«Туманная зыбь» Роман. Книга вторая.

Вокруг стола оживились. Серёга, молодой парень, соперник кучерявого, в растерянности заметал взгляд по неровной крапчатой змейке из домино, лежащей на столе. Белобрысое лицо покраснело в предчувствии неотвратимого позора.

‒ Ставь! У тебя она. ‒ Наседал Ваня, густо и самодовольно попыхивая папиросой. Он готов был сорваться со скамьи и с маха вбить в стол "горящую" в руке костяшку. Рука широкая тяжёлая, такой крагой, шутя столешницу проломишь. Вавилон с уважением относился к таким авторитетам.

Серёга тяжело вздохнул и, виновато глянув на своего напарника, выбросил на стол две костяшки.

‒ Вот она!!. ‒ дико взревел Ваня, и оглушительный хлопок по столу от его пятерни содрогнул помещение.

‒ Ко-зз-лы-ы!!!

Смех, шутки посыпались в адрес схлопотавших "голова, без единой крапинки". "Козлы!", "генералы!" и "дале подобно..."

Появилось вакантное место, и Иван, перемешивая домино, приглашал следующую пару.

‒ Следующий! ‒ в голосе слышались задор, удаль.

Вавилон поддакнул:

‒ Следующий, кричит заведующий.

‒ Вавилон, заведующего мы сёдня избирать будем. А я честно выиграл, ‒ заметил Иван с достоинством.

Чего Вавилон и не пытался оспаривать.

‒ А мы знам, что ты с усам, ‒ и с сожалением проговорил. ‒ И чё они сёдня выборищи наладили? Нет, чтоб через день-другой.

‒ А тебе-т што?

‒ Так мне сёдня за малым ехать после работы. Завтра к врачу вести. Каки-то нарасти у него под коленями наросли. Говорят, что это у него от сердца, или от нервов, и даля подобна...

‒ Ну, ясно, что не от удовольствия. У кого один-один, ходи!

‒ Так я и говорю, что они сёдни затеялись, нет, чтоб завтра.

‒ Да ехай. Без тебя что ли не выберем? Гляди-ка, пытица важная. Ха!

На "пытицу" рассмеялись. А Спиря заметил:

‒ Это как сказать. И один голос может роль сыграть.

‒ Ага! Ложка дёгтя в бочке мёда?..

На маленьком лице Вавилона вдруг засветилась прокуренными зубами плутоватая ухмылка.

‒ А чё, Ваня, хошь, я вам хохму учудю? ‒ спросил он, запуская пятерню под фуражку, заскрёб затылок, кожаный блин зашевелился и пополз на сузившиеся глазки. ‒ Вы за Амбикова, да? А я возьму, да за Овского свой голос напишу. Вот будет хохма, а?

‒ Ха-ха! ‒ заразительно расхохотался Ваня, почти догоревшая папироса висела на его нижней губе. ‒ Давай, Вавилон, отхохми! Посмотрим, что получится. Ха! ‒ хлопнул костяшкой по столу.

На Вавилона уставились улыбающиеся лица.

‒ Я вам один всю карту перебью! Хотите?.. Во где у меня голый! ‒ потряс в воздухе жилистым кулачком. ‒ Вкачу его я вам по само нѐкуда, и даля подобна. И без всякого солидола! ‒ заливисто расхохотался, поддев на место фуражку, и торопливо потянул дружка за руку. ‒ Пошли, Спиря, мой голос писать.

‒ Давай, давай, Вавилон, сыграем. Посмотрим, чья возьмёт. Ха! Дуплюсь!

‒ Будешь у меня петухом кукарекать! ‒ пообещал Архип на прощанье. ‒ Это тебе не домино. Это стратегия.

‒ Давай, давай, сыграем…

8

Утром на углу дома Архип Вавилов поджидал Артёма Спиридонова. Ему не терпелось узнать результаты голосования. Игра, что он вчера предложил ради потехи, почему-то не на шутку разволновала его. Вавилон даже во сне видел, как его бумажный "голос" летал голубком по Красному уголку, и сел прямо перед Овским на стол президиума. Овский украдкой тянулся к голубку, подманивал, как живого, а Архип, наоборот, старался спугнуть его.

‒ Кишшшшш! ‒ шипел он, ‒ Кишшш скотина!

И проснулся от толчка в бок.

‒ Ты что, в гараже что ли?!. ‒ разбудила жена. ‒ Шипишь, как пробитый баллон.

Архип открыл глаза и обрадовался − голубок не достался Овскому. Галине отвечать не стал, хотя она ещё долго ворчала: разбудил, паразит, и дале подобно... Он повернулся на бок и попытался заснуть.

Сна не было. За окном уже брезжил рассвет, и по улице начали проезжать редкие машины и мотоциклы.

Вместо сна стали накатываться воспоминания.

В школе Сеньку Овского недолюбливали. И не потому, что он был из рук вон какой хулиган. Нет, не всякий хулиган так обескураживает. Тут, наоборот, за то, что он был нерасторопным, плаксивым и сопливым. И ему за это доставалось. Над ним смеялись, дразнили, а он плакал. Умом Сеня тоже не отличался, и учился так себе, ниже среднего, хуже, чем Вавилон со Спирей, но они и не старались в отличие от него. Пожалуй, единственное, в чём он преуспел ‒ это в исполнительности. Что бы ему не поручали в школе, Сеня выполнял с прилежанием. Не выражал протеста, если его обременяли обязанностями звеньевого, редакторскими заботами, хотя, что рисовать, что писать он умел одинаково. Но Овский это делал, и его усидчивость всех удовлетворяла: и учителей, и вожатых, и учеников. Одноклассники с потешным азартом голосовали за этого увальня на любую должность, чтобы только он сам не отказывался. Наверное, за это у него и оценки были выше среднего бала. На деле и впрямь оказывалось, что кроме него вести общественную работу в классе некому. Ни у кого к ней не пробуждался интерес. А что касается Спири и его, Вавилона, то им и вовсе не было времени: то лыжи, то цветомузыка, то техника ‒ трактора, машины. Мечтали поступить в автодорожный техникум, да пожалели матерей оставлять одних. Так и приросли к гаражу. В Армии выучились на водителей.

На производстве, как и в школе, тоже ведётся общественная работа, только играют в неё взрослые люди, и важность этой работы каждый понимает по-своему, по тому сознанию, какое было заложено им в детсаде, в школе, самой жизнью, опытом... И Архип принял эту игру в чистом виде: с формалистикой, с показухой, с обязаловкой. Поэтому, зная заранее сценарий любого собрания, старался от него улизнуть, а если же этого не удавалось сделать ‒ ("когда в добровольно-принудительном порядке за шкирятник приводят!"), ‒ то активность его проявлялась лишь на заключительном этапе ‒ при голосовании его ладонь, как штык, поднималась среди прочих, лишь бы поскорей закончить пустое времяпровождение. Так когда-то они проголосовали за Овского, когда того избирали в комитет комсомола школы, затем и секретарём комитета. Позже он, очевидно, потому же единодушию (Артём и Архип служили в Армии. Сенечка по какой-то причине был от службы освобождён) прошёл секретарём комитете комсомола на предприятии, где и застрял, бедолага, на целых пятнадцать лет. За это время закончил пединститут, лет за семь.

Но вот пришла, видимо, пора отрывать его от полюбившегося занятия, поскольку комсомольский возраст стала подводить седина. Но Архипу почему-то казалось, что бывшему однокласснику новая должность не подходит. По его мнению, и уже немалому опыту, ему представлялось, что тут должен быть человек беспокойный, грамотный и с характером. А в Семёне Ивановиче эти качества отсутствуют, как молоко в пустышке. Но, однако же, несёт его нелёгкая на эту должность, как баллон на гвоздь, на свою и чужую беду. И тоскливо становилось от этого предчувствия на душе. А та шутка, что он предложил вчера из озорства, теперь томила Архипа. Ведь если выборы будут келейными, как пишут в газетах, то его голос может действительно "вогнать голова" всем, в том числе и ему первому.

Перед уходом на работу Галина спросила:

‒ Что такой хмурый, не выспался что ли?

‒ Выспишься с тобой. Весь бок отшибла, ‒ пробормотал Архип.

‒ По ночам поменьше орать надо. На собрании что ли?

Они, было, заспорили, оба за словом в карман не лезут. Но Архип торопился и не стал ввязываться в перебранку.

Утро выдалось пасмурным, серым и прохладным, того гляди, просыплется снег. Вавилов, стоя на углу дома, ёжился, закутывался в лёгкую болоньевую курточку.

Как и многие пацаны, они часто "уркоганили", лазали по чужим огородам за яблоками, грушами, иногда и за овощами. Хотя всего этого было достаточно и на своих огородах. Даже за зелёными фруктами делали набеги – чужие всегда слаще. Особенно прельщал сад дядьки Вальки. Сад находился на окраине семьдесят третьего посёлка, и к нему можно было подобраться с любой стороны.

При очередном набеге им с этого огорода пришлось драпать с неимоверной скоростью – дядька Валька на помощь в охране своего сада приобрёл овчарку. Эта собачка и придала им ускорения. Она не лаяла, но издавала рык такой, от которого душа выскакивала из пацанов птицей и помогала им перелетать заборы.

Лишь один от такого преследования не убежал. Собака его настигла у забора, и он стоял перед ней, раскорячившись.

Хозяин, покрикивая на пса, осаживал его:

– Нельзя! Сидеть!

И пёс сел перед незадачливым воришкой.

Валентин, подбежав к пацану, спросил:

– Сёмка, а ты чего не убежал?

– Не могу, дядь Валя… – ревел Сёма, – я обсерился…

Вавилон вспомнил детские забавы и рассмеялся.

"Ну, наконец-то..." ‒ облегчённо выдохнул он, завидев Артёма.

‒ Ну как, привёз малого? ‒ спросил тот, здороваясь.

‒ Привёз. Счас Галка пойдёт с ним к врачу. Ну, как выборы?

‒ А никак, ‒ меланхолично ответил Спиря.

‒ Как это? ‒ удивился Вавилон. ‒ Перенесли что ли?

‒ Да нет, избирали.

Они шли к остановке служебного автобуса, и Вавилов кружил вокруг Спиридонова.

‒ Ну не томи, Спиря. Вечно ты любишь по нервам проехать. Каланча, опора высоковольтная, и даля подобна... ‒ ругался он.

Спиря посматривал на дружка свысока и насмешливо.

‒ Ну, чё, как жирафа, косишься?

‒ Хм, да ты, Вавилон, своим голосом все карты спутал. Вон, Иван рулит. Требуй, чтоб петухом на всю улицу кукарекал.

Они подождали кучерявого.

‒ Привет, братаны! ‒ поздоровался Иван, протягивая каждому руку. ‒ Чего лыбитесь?

‒ Да вот, Спиря говорит, чтоб я заставил тебя по-петушиному со сранья петь. Чё, проспорил, что ли? ‒ прищурился Вавилон.

‒ Если бы проспорил, то... ‒ Иван развёл широкие ладони в стороны; дескать, делать нечего, пришлось бы кукарекать.

‒ Ну, чё случилось? Рассказывай всё путём, а то заставлю кукарекать!

‒ Дак что тут рассказывать, Спиря, наверно, уж рассказал?

‒ Ага, как раз. У него язык знашь где? Пока вытянешь, свой отвалится, и даля подобна... Рассказывай! ‒ горячился Вавилов.

‒ Да что... Глотки драли за Амбикова, а как голосовать стали...

‒ И что?

‒ Ха-ха! Уравнялись оба!

‒ Вот это арихметика! Кто подсчитывал?

‒ Так сами. Татарков и компания.

‒ Во, комиссия!

‒ Это ты своим голосом обоих уравнял.

У Вавилова вытянулось лицо, и сам он как будто бы стал выше.

‒ Как э-это, даля?..

‒ А даля получилась бесподобно. Твою писульку Татарков вытащил из папки и потряс ею. А вот, говорит, товарищи, голос Вавилова Архипа Сергеевича. Он его просит отдать за товарища Овского.

‒ О-ё!..

‒ У Сеньки от такой поддержки аж с носа закапало, ‒ вставил Спиридонов.

Вавилон замычал, брезгливо скорчил физиономию и циркнул слюной через зубы в сторону. Обтёр кулаком губы.

Ваня продолжал.

‒ Татарков тут и рассмеялся, ‒ и, подражая генеральному, прогудел: ‒ Хо-хо, ну, товарищи, в трудное положение вы меня поставили. Прямо не знаю, что и делать? Ну, раз вы сами не смогли выбрать себе руководителя, то я подумаю, как вам помочь.

Все трое рассмеялись.

‒ Ха, подумает! ‒ воскликнул Вавилон. ‒ А я вам счас разъобъясню, чего он придумает?

‒ Хм, ‒ усмехнулся Спиря, ‒ стратег.

‒ Смотри!

Вавилон взмахнул жилистым, серым от въевшегося мазута, кулачком левой руки, и словно о стол, как это делал Иван в обеденный перерыв в комнате отдыха, хлопнул с размаху о ладонь правой. Раздался звонкий шлепок.

‒ Получите! Голова, и без единой крапинки!

Друзья с насмешкой наблюдали за его пантомимой. На правой ладони Вавилон изображал вилку из растопыренных пальцев левой руки, между которыми медленно вводил большой палец с чёрным ободком под ногтем. Из чего без труда угадывалась известная конфигурация из трёх пальцев.

‒ Так ещё же не ясно, ‒ протестуя, отмахнулся Ваня, с азартом не сдающегося игрока.

‒ Чё тут не ясно?! Чё не ясно? Все ясно-понятно, как Божий день. Комедия из двух действий. В первом акте нас раздраконили, а во втором... ‒ дёрнул на себя руками, ‒ и даля подобна! И притом, демократично. А?..

Вавилон заливисто расхохотался, довольный тем, что на сей раз он обыграл Ивана. Ваня же мотал головой, выражая не согласие.

‒ Стра-атег, ‒ добродушно посмеивался Спиря, приобняв Вавилона. ‒ Не голова ‒ Дом Советов. Стра-атег...

‒ А! Как я вас? ‒ даля подобна...

Вавилон был внешне в восторге, но это не говорило о том, что он выиграл. Игра ещё только начинается. Он это предчувствовал, − сшибут Амбикова! Как пить дать ‒ сшибут.

Доиграемся, однако, ох, доиграемся, даля подобно…

9

Крючкову пришло письмо за подписью заведующего общим и литературным отделами областной Газеты "Знамя" Шапкина Василия Ивановича. В нём излагалась просьба, по сути, первое задание редакции. Съездить в районный центр Кондырёво и проверить жалобу работников магазина. В магазине не работают морозильные камеры, и сам магазин постоянно подтапливается дождевыми, а по осени и весне – талыми водами.

Как на заказ, погода стояла дождливая, оплакивала уходящее лето.

Вечером после работы зайдя на почту и купив в киоске простенький блокнотик, шариковую ручка, механический карандаш с выдвигающимся стержнем, на всякий случай, общественный корреспондент готов был к выполнению задания редакции.

Суббота по ДСЗ и ещё по некоторым производствам была объявлена рабочей, но те специалисты, что не имели непосредственного отношения к технологическому процессу по переработке щебня, плитки, кирпича, не привлекались, или привлекались на сельхоз работы.

Накануне Геннадий отпросился у Дончака с работы, на всякий случай.

− Николай Митрофаныч, мне на завтра нужно быть в Кондырёво. Как вы, не против, если я не выйду на работу?

− Не против, − ответил начальник цеха и с усмешкой добавил, − Но знай, ты будешь первым среди добровольцев на уборку картошки.

− Понял, − вздохнул Гена. – И когда?

− Да, наверное, со следующей недели начнётся. Человек пять снимать придётся, в том числе и тебя.

− Мда, хорошая перспектива.

− Синоптики предсказывают на следующей неделе вёдра, так что предприятие должно быть готово. То есть мы с тобой, а там как масть ляжет.

− Хорошо, сапоги и ведро уже готовы.

…Автобус в районный центр ходил через каждый час, и поскольку расписание Геннадий не знал, пришёл на автостанцию к девяти часам. И почти угадал. Автобус выходил в девять часов и десять минут. Пришёл к этому часу ещё с той целью, что в это время транспорт не должен быть переполненным, так как основная масса – учащихся ПТУ и работников предприятий, ездивших на работу из посёлка, не должно быть много. И расчёт оправдался. Были свободные места в автобусе, на одном из которых у окна сразу за передней входной дверью, он благополучно расположился.

Ехать пришлось долго, целый час, как предписывалось расписанием движения. Автобус по маршруту заходил в три населённых пункта, находящиеся от трассы в нескольких километрах, где гладких дорог как таковых не было, их можно было только выбирать, или скакать по выбоинам в асфальте. И "ЛАЗ" часто трясло на "кочковатой" дороге. Он надсадно кряхтел при переключении скорости, скрипел, гудел, как недовольный затравленный зверь. Но покорялся силе, им управляемой, менял ход. Однако, сравнивая дорогу до райцентра с "республиканской", эта были всё же мягче, особенно там, где шуршал под колёсами щебень, гравий.

С перекрёстка Окатово открывалась широкая панорама плоскогорья, затем возвышенности, а ещё дальше, горизонт с правой стороны закрывала огромная гора отсева от карьерных разработок. Она белела над округой, как Эльбрус над Кавказом. Но если последний вызывал положительные эмоции, поэтические настроения, то этот белый курган – грусть и недоумение над человеческой беспечностью, варварством. Вырыть из земли столько известнякового камня, и вместо того, чтобы в те же ямы ссыпать эти отходы, насыпали гору на поверхность земли, исказив ландшафт и природу. И, похоже, стоять этой "достопримечательности" до скончания земли-матушки. И куда смотрят, или смотрели местные власти, допустившие такое архитектурное безобразие?

Нет, как бы Татаркова не называли люди за глаза, сетуя на него или восторгаясь им, но в этом вопросе он всё-таки молодец. Рачительный человек, хозяйственный. Свою гору отсева потихоньку спускает в карьер, возвращает земле вычерпанное из неё, хотя бы тот же старый отсев.

Лениво обежав взглядом проплывающую за окном панораму, Крючков начал подрёмывать, но вспомнив о генеральном директоре, он вдруг вскинулся. Показалось, что кто-то хихикнул ему на ухо – хи-хи! И как будто бы голос знакомый. Гена открыл глаза, повернул голову на бок. Рядом сидела какая-то женщина и клевала носом.

Гена повернулся к окну, и начал снова забываться. Однако проснулась память и, как ночная лампочка, осветила картину его беседы со старухой Кукарекиной. Её униженная, заискивающая манера поведения. Этот мелкий угоднический хохоток, – а взбодрил его именно он, а не ухабы на дороге: хи-хи… – и дрёма прошла. Если вечером вначале их беседы баба Варя вызывала жалость, сочувствие, то сейчас – это была ведьма, и от неё он отмахивался. Чур-чур, изыди нечистая!..

– Директор, Родион Саныч, благодетель наш велел. Он мне ваш адресочек и подсказал… – не унималась старуха.

Вот заноза! Директор велел, директор велел… Обнаглел, вот и велел. Выкидывают фортели, издеваются над людьми.

Гена уставился в ветровое стекло водителя, которое располагалось перед ним через ступеньки входа. После дождя дорога извивалась тёмной лентой перед автобусом. Некоторые лужи автобус объезжал, по некоторым с шумом проплывали под колёсами. И вспомнились опять грязные дороги в Татарково.

Татарково, Татарков…

И он опять едва не подскочил на сидении и не вскрикнул, – так ужалила его неожиданная догадка! Он понял! Он понял, с какой целью директор заставлял бабку Кукарекину писать жалобу на него в отраслевой профсоюз.

"Да что это я!.. Ммм… – и прикрыл ладонью рот. – Я ж не хрена не понял его заморочку! Ну, ничегошеньки! Вот осёл! Вот раздолбай!.. Татаркову, действительно, нужна была жалоба! Там ведь тоже полно бюрократов. Они ж потом ни ему, ни старикам житья не дадут, если он самовольно выделит им квартиру!"

До Геннадия только теперь на свежий ум, стал доходить весь замысел, задуманного директором хода. Татаркову нужен был ответ на эту жалобу. Вердикт, которым тамошние деятели сами подписали бы старикам ордер. А коли он дал адрес отраслевого ЦеКа профсоюзов – «оциас спиас»! – то наверняка знал, что такой ответ оттуда поступит.

"А я бабку вытурил! О, ё-моё... Вот раздолбай!" – Сам едва не закукарекал.

Хоть из автобуса выскакивай и беги назад в Республику, ищи эту бабу Варю. И не спросил, где она живёт, и где живут её дети? Посёлок большой, по этажам не набегаешься.

Вот раздолбай, ох, раздолбай! Писасатель! Думать, надо, думать!.. И новая волна стыда закачала Гену на сидении. И дорога ему показалась совсем избитой – его встряхивали ещё и переживания.

10

После долгой езды автобус, наконец, спустился с горы в Кондырёво к автостанции. Крючков облегчённо вздохнул. "Вот надо же было так облажаться… Эх, бабка Варя, бабка Варя… приеду домой, попытаюсь найти тебя".

Теперь же предстояло найти улицу Пушкина и дом номер 34. Геннадий решил зайти в автостанцию и выяснит этот адрес у кассирши.

Но этого не понадобилось. Из двери вышел одно посельчанин, чернобровый, немного мешковатый, мало знакомый. Но они признали друг друга, и обрадовались.

− О, привет! – протянул руку незнакомый знакомец.

− Привет! – пожал упругую ладонь Геннадий.

− Ты чего сюда?

− Да вот на улицу Пушкина хочу попасть. Не знаешь, где она находится?

− Тю-у, да она вот она, пошли.

Они обогнули деревянное здание автостанции, выстроенное под терем, и вышли к широкой площади между берегом речки Шани и городской асфальтированной улицей. Остановились.

− Вот перейдёшь эту площадку, так? – стал пояснять сопровождающий, показывая свёрнутым зонтом направление. Гена кивнул. – По мостику перейдёшь Шаню, и ты на улице Пушкина. И так понужай прямо, никуда не сворачивай. Понял?

− Понял. Спасибо!

− Ну, а мне ещё в Чапаевку добираться, − сообщил знакомый. – Инвентарь картофельно-уборочный отлаживать. Помогать надо сельскому хозяйству.

− А ты от какого завода?

− Так от мехзавода. Попросил Машков выехать на выходные. С понедельника думают картошку копать. Погоду обещают синоптики, а Родион Саныч – своих специалистов по колхозам.

− Ты, случаем, не муж Гали Чебертун?

− Точно! На мне написано? – засмеялся Чебертун.

− То-то вижу, мужик знакомый, не признал сразу. Мы ж с ней в одном цехе работаем. Я киповцем…

− Да я ж тебя сразу признал. Твоя ж жинка у нас на заводе, в отделе комплектации работает. Ты к ней иногда прибегиваешь. Да и я в Галинкином цехе тебя пару раз видел, когда тоже к жинке прибегиваю. Ха! Виталька, − представился Чебертун.

− Геннадий.

Вновь пожали друг другу руки.

− Ну, я пошёл, − сказал Крючков.

− А я поехал, − ответил Виталька, направляясь обратно на автостанцию.

Переждав несколько проходящих по улице машин и перейдя дорогу, Гена пошёл по площади и вышел на мостик, как и показал Чебертун. Это был шлюзовой узел через Шаню. За рекой стояли здания бумажной фабрики, из красного кирпича, потемневшего до буро кирпичного цвета от времени и проверенного им же на прочность. Таким сооружениям стоять ещё и стоять. Говорят, раствор раньше замешивали на куриных яйцах…

Перейдя шлюзовой мостик, он направился вдоль реки. Берег был отсыпан песком. Геннадий вспомнил, что весной берег подтопило, и нависла опасность затопления бумажной фабрики. Об этом писали в "районке", "Путь к коммунизму". Песок уже слежался, немного оплыл под дождями, потемнел, словно загорел за лето.

Улица оказалась длинной, через весь город, как позже выяснилось. И шла на подъём, хоть и не крутой, но по сырой погоде с редкой осенней моросью, утомительной. Ветерок дул с боку, делая дождь косым, занося капли под зонт. Поглядывая на номера домов, а на улице стояли вначале частные и лишь выше, потянулись пятиэтажные, он дошёл до дома номер 34.

На душе было волнительно. Всё-таки первое задание от редакции.

Внешне дом ничем не отличался от тех, что по соседству – братья-близнецы. Рождённые одной матерью-эпохой, по одному стандарту и архитектурному замыслу. Отличались лишь экранами на балконах, да тряпками, что висели на верёвках, на просушке под дождливой моросью.

Но у этого дома перед входом в магазин лежали доски, напоминающие полу разобранный пешеходный тротуар. Само же асфальтовое покрытие под ними от парапета дома до кирпичной стены, обваловки, было под слоем воды, кое-где зацветшей, присыпанный осенними листьями. И, не смотря на прохладную погоду, откуда-то раздавались звуки, напоминающие лягушачье кваканье.

Магазин занимал весь первый этаж, со стеклянными витражами, оформленные всевозможной рекламной продукцией, от копченых колбас и ветчины до консервных банок.

По тротуарным доскам Крючков прошёл к широким двухстворчатым дверям.

Навстречу из магазина выходила пожилая женщина с девочкой.

− Галинка, осторожно, не спотыкнись, − беспокойно предупредила она спутницу, и поблагодарила Гену: − Спасибо. – Он придержал двери и сделал шаг в сторону, уступая им тротуар.

− Когда наведут тут порядок?.. Какой год плавают.

Крючков вошёл в магазин.

Широкие залы. И каждый из них отделён бетонными столбами. Напротив входа – винный отдел. Но вместо водки, вина и пиво, стеллажи украшали напитки, шипучки, "боржоми", и редкими: "исинди" и заморским питьём "Кока-кола".

После пятнадцати часов их заменят на то, чему и предназначался отдел. Борьба с алкоголем коснулась всех продточек страны Советов, также и республику Татаркова, и за её пределами. Видимо, данное ограничение сделано с той заботливой целью, чтобы человек напивался вечером, а ночь веселил семью.

Бетонные четырёхгранные столбы частично под облицовочной плиткой. А на некоторых её совсем не было, они стояли серыми, неприглядными, хотя шероховатые поверхности от отвалившейся плитки были подбелены. Стены тоже с частичной облицовкой, где-то она доходила до потолка, а где-то сводилась на нет. Там, где плитка отсутствовала, стены тоже были подбелены, и торговые прилавки выглядели не столь удручающе.

Общее впечатление от магазина было таково, что взыскательный покупатель вряд ли заглянет сюда во второй раз.

Ну, что же, пора знакомиться с заведующей этого заведения. Почему довели магазин до такого состояния? Работнички. И на себя же жалуются.

Крючков подошёл к хлебному отделу, спросил у скучающей продавщицы:

− Здравствуйте! Подскажите, где мне найти ваше руководство?