с возгласом: «Замена пришла!», к Полякову подошел высокий старшина с большим чубом, стрижеными усами, на голове едва держалась зимняя шапка, сдвинутая далеко на затылок.

Старшину звали Геной.

– Зови меня Гешой, - сказал он Полякову.