Полная версия
Но что-то было не так.
Он вдруг понял: это не сон.
Невзоров вскочил, включил свет. Обвёл взглядом комнату, будто искал подтверждение. Подошёл к окну, отдёрнул штору. За окном — двор, фонари, деревья. Всё настоящее. Вон машина соседа, вон качели, вон мусорка с облезлой краской.
— Это не сон, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, чужо.
Он опустился на подоконник, обхватил голову руками.
Два утра подряд он просыпался, ехал к начальнику, слышал одно и то же. Два раза он пережил этот разговор. Два раза его отстраняли. И два раза он просыпался.
Невзоров попытался вспомнить утро. Вот телефон звонит. Вот он встаёт. Вот едет в отделение. Всё было точно так же, как в первых двух разах. Те же слова, тот же взгляд Паши, та же интонация у начальника.
— Я думал, что сплю, — прошептал он. — Я просто... я думал, что это очередной сон.
Он ударил человека. Своего начальника. При свидетелях. Кровь, крики, увольнение — это всё теперь реальность. Завтра об этом узнают все. Завтра его вызовут, будут разбирательства, может быть, уголовное дело. Или психушка. Потому что кто в здравом уме бьёт начальника ни с того ни с сего?
— Ни с того ни с сего, — повторил Невзоров. — А с чего?
Он попытался вспомнить, что чувствовал в тот момент. Пустоту. Спокойствие. Уверенность, что это сон и ничего не значит. И ещё — эту чёртову мысль, что всё повторяется, что он уже это проходил, что можно сделать что угодно, и утром телефон зазвонит снова.
Но телефон молчал.
Невзоров посмотрел на руки. Кровь засохла, кожа стянулась. Он встал, пошёл в ванную, долго мыл руки под горячей водой. Вода стекала розовая, потом прозрачная. Но ощущение крови осталось.
Он вернулся на кухню, сел за стол. Налил себе воды из чайника, выпил залпом. Потом ещё. Внутри была пустота и холод.
В голову полезли мысли одна страшнее другой.
Что теперь будет? Иск? Увольнение по статье? Суд? Психиатрическая экспертиза? Его запрут в дурку, будут колоть лекарства, а он будет сидеть и смотреть в стену, как те мужики, которые вернулись из леса.
Лес.
Невзоров замер.
Он ведь поехал в лес. После того, как ударил начальника, он сел в машину и поехал в лес. Зачем? Он не помнил, как принимал это решение. Просто оказался на опушке.
Он ходил по лесу. Искал что-то. Овраг. Тот самый овраг, где в прошлый раз росли грибы. Но там ничего не было.
Или было?
Невзоров напряг память. Лес был обычный. Тропинка, деревья, птицы. Он спускался в овраг — пусто. Сидел там, прислонившись к дереву. Долго сидел. О чём думал? Ни о чём. Просто сидел.
А потом встал и ушёл.
Никаких грибов. Никакого света. Никаких людей.
Но тогда почему он туда поехал?
Невзоров попытался вспомнить свои ощущения в лесу. Тишина. Спокойствие. И странное чувство, что он здесь уже был. Много раз. Что это место знает его.
— Чушь, — сказал он вслух. — Просто лес. Тысячу раз там ходил.
Но где-то глубоко, на самом дне сознания, шевельнулось сомнение. А если там что-то есть? Если не в лесу, а в нём самом? Если он сходит с ума?
Два раза он видел одно и то же утро. Два раза прожил один и тот же день. Это могло быть просто совпадением, игрой уставшего мозга. Или первыми симптомами.
А может, это лес что-то сделал с ним?
Невзоров вспомнил слова Горелова: «Вы тоже скоро придёте». Вспомнил белое свечение, которое видел ночью из машины. Вспомнил людей на опушке, которые стояли и смотрели на лес.
Или не было никаких людей? Может, и свечения не было? Может, всё это — уже тогда — было игрой воображения?
Он провёл рукой по лицу. Щетина колола ладонь. Настоящая, живая.
— Как отличить? — спросил он у пустой кухни. — Как понять, где реальность, а где — уже съехала крыша?
Ответа не было.
Он посмотрел в окно. Там, за домами, за гаражами, темнела полоса леса. Обычная, чёрная, молчаливая.
Было ли там что-то сегодня, когда он сидел на дне оврага?
Невзоров закрыл глаза и попытался вспомнить каждую секунду. Тишина. Ветер. Шум листвы. И — может быть, показалось — лёгкое движение в темноте под корнями. Что-то белое, мелькнувшее на краю зрения. А когда он повернул голову — ничего.
Он так и не понял, было это на самом деле или просто усталые глаза дорисовали картинку.
Теперь уже не важно.
Важно другое: завтра наступит. И ему придётся встать и пойти в этот день. Без подсказок, без повторений, без права на перезагрузку.
Он лёг на диван, не раздеваясь. Смотрел в потолок, слушал, как за стеной работает дрель. Сосед сверху сверлил даже ночью — или это просто въелось в подкорку.
— Завтра, — сказал он себе. — Завтра разберусь.
Глаза закрылись сами собой.
Последняя мысль перед сном была: Нужно поехать ночью.
Там, в темноте, под корнями, что-то ждало.
Телефон заорал..
Свет
Телефон заорал в половине двенадцатого.
Невзоров уже стоял в прихожей, куртка накинута, ключи в руке. Он смотрел на дверь и не видел её. Перед глазами всё ещё был лес, овраг, белое свечение под корнями.
Телефон орал.
Он поднёс трубку к уху.
— Михалыч! — голос Паши был сбивчивый, высокий, почти незнакомый. — Ты дома? Ты не спишь?
— Не сплю.
— Слушай, тут такое... Шестеро пропало. Из твоего района. Ушли в лес вечером, никто не вернулся. Жёны уже обзвонили всех, в отделении аврал, а людей нет. Палыч в больнице, ты знаешь... — Паша запнулся. — Я понимаю, ты отстранён, но может, поможешь? Хотя бы на опушке постоять, фонарём посветить? Лесник сказал, своими пойдёт, но своих мало...
Невзоров молчал. Смотрел на дверь. За дверью была лестница, улица, город, лес.
— Михалыч?
— Еду, — сказал Невзоров и сбросил звон
Он сунул телефон в карман, повесил ключи на палец и вдруг вспомнил про дубинку. Телескопическая, с резиновой рукояткой, своя, не табельная. Лежала в ящике тумбочки ещё с тех времён, когда он патрулировал улицы. Невзоров достал её, щёлкнул — раздвинул, проверил. Металл блеснул в свете лампочки. Сунул за пояс, под куртку.
Вышел.
Лифт не работал. Пять этажей вниз он пролетел, не замечая ступенек.
Ночь была тёплая, осенняя, безветренная. Фонари горели через один, дворы темнели провалами. Невзоров сел в машину, завёл мотор.
Он вырулил со двора и нажал на газ.
На опушке уже собрались.
Паша стоял у капота патрульной машины, курил, нервно оглядывался. Увидел Невзорова, махнул рукой. Рядом топтались двое из ППС — молодые, лет по двадцать пять, в брониках поверх формы, с фонарями. Один держал в руках рацию, второй карту. Чуть поодаль стоял лесник — дед в ватнике. И двое добровольцев из местных — мужики в камуфляже, берцах, с мощными фонарями-прожекторами.
— Михалыч, — Паша шагнул навстречу. — Спасибо, что приехал.
— Где они? — спросил Невзоров, не здороваясь.
Паша кивнул на лес.
— Туда ушли. Часов в восемь вечера. Компания: Горелов опять, и с ним ещё пятеро из Семнадцатого и четырнадцатого кварталов. Говорят, за грибами. Дураки, ночь на дворе... — он сбился. — Жёны забили тревогу в десять. Сейчас почти двенадцать.
— Горелов, — повторил Невзоров. — Опять.
— Ага. Он вроде как заводила. Другие за ним пошли.
Лесник подошёл ближе, развернул карту на капоте.
— Заходили со стороны двадцать первого квартала, — он ткнул пальцем в бумагу. — Здесь тропа, здесь овраги. Если пошли к грибным местам — скорее всего, вот сюда, к старым вырубкам. Там поляны, в этом году грибов много.
— Делиться будем, — сказал Паша. — На две группы. Вы с нами, Михалыч? — он посмотрел на Невзорова.
— С вами.
— Тогда так: мы с Михалычем и Серёгой из ППС идём к оврагам. Вы, — он кивнул леснику и добровольцам, — берёте левее, к вырубкам. Рации на связи. Фонари не гасить, друг друга не терять.
Лесник хмыкнул.
Невзоров промолчал. Только сунул руку под куртку, проверил дубинку.
Вошли в лес в начале первого.
Сначала шли нормально. Паша перекликался с Серёгой, тот отзывался. Фонари резали темноту, выхватывали стволы, корни, кусты. Невзоров шёл молча, слушал тишину.
Она наступала постепенно.
Сначала пропали звуки города. Машины, далёкие голоса, гул трассы — всё осталось где-то позади, за невидимой стеной. Потом стих ветер. Ветки, которые только что шевелились над головой, замерли. Потом замолкли птицы.
Тишина стала плотной, как стекловата. Невзоров слышал только собственное дыхание и хруст веток под ногами. Шаги Паши и Серёги звучали глухо, будто издалека.
— Паш, — позвал Невзоров.
— Чего? — отозвался тот.
Голос был тихий, приглушённый, будто через подушку.
— Ничего. Идём дальше.
Вышли к развилке. Тропа раздваивалась: одна уходила правее, в овраги, вторая — левее, в чащу.
— Надо бы разделиться, — сказал Серёга. — Так быстрее.
— Не надо, — отрезал Невзоров.
— А если они там, — Серёга махнул рукой влево. — Мы одну тропу пройдём, а они с другой выйдут и разойдутся?
Паша заколебался.
— Михалыч, может, он прав? Мы быстро: ты с Серёгой налево, я направо, через полчаса встречаемся здесь. Времени мало.
Невзоров хотел возразить, но слова застряли в горле. Он посмотрел налево, потом направо. Лес был везде одинаковый — чёрный, молчаливый, бесконечный.
— Ладно, — сказал он. — Полчаса.
Паша кивнул, и они разошлись.
Невзоров пошёл по левой тропе, за ним Серёга.
Тишина стала ещё гуще. Невзоров чувствовал её кожей — она давила на уши, заставляла сердце биться чаще. Он остановился, прислушался. Ничего.
— Товарищ капитан, — шепнул Серёга сзади. — А вам не кажется, что лес какой-то... странный?
— Кажется, — сказал Невзоров.
Они пошли дальше.
И вдруг Невзоров увидел его.
Между деревьев, метрах в тридцати, стоял силуэт. Тёмный, но будто светящийся изнутри — пульсировал, переливался на грани зрения. Невзоров замер, вгляделся. Силуэт исчез. Отвёл взгляд — появился снова, ближе.
— Ты видишь? — спросил он Серёгу.
— Что? — не понял тот.
— Там. Человек.
Серёга посветил фонарём — пусто. Только стволы, кусты, ветки.
— Нет никого.
Невзоров сжал дубинку. Пульсация в глазах усилилась. Силуэт теперь маячил с другой стороны, ещё ближе. Он дышал в такт с лесом. Или лес дышал в такт с ним.
— Я пойду посмотрю, — сказал Невзоров.
— Я с вами.
— Нет. Жди здесь.
Он шагнул в сторону от тропы, раздвигая кусты. Фонарь выхватывал корни, ямы, пустоту. Силуэт ускользал, появлялся снова, манил.
Невзоров шёл на него, сжимая дубинку.
— Товарищ капитан! — донеслось сзади.
Он не обернулся.
Паша шёл по своей тропе и ничего не слышал.
Тишина стояла мёртвая. Он пытался вызвать Невзорова по рации — тишина. Серёгу — тишина. Он вернулся на развилку раньше срока, посветил фонарём — никого.
— Михалыч! — крикнул он в темноту. — Серёга!
Голос утонул в тишине, как в болоте.
Паша постоял, послушал. Ничего.
И вдруг — далёкий звук. Глухой удар. Потом ещё один.
Паша рванул в лес.
Он бежал, ломая кусты, не разбирая дороги, фонарь скакал, выхватывая корни, ямы, стволы. Звуки становились ближе — возня, хрип, ещё удар. И вдруг — тишина.
Он вылетел на поляну.
Серёга лежал на земле, лицо в крови, руки прижаты к груди. Рядом никого.
Паша подбежал, опустился на колени.
— Серёга! Серёга, ты слышишь?
Тот застонал, открыл мутные глаза.
— Он... — прохрипел Серёга. — Капитан... он думал... я светился...
Паша оглянулся. Вокруг только лес, только темнота.
— Где он? — спросил Паша.
Серёга мотнул головой в сторону чащи.
— Туда ушёл... за ними...
Паша вскочил. В лесу что-то мелькнуло между деревьями. Тень. Силуэт. Метнулся и пропал.
— Михалыч! — заорал Паша.
Тишина.
Он рванул за ним.
Паша бежал, спотыкаясь, теряя направление. Он слышал треск впереди — кто-то двигался сквозь кусты, не сбавляя темпа.
— Михалыч! Стой!
Треск не прекращался. Паша выхватил фонарь, посветил вперёд — на мгновение выхватил спину в куртке, знакомый силуэт, и тут же тень пропала за деревьями.
Он побежал быстрее.
Фонарь скакал, выхватывая то корни, то стволы. Паша светил вперёд, но стоило лучу нащупать фигуру — она исчезала, растворялась в темноте, будто её и не было. Но как только Паша отводил фонарь, прислушиваясь к звукам, треск возобновлялся, и тогда, краем глаза, он видел движение — сбоку, сзади, впереди.
Невзоров был везде.
Паша остановился, перевёл дух. Сердце колотилось так, что закладывало уши. Он медленно повернулся вокруг себя, светя фонарём. Никого.
Выключил фонарь.
В темноте, метрах в десяти, стоял человек. Тёмный силуэт на фоне серых стволов. Не двигался. Смотрел.
Паша судорожно включил фонарь — луч выхватил пустоту.
— Михалыч... — прошептал он.
Выключил фонарь снова. Силуэт был ближе. В руке — дубинка.
Паша попятился. Включил фонарь — пусто. Выключил — силуэт почти вплотную.
— Михалыч, это я, Паша. Не надо.
Тишина. Только дыхание. Своё и чужое.
Паша развернулся и побежал, не включая фонарь. Ветки хлестали по лицу, корни цепляли за ноги, но он бежал, не разбирая дороги. Сзади слышался треск — неумолимый, ровный, всё ближе.
Он споткнулся, упал, перекатился, вскочил. Рукой нащупал кобуру на поясе. Пистолет. Он никогда не применял его на службе.
— Михалыч! — крикнул он в темноту. — Остановись!
Треск стих. Тишина навалилась, как бетонная плита.
Паша стоял, тяжело дыша, и вслушивался. Ничего. Медленно выпрямился. И вдруг понял — он не знает, где находится. Поляна, на которую он выбежал, была незнакома. Ни ориентиров, ни тропы.
Он включил фонарь. В слабом свете качнулись стволы, кусты, пустота.
Выключил.
Силуэт стоял в трёх метрах. Дубинка поднята.
Паша выхватил пистолет.
— Не подходи!
Силуэт шагнул.
Паша нажал на спуск.
Вспышка выстрела на мгновение ослепила, выхватив из темноты лицо Невзорова — пустые глаза, открытый рот, дубинка, занесённая для удара. А потом свет погас, и Невзоров исчез.
Паша стоял, сжимая пистолет, и смотрел в пустоту. Никого. Только запах пороха и тишина.
— Михалыч? — позвал он.
Никто не ответил.
Он медленно опустил пистолет, сунул в кобуру. Включил фонарь — вокруг был лес, обычный, пустой.
Только где-то в глубине, между стволов, мелькнуло белое свечение. Пульсирующее, живое. И погасло.
Паша вернулся к Серёге через полчаса, сбившись с пути трижды. Он нёс его на себе почти километр, пока не вышел к развилке, где их встретил лесник с добровольцами.
— Там, — выдохнул Паша, опуская Серёгу на землю. — Там... он... Невзоров...
— Что с ним? — спросил лесник.
Паша покачал головой. Смотреть в глаза ему было тяжело.
— Не знаю. Я выстрелил. Он пропал.
Лесник молчал. Потом сказал:
— Пропавших нашли. Стоят на поляне, как вкопанные. Живые. Молчат.
— А Невзоров?
— Нет его там.
Паша опустился на землю, прислонился спиной к дереву. Серёгу уже грузили на носилки. Кто-то дал ему воды. Он пил и смотрел в сторону леса.
— Мы найдём его? — спросил он.
Лесник помолчал.
— Если он захочет, чтобы его нашли.
На опушке было светло от фар и фонарей. Скорая увозила Серёгу. Пропавших сажали в автобус, они сидели молча, глядя перед собой. Горелов на прощание посмотрел на Пашу и улыбнулся.
— Он придёт, — сказал Горелов. — Все придёте.
Паша сидел на лавочке, сжимая в руке телефон. Он набрал номер Невзорова. Гудки. Потом голос автоответчика.
Он набрал ещё раз. И ещё.
Лес стоял чёрной стеной, молчаливый, ждущий.
Паша убрал телефон.
Лесник подошёл, сел рядом.
— Что теперь? — спросил Паша.
— Ждать, — ответил лесник. — Лес не отпускает просто так. Если он там — он вернётся. Или не вернётся.
Паша посмотрел на свои руки. Они дрожали.
Он вспомнил выстрел. Вспышку. Лицо Невзорова, выхваченное из темноты. Пустые глаза. И дубинку, занесённую для удара.
— Я стрелял в него, — сказал Паша. — Я выстрелил.
Лесник молчал.
— Может, я его убил.
— Нет, — сказал лесник. — Ты его отпугнул. Лес не отдаёт мёртвых. Он забирает живых.
Паша закрыл лицо руками.
На востоке занимался рассвет.
Автобус с пропавшими уехал. Скорая с Серёгой тоже. Лесник и добровольцы разошлись. Паша остался один.
Он сидел на лавочке, смотрел на лес и ждал.
Но Невзоров не вышел.
Тень
Неделю Паша не выходил на работу.
Он взял академотпуск — сказал начальству, что нужно прийти в себя. Палыч кивнул, даже не посмотрел на него. Подписал бумаги, сунул в стол. Больше никто не звонил.
Первые три дня Паша просто лежал на диване, смотрел в потолок, слушал тишину. Стоило закрыть глаза — перед ними вставало лицо Невзорова, выхваченное вспышкой выстрела. Пустые глаза, открытый рот, дубинка, занесённая для удара. А потом — темнота.
Он просыпался в холодном поту, облизывал пересохшие губы и снова смотрел в потолок.
Воспоминания возвращались кусками. Как Невзоров шёл на него с дубинкой. Как Паша выхватил пистолет. Как крикнул: «Не подходи!» Как нажал на спуск. Вспышка, лицо, исчезновение. Паша прокручивал это снова и снова, пытаясь понять — был ли другой выход? Почему не выстрелил в воздух? Убежать? Договориться?
Ответа не было. Невзоров исчез, и никто, кроме Паши, не знал, что произошло на самом деле.
На четвёртый день начался зуд.
Сначала Паша подумал — нервное, аллергия. Но чесалось под кожей, глубоко, там, где не достать. Он тер руку об руку, царапал ногтями, подставлял под холодную воду — зуд не проходил. Он сидел на кухне, сжимая запястье, и смотрел в окно. Лес чернел за домами.
На пятый день он увидел нити.
Вечером, когда закатывал рукав, свет от лампочки упал на запястье. Паша замер. Под кожей, тянулись тонкие белые линии. Он потёр — не исчезали. Потёр сильнее — кожа покраснела, но линии остались.
Он вспомнил Серёгу в больнице. «Я светился, говорит». И Горелова. И тех, на поляне. И Невзорова, который смотрел сквозь него пустыми глазами.
Паша опустил рукав, но линии, казалось, просвечивали сквозь ткань.
На шестой день он услышал голоса.
Утром, когда проснулся, в квартире было тихо. Он лежал, смотрел в потолок, ждал, когда пройдёт головная боль. И вдруг услышал — шёпот. Тихо, будто из вентиляции, из стен, из-под пола.
«...тепло... иди... здесь хорошо...»
Паша сел на кровати, замер. Шёпот стих. Он подождал — тишина. Лёг обратно.
Закрыл глаза.
«...иди... ждём...»
Он вскочил, выбежал в коридор. Пусто. Заглянул на кухню, в ванную. Никого. Только отражение в зеркале — бледное, с красными глазами.
Он включил телевизор на полную громкость, чтобы не слышать. Сидел, смотрел в экран, не видя ничего. Руки дрожали. Зуд под кожей пульсировал в такт сердцу.
Каждый день Паша ездил к лесу.
Он выходил из автобуса у той самой опушки, где они собирались с Невзоровым и Серёгой. Стоял, смотрел на стволы, курил. Иногда заходил на несколько шагов, вслушивался в тишину. Надеялся увидеть. Надеялся, что Невзоров выйдет. Скажет что-нибудь. Или просто покажется.
Никто не выходил.
Лес стоял молчаливый, чёрный, живой. Паша чувствовал, как он дышит. Как зуд под кожей усиливается, когда он смотрит в глубину. Как голоса становятся громче, когда он стоит на опушке.
«...иди... мы здесь... ты наш...»
Он не шёл. Он боялся.
Боялся не столько леса, сколько самого себя. Того, что однажды он не сможет уйти. Того, что голоса станут громче, чем его собственная воля. Того, что он уже не принадлежит себе целиком.
Он возвращался домой, запирал дверь, включал телевизор. Засыпал на диване, а просыпался от того, что кто-то стоит у кровати. Никого не было. Только белые линии под кожей становились длиннее.
На седьмой день он приехал к лесу к вечеру.
Солнце уже садилось, тени удлинялись, фонари на опушке только начинали загораться. Паша стоял у знакомого места, курил, смотрел в лес. Зуд под кожей был сильнее, чем обычно. Голоса — громче.
«...иди... ждём... он здесь...»
Паша замер. Ему показалось, или голос Невзорова прозвучал среди других?
Он вгляделся в лес. Между стволами, у самого края опушки, стояла фигура. Тёмная, неразличимая, но знакомая. Стояла неподвижно, смотрела на Пашу.
Сердце заколотилось где-то в горле. Паша выбросил сигарету, сжал кулаки.
— Михалыч? — позвал он. Голос сорвался, прозвучал хрипло.
Фигура не ответила.
Паша сделал шаг вперёд. Ещё один. Фигура стояла на месте. Паша подошёл ближе, к самой опушке. Теперь он видел очертания — куртка, рост, осанка. Невзоров.
— Михалыч, это я, Паша. Ты меня слышишь?
Фигура медленно развернулась и пошла в глубь леса.
Паша не раздумывал. Он шагнул за ней.
В лесу было темно. Паша не взял фонарь — он и не подумал о нём. Только дубинка Невзорова за поясом, которую он носил с собой все эти дни.
Фигура шла впереди, метрах в двадцати. Паша старался не упускать её из виду, но в темноте она то появлялась, то исчезала между стволами.
Он ускорил шаг. Фигура тоже ускорилась.
— Стой! — крикнул Паша. Голос прозвучал глухо, утонул в тишине.
Фигура не остановилась. Паша побежал.
Ветки хлестали по лицу, корни цепляли за ноги. Он бежал, не разбирая дороги, глядя только на мелькающий силуэт впереди.
И вдруг в лицо ударил свет.
Яркий, резкий, как от фонаря. Паша зажмурился, споткнулся, едва удержался на ногах. Свет погас. Он открыл глаза — фигура ушла дальше, свернула за деревья.
Паша рванул за ней.
Свет вспыхнул снова — теперь сбоку, ослепил, заставил пригнуться. Паша выставил руку, заслоняясь, побежал дальше, ориентируясь только на шум шагов впереди.
Вспышка. Свет бьёт прямо в лицо, на секунду выжигает всё перед глазами. Паша моргает, трёт глаза, но свет гаснет, и он снова видит фигуру — ближе, чем раньше.
Он бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Свет вспыхивал снова и снова — в лицо, в глаза, дезориентировал, не давал разглядеть, кто впереди. Паша уже не понимал, за кем гонится.
В ушах шумело. Голоса слились в один непрерывный гул: «ИДИ! ИДИ К НАМ!»
Он вылетел на поляну.
Свет погас в последний раз. Паша стоял, тяжело дыша, и щурился, пытаясь привыкнуть к темноте. Вокруг — стволы, кусты, пустота. Фигура исчезла.
Он повернулся.
В трёх метрах, спиной к нему, стоял человек.
Паша не видел лица, не различал деталей. Только силуэт — тёмный, неподвижный. Знакомый.
— Михалыч? — выдохнул он.
Человек не обернулся.
Паша сделал шаг. Ещё один. Протянул руку, чтобы коснуться плеча.
Вспышка. Грохот.
Паша не успел ничего понять. Только увидел, как рука человека дрогнула, как в темноте что-то блеснуло. А потом мир перевернулся, земля ударила в спину, и он оказался на траве, глядя в чёрное небо.
Над ним нависла фигура. Паша смотрел на неё, не в силах пошевелиться. И в последний раз — уже без света, без вспышек — он увидел лицо.
Невзоров.
Пустые глаза, белая нить изо рта, пистолет в опущенной руке.
— Спи, — сказал Невзоров.
Паша хотел что-то сказать, но не смог.
Только почувствовал, как теплеет под спиной. Как голоса становятся тише. Как лес смыкается над ним.
Невзоров стоял на поляне, сжимая пистолет. Руки дрожали. Он опустил оружие, сунул в кобуру. Ноги не слушались.
Он посмотрел на Пашу. Тот лежал неподвижно, смотрел в небо пустыми глазами. Изо рта, в свете луны, тянулась тонкая белая нить.
— Прости, — прошептал Невзоров.
Он поднял голову. Вокруг, на поляне, стояли люди. Молчаливые, неподвижные. Горелов — в синей куртке, с пустым ведром. Другие. Те, кого искали. Те, кого нашли и потеряли снова.
Белый свет, пульсировавший между деревьями, начал угасать. Медленно, будто выдыхая. С каждым ударом сердца он становился тусклее, пока не исчез совсем. Лес погрузился в обычную ночную темноту.
Невзоров повернулся и пошёл к выходу.
Лес расступался перед ним. Тропа вела сама, ноги несли без усилия. На лице, на губах, он чувствовал нить — тонкую, живую, пульсирующую. Он не смахнул её.
На опушке было светло от фар.
Скорая, автобус, люди. Лесник, добровольцы, ППС-ники. Кто-то кричал, кто-то бежал к нему.
— Там, — сказал Невзоров, кивнув в сторону леса. — Серёга. Ранен. И пропавшие. На поляне.
Его обступили, задавали вопросы. Он не отвечал. Смотрел, как выносят Серёгу, как сажают в автобус потерянных. Горелов шёл сам, улыбался, смотрел в небо.