Тайна Лукичёвского Беловодья

– Фу, Самур! Свои! Не признал?!

Самур остановился, потянул воздух широкими ноздрями, но приближаться к человеку из вертолета не стал – стал настороженно наблюдать за другими людьми, спускающимися из вертолета на землю, молча скалясь и зло повизгивая, предупреждая и незнакомых людей, что с ним шутки плохи, и своего хозяина о возможной опасности.

Хозяин же Самура наконец вспомнил человека в камуфляже, спустился со сруба и пошел навстречу непрошеным гостям, кинув Семену:

– Кажется, опер Блинов к нам пожаловал.

Семен окликнул своего Грая, но вылезать из своего укрытия из бревен пока не стал.

Когда Сергей Лукич с мелкашкой в руке подошел к гостям, человек в камуфляже радостно воскликнул:

– Давно не виделись, Лукич, здравствуйте! Как вас сюда, в такую глушь, занесло?!

– Здорово, коль не шутишь, капитан Блинов.

– Майор, – встрял в разговор начальник геологоразведки.

– А для меня что капитан, что майор, – недовольно произнес Сергей Лукич, глянув сердито на начальника геологоразведки. – Прежде чем дальше гутарить, можно я взгляну в ваш вертолет?

Старший опер немного опешил:

– А я думал, что только я здесь сыскарь. Ну, раз так – смотри, конечно, Лукич. А то по-другому разговора у нас не получится?

– Правильно понимаешь, – ответил Сергей Лукич и скомандовал Самуру: – За мной!

Самур первым подбежал к вертолету, огибая незнакомых людей и обнюхивая их на расстоянии, обнюхал крылатую машину вблизи. Реакции, которая нужна была Сергею Лукичу, он не проявил, значит, того, что искал Сергей Лукич, в вертолете не было, но он все-таки поднялся в вертолет и внимательно осмотрел содержимое салона, внимательно осмотрел дюралевый пол.

Спустившись с вертолета, Сергей Лукич, повесил мелкокалиберную винтовку на плечо, потрепал за ухом Самура.

– Похоже, ты что-то ищешь, Лукич? – спросил майор Блинов.

Сергей Лукич не ответил.

– Ну а поздороваться-то сейчас по-нормальному можно?

– Можно, – кивнул Сергей Лукич и протянул майору Блинову руку для рукопожатия.

Пока Сергей Лукич здоровался и знакомился со всеми прибывшим, Семен выполз из своего бревенчатого схрона и, взгромоздившись на тележку, покатил навстречу гостям.

Начальник геологоразведки, увидев его, рассмеялся из-за своей глупости, на секунду представив, какие следы оставляют его культи, облаченные в кожаные штаны, и протянул Семену руку:

– Виктор Комаров – начальник геологоразведки горно-обогатительного комбината.

Семен осторожно пожал его руку, держа во второй мелкокалиберную винтовку. Грай оскалился, но нападать на незнакомца не стал. Семен взглянул на Сергея Лукича.

– Вовку зови, ну и Татьяну с Любашей.

Вскоре из ельника вышел Вовка с карабином наперевес, но Тайга, залегшая в засаду, выходить на открытое пространство не спешила.

– Ко мне! – крикнул Вовка, а когда собака, нехотя оставив свое удобное для нападения место, все-таки подошла, несколько раз сказал: – Фу! Фу! – указывая в сторону гостей.

Майор Блинов, увидев Вовку, еще раз оценил его сухую, состоящую из одних мышц и сухожилий, мощную фигуру, отметив мимоходом: «Какого кадра лишился Торба!», радостно произнес:

– Здорово, Вован! – Но приближаться к нему не спешил, видя, как серая длинная, вылитая волчица, Тайга заходит сбоку.

– Вовка внутренне слегка вздрогнул – его давно никто так не называл, но быстро собрался и, поняв настроение Тайги, сказал:

– Фу! Фу! Свои!

Тайга нехотя подчинилась и, поводя длинным тяжелым хвостом, зашла за Вовкину спину.

– Майор Блинов протянул руку.

– Как дела?

– Ну, дела у прокурора, – улыбнулся Вовка.

– Ну и у вас, судя по поведению Лукича, – улыбнулся Блинов. – Кого ищем?

– А это вы у него и спрашивайте, – опять улыбнулся Вовка.

– А зачем на елку в засаду садился, это тоже у Лукича спрашивать?

– Не на елку, а на лиственницу… Так я старые навыки, чтоб не забыть, отрабатываю, в погранвойсках все-таки служил, – засмеялся Вовка.

Татьяна с Любашей, окликнутые Семеном, вышли из избы, поздоровались и принялись радостно суетиться.

– Только чаю, больше ничего готовить не надо! Мы спешим! – распорядился Блинов.

– Ну, к чаю немного мяса вяленого, маралятины, да яичницу сделаю – куры, слава богу, хорошо нестись стали! А то после переезда, с перепугу, вообще не неслись, – сказала Татьяна.

– Ну, тогда и от нашего стола принимайте. – Майор Блинов шепнул охраннику: – Тащите еду из вертолета, да мужикам что-нибудь покрепче.

– Понял, – обрадовался охранник, для которого наконец-то нашлось дело.

Подошел начальник геологоразведки, с извиняющейся улыбкой сказал:

– Товарищ майор, я был не прав в отношении того маленького мужика.

– Семена? – уточнил Блинов.

– Да, – улыбнулся начальник геологоразведки. – Ну у вас и шутки, майор!

– Бывает, – улыбнулся старший опер. – Заносит.

– Виктор, вы слышали разговор по спутнику, начальство требует срочного моего возвращения, поэтому долго чаи распивать не будем – я переговорю с Лукичом и адью. Да, а вы никому ничего про скульптора не рассказывайте. Да, еще… Люди живут вдали от цивилизации, сами видите, магазинов здесь нет, автолавка тоже сюда не приезжает, поэтому просьба, если есть что лишнее, ну там консервы какие, крупы, сахар, соль, из шмутья, может, что, рыболовные снасти… Про патроны я не говорю, – подчеркнул старший опер, но посмотрел многозначительно, – это противозаконно. Ну вы, Виктор, сами понимаете.

– Понял, – сказал начальник геологоразведки и, позвав второго охранника, направился назад к вертолету.

Любаша принесла из стайки тарелку со свежими куриными яйцами, Татьяна на столе нарезала тонкими ломтиками вяленое маралье мясо и раскладывала его на большом желтом блюде. Таких керамических блюд, покрытых ярко-желтой гладкой краской, было привезено сюда два, но одно, к сожалению, оказалось надколотым у самого края. Вроде бы и эстетический вид эта выбоинка не особо портила, и функционал, тем более, не нарушала, но примета была плохой – пользоваться битой посудой, потому и решили его унести в курятник – выведутся желтые цыплята – вот и пусть клюют себе зерно с такого же желтого, как они, блюда. Хотя и зерно нужно было еще вырастить, да и цыплятам еще предстояло появиться на свет – пока лишь одна несушка распушилась и ходила по курятнику, по-хозяйски кудахтая, подыскивая место для гнезда.

Вовка принес от поленницы охапку дров, Семен принялся в выложенном гладкими камнями с реки очаге разжигать костер, нащипав предварительно большим ножом лучины, Сергей Лукич с двумя ведрами направился в лог, где летом можно было набрать чистейшей воды из ручья.

– Поговорить бы, Лукич? – сказал майор Блинов.

Сергей Лукич посмотрел на старшего опера внимательно, понял, что разговор не для больших ушей и длинных языков, сказал:

– Иди позагорай на бревнышках, возле сруба, воды наберу и приду.

Майор Блинов дошел до сруба. Яркие солнечные лучи, отражаясь от недавно очищенных от коры бревен, придавали этому еще не законченному строению вид торжества человеческого созидания, цельности и гармоничности окружающего, оторванного от цивилизации, от её проблем, мира, создавая иллюзию тишины и полного покоя. Блинов прикоснулся рукой к светло-коричневому, слегка шершавому, пахнущему еще еле уловимо сосновой смолой бревну. Ему стало на душе хорошо от этого прикосновения, и сразу было не понять, почему: то ли из-под корки памяти всплыли безотчетные ощущения и воспоминания детства, которое он провел в своей деревне, то ли его психика требовала защиты и опустила своеобразные жалюзи, отсекая неприятное недавнее прошлое и неопределенное ближайшее будущее, погружаясь в покой и тишину настоящего мгновения. Но было хорошо. И от этого Блинов увидел вновь, как в детстве, много новых ярких красок зеленой травы, темно-зеленой хвои елей и нежную зелень лиственниц, и голубое небо, почти бездонное, в своей высоте, переходящее в космос, и коричнево-красные стволы стройных сосен, и блеск холодной прозрачной речной воды. Увидел красоту и гармонию этого мира, вдохнул воздух, пахнущий неповторимо перемешанными запахами реки, тайги, поля, далеких гор, услышал тишину, наполненную щебетом птиц, жужжанием шмелей и мух, порханием бабочек и стрекоз, плеском рыбы на реке, и ему захотелось остаться в этом мире, чтобы прожить здесь свою жизнь.

Он присел на ободранные от коры бревна, облокотил на них зачехленный карабин и стал смотреть на противоположный берег реки, где, как в известном фантастическом фильме, казалось, висели в воздухе гранитные красные скалы, покрытые сверху зеленым ковром с редкими искривленными, словно в бонсае, соснами, из-под которых вытекали ручьи, падавшие отвесно с этих скал. Мелкие капельки воды прозрачных водопадов преломляли солнечные лучи в цвета радуги.

Подошел Сергей Лукич.

– Красиво у вас, – возвращаясь к действительности, произнес майор Блинов.

– Ну, хорошему человеку мы всегда рады. Приезжай, поможем сруб поставить, живи, – сказал Сергей Лукич.

– Спасибо. Было бы еще время – служба.

– Выйдешь на пенсию, приезжай.

– Ну, до пенсии еще ого-го-го сколько… Лукич, хочу спросить: что ты искал в нашем вертолете?

– Нет, сначала ты, майор, скажи, что вас сюда занесло? Не на прогулку же прилетели? – прищурил глаз Сергей Лукич. – Да еще такой разношерстной оравой?!

– Хорошо. Лукич, знаешь Дикий ааржан?

– Знаю, бывал там давно, но пока до него не дошли, надо обустроиться, а потом будем разгуливать, – сказал Сергей Лукич.

– Белую гору помнишь?

– Помню, из мрамора она.

– Откуда ты знаешь?

– Так все местные знают.

– У подножия Белой горы обнаружили труп скульптора – камень на голову упал.

– Кто обнаружил?

– Вот как раз начальник геологоразведки, со мной который прилетел.

– Так, – сказал Сергей Лукич. – А скульптор-то откуда там взялся?

– Гора же из мрамора. Он выбивал из него статую своей девушки… Но не в этом дело. Дело в том, что там примерно в это время побывал на вертолете ваш с Вовкой друг – Торба со своими подручными.

– Земляк, с одной деревни он. Значит, он расстрелял медведей! – сплюнул на землю Сергей Лукич. – Шкуры снял, они как люди там на склоне остались.

– Значит, ты шкуры искал в нашем вертолете? – спросил старший опер.

– Да, – ответил Сергей Лукич.

– Интересно. А где?

– На Медвежьей горе, расстреляли с вертолета. Убивали из автоматов. Медведица с детишками: два пестуна и два совсем еще малых медвежонка.

– Думаешь, они?

– Одно из двух: либо они, либо вы, – через силу улыбнулся Сергей Лукич. – А от нас-то что надо?

– Выше по склону я обнаружил следы. Небольшие: то ли женские, то ли подростковые. Это свидетели. Мы их как раз и искали, пока не наткнулись на вас. Не знаешь, Лукич, кто бы это мог быть? – спросил старший опер.

– Не знаю, – сказал Сергей Лукич. – А если бы даже знал, все равно не сказал бы.

– Почему? – Старший опер опасался такого поворота разговора. Он знал психологию этих таежных жителей, которые не любили людской суеты, наплыва людского, вмешательства в их жизнь, предпочитая самим разбираться даже в таких делах.

– Лукич, мы же вроде друзья? – попытался сгладить тупиковую неловкость старший опер.

– С Блиновым я друг, а с майором – нет, – улыбнулся Сергей Лукич.

И старший опер понял, что разговор с Лукичом закончен.

7

Двухметровые ледяные торосы, вскинувшиеся почти вертикально, словно толстое прозрачное стекло, преломляли декабрьские лучи маленького холодного солнца, которое совсем не грело, а лишь освещало суровый замерзший мир. С обеих сторон Большой реки крутые горы, склоны которых поросли труднопроходимой тайгой, подходили к самой реке, не давая путникам прохода. Свободным оставался лишь путь по льду реки.

На порогах мороз еще не в силах был сковать бьющие упругие струи ледяной воды, образуя коварные полыньи, и потому лошади вели себя настороженно, вперед идти не хотели, переступали на месте с ноги на ногу, скользя копытами и пятясь. Всадники в форменном обмундировании сотрудников НКВД, в накинутых поверх шинелей овчинных полушубках и в будёновках с большими красными звездами на лбу, на которые некоторые из бойцов умудрились натянуть малахаи из собачьих шкур, пытались удержать фыркающих коней, успокоить. Издалека из-за овчинных полушубков и малахаев всадников можно было принять за местных, но внимательный глаз различал за их спинами и длинные винтовки, предназначенные для пеших бойцов, а не короткие кавалерийские карабины и слишком громкий, не привычный для этих мест, говор.

– Может, к чёрту этих кержаков? – выругался один из них. – Вернемся после Нового года!

– Отставить разговоры! – крикнул командир отряда, на боку которого висела кобура с торчащей наружу деревянной ручкой револьвера. – Боец Матвеев, про сплошную коллективизацию слышал?!

– Так точно, – вяло ответил боец.

– А в ноябре что мы праздновали?.. Правильно, Двадцать лет победы Великой Октябрьской социалистической революции! И, когда весь советский народ двадцать лет строит светлое будущее, эта кержацкая контра не желает вступать в колхоз!

Командир свою речь закончил, развернул жеребца и легонько пришпорил его.

– Но-о-о! Пошел!

Жеребец заржал, выгнул шею и, раздумывая, очевидно, сбросить ли в отчаянии всадника, посылающего его на верную смерть, скосил на него испуганный глаз.

– Ладно, – разговаривая с жеребцом, сказал командир, – я пойду первым.

Он спрыгнул с коня и, крепко ухватив его за уздечку, пошел вперед, обходя ледяные торосы. Бойцы последовали его примеру, и караван из двух десятков вооруженных людей, ведущих за собой лошадей, растянулся по замершему руслу Большой реки…

Громко протопав по крыльцу, в избу вбежал старший сын.

– Крестятся при входе и шапку снимают, – недовольно осадил сына Онисим.

Сын стянул с головы шапку, перекрестился двумя перстами, перевел дыхание.

– Седай. – Онисим кивнул на лавку.

– Батя, они идут по реке!

– Кто? – не понял Онисим.

– Человек двадцать, с винтовками, лошадей за собой ведут!

– А лошадей-то почему ведут? – не понял Онисим.

– Так, батя, лед скользкий, еще не весь снегом покрыт, да и промоины на порогах. Животина боится.

– До нас им еще сколько топать? – спросил Онисим.

– Я-то срезал напрямки, но часа через три-четыре будут здесь, – сказал сын.

Онисим задумчиво почесал седую уже бороду, встал с лавки, упал на колени перед иконой Спаса:

– Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым.

Сын упал на колени рядом с отцом.

И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша…

Онисим прервал молитву, сказал сыну:

– Кликай всех. Мать с девчонками в стайку пошли, брат твой дрова колет, деда с бабкой в соседней избе не позабудь.

Когда все собрались, Онисим сказал:

– Уходить бы надо, но дьявольское отродье на лошадях, нагонят – снега еще не шибко много.

– Куды нам с бабкой? – категорично спросил дед. – Поздно нам уже кого бояться, кроме Господа.

Бабка, соглашаясь с дедом, кивнула:

– Я здеся помирать буду.

Онисим посмотрел на жену.

– И я куды? С грудным-то? Далеко не уйду. – Жена прижала, покачивая, трехмесячного сынка, который, наевшись молочка, крепко спал, пока родня в избе не собралась.

Онисим с досады закашлял.

– И то верно, – произнес он. – Мы с матерью, Игнашкой и Маруськой… – Он посмотрел на трехлетнюю дочку. – Остаемся. А вы сбирайтесь – уходите. Идите до старого скита, там отогреетесь, заночуете, а оттудова топайте на Большое озеро. Люди добрые там, чай, подмогнут. Сюда ни-ни. Если шо, сам вас ссыщу. Поняли?!

Старшие дочери – четырнадцатилетняя Евдокия и восьмилетняя Пелагея, заревели, а старший сын твердо произнес:

– Я тебя, батя, не оставлю, хошь что делай.

– И я, – поддержал его сын-погодок.

– Так, отца не слушать? – вскипел было Онисим, но жена его осадила:

– Может, Бог смилует?

Онисим посмотрел на жену, сказал:

– Собирай Евдокию с Пелагеей, им еще засветло бы добраться до скита.

Трехлетняя Маруська уткнулась в материнское плечо и заревела в голос:

– Хочу с Дуней!

У Онисима что-то екнуло в левой стороне груди.

– Справитесь? – Он смотрел на старших дочерей.

– Снега немного, а бегает она быстрее меня, – улыбнулась Евдокия.

– Мать, вяленого мяса им да рыбы копченой, ну и сухарей мешок. Ну и чай, соль, спичек, котелок, топор, нож и мой карабин пусть забирают.

– Тяжесть ведь какая, – возразила жена Онисима. – Может, ружье?

– Энта тяжесть лучше сгодится. Евдокия, ты стрелять с карабина умеешь?

– Ты ж, батя, меня сам учил, – ответила дочь…

– Да, вот ишо! – Онисим встал, подошел к домовому иконостасу и, перекрестившись, снял икону Спаса. – Пуще карабина её берегите, – сказал он, протягивая икону дочерям…

Семен протер глаза и с удивлением глянул в окно. За окном стоял солнечный теплый сентябрь. Зеленые листья деревьев лишь только кое-где начинали окрашиваться в желто-красный цвет, а трава дальнего пригорка, на котором росли великолепные столетние сосны, и вовсе была зелена, как летом.

– Ну и приснится же! – сказал Семен и, вспомнив, чему его учил Лукич, зажал пальцы в фиги и произнес, глядя в окно:

– Ночь – прочь, сон – прочь! Ночь – прочь, сон – прочь! Ночь – прочь, сон – прочь!..

Когда теплым по-летнему сентябрем ночью с дальних гор, где выпал первый снег, потянуло в долину холодом, над теплой водой Большой реки встал белый туман. Он был плотным и белым, как молоко, и низко парил над самой водой, отчего, казалось, что это река несла белые воды. Туману не нравилось, что его путают с рекой, и он, как халиф на час, надувался от своей важности. Но чуть стоило ему подняться выше, как первые лучи встающего солнца быстро растворяли его.

Сергей Лукич стоял на берегу и, словно зачарованный, смотрел на белую реку. Он понимал, что через мгновение это невероятное неземное видение исчезнет. И он с легким сожалением думал о том, что такую, можно сказать, священную картину, он лицезрел один.

«Спят долго, – с досадой подумал Сергей Лукич. – Ну, ладно, Любаша, ей по положению положено, а вот Вовка с Семеном да и Татьяна могли бы и посмотреть на это чудо. А потом будут длинными зимними вечерами у теплой печи пытать меня, что я знаю про страну такую Беловодье. Есть ли такая страна и где находится, и далёк ли до неё путь? А она вот – рядом: встань пораньше да присмотрись получше. И поймешь, что это не легенда, а истинная правда! Правда, что есть такая страна – Беловодье!..»

И Сергей Лукич направился к избе будить друга. И, когда Семен договаривал последнюю фразу: «ночь – прочь, сон – прочь», не стучась, вошел в избу.

– Дрыхнете! И чудес не замечаете! – сказал с осуждением Сергей Лукич.

– Какие чудеса, Лукич? Тут опять такое снится!

– Какое?

– Как наяву!

– Опять медведь? – Сергей Лукич сплюнул через плечо.

– Если бы! Есть хищник пострашнее – человек! Целый отряд с винтовками, идут, похоже, к нам. Лошадей ведут!

– Почему ведут? – не понял Сергей Лукич.

– Так по льду! И копыта скользят, и полыньи на порогах – лошади боятся!

– А зачем к нам?

– Кержаков каких-то ищут… А что у тебя? Что за чудо? – спросил Семен.

– Так пойдем быстрее, может, сам и увидишь! – сказал Сергей Лукич.

По дороге к ним присоединился и Вовка.

– Пап, Семен, вы куда?! – вместо приветствия спросил он.

– Не закудыкивай, – произнес отец. – Если хошь – беги быстрей!

Подойдя к небольшому обрыву – спуску к реке, они остановились. Семен со своей низенькой коляски ничего особого не видел и, чтобы все-таки рассмотреть то чудо, о котором намекнул Сергей Лукич, приподнялся на руках.

Большая река уже давно сбросила полноводный весенний поток воды и еще не приняла излишнее дождевое осеннее пополнение, текла на самом низком своем уровне, но вода в ней, как никогда в другое время года, была прозрачной. Прозрачной до такой степени, что в солнечных лучах отчетливо были видны темно-коричневые спины хариусов и искрящие миллиардами разноцветных звездочек бока ленка, который лениво ждал на мелководье свою добычу в виде мелкой рыбешки или попавшей в воду мыши или другого мелкого зверька, если его, конечно, не опережал император этих вод – таймень.

На берег подошли Татьяна и Любаша и молча стали смотреть туда же, куда смотрели и мужики, пытаясь понять, что их так заинтересовало. И собаки Самур и Грай тоже подбежали на берег вслед за людьми. Тайга, лежавшая у Вовкиных ног, на всякий случай молча оскалилась на них. Но этим дело все и закончилось.

– Ну и где твое чудо, Лукич? – наконец произнес Семен.

– А разве это не чудо? – спросил Сергей Лукич. – А не продрыхли бы – увидели бы и белую молочную реку! Как в Беловодье! – добавил он.

И еще некоторое время они стояли на берегу, непроизвольно наслаждаясь и тишиной, и земной красотой, и тем неповторимым запахом чистой реки, в котором уже улавливались и запахи ранней осени – редкие пока листья уже падали в реку, да и ранние зимние запахи – кое-где в горах по ночам уже выпал первый снег, который от лучей солнца, конечно, таял, но еле уловимый запах от него оставался.

Плотный, неторопливый завтрак с длинным чаепитием, как обычно, в хорошую погоду проходил за большим деревянным столом под навесом, рядом с костровищем, выложенным округлыми камнями из реки. С другого торца стола находилась небольшая печка с чугунной плитой из песчаника и глины, и вкопанные в землю скамьи не мешали подходу к столу, на котором не только расставлялась готовая еда, но и на торце которого происходила разделка продуктов для приготовления.

Со скамьи, если сидеть спиной к реке, хорошо просматривались две будущие улицы деревни, которые упирались друг в друга перпендикулярно, аккурат в том месте, где была летняя кухня. Правда, на каждой из этих улиц было всего по два дома: две старые избы, которые остались еще от прежних жителей деревни, крыши которых были заново крыты Сергеем Лукичом и Вовкой еще два года назад; и два новых дома, тоже срубленных из бревен, но избами которые уже называть было нельзя, потому что у них были и теплые прихожие с подведенными трубами канализации, и были палисаднички перед парадной стороной, с вкопанными столбами и поперечеными, но еще не обрешетенными, и со временем появятся и навесы для техники и, конечно же, сараи, теплые стайки для скота и птицы, и ограды. Будут ли это закрытые заборы из досок или жерди, пока решено не было – не до этого было.