Полная версия
Лифт на этот раз работал. Невзоров поднялся на четвёртый, выскочил в коридор.
В лифте рука зачесалась снова — сильнее, настойчивее. Невзоров потер запястье, глянул мельком: кожа чистая, ничего нет. Отпустило.
Дверь квартиры 47 была приоткрыта. Из щели тянулся свет. Тонкая полоска на тёмном полу лестничной клетки.
Невзоров толкнул дверь, вошёл.
В прихожей горел свет. На полу — сброшенные резиновые сапоги, грязные, в земле и каких-то белых нитях, похожих на паутину. Рядом стояло ведро — то самое, эмалированное, белое с синим ободком. Пустое. Изнутри ведро было влажным, будто в нём только что что-то лежало.
Из кухни доносился голос Люды. Она говорила тихо, почти шёпотом, будто уговаривала кого-то:
— Коль, ты поешь... Ну поешь, пожалуйста... Ты же три дня не ел... Коль...
Невзоров прошёл на кухню.
Люда сидела за столом, напротив неё — Горелов.
Он был в той же одежде, в которой ушёл: синяя куртка, тёмные штаны, мокрые у подола, будто по росе ходил. Лицо — спокойное, даже расслабленное. Глаза открыты, смотрят прямо перед собой, на стену, где висели полки с банками.
На столе перед ним стояла тарелка с супом. Ложка лежала рядом, нетронутая. Суп уже покрылся плёнкой — остыл давно.
— Коль, — позвал Невзоров.
Горелов не обернулся.
Невзоров подошёл ближе, сел рядом. Запах от Горелова шёл странный — сырой, грибной, тот самый, что Невзоров чувствовал в овраге. И ещё что-то сладковатое, приторное, как от переспелых фруктов. Или от чего-то, что уже начало портиться.
— Николай, — Невзоров тронул его за плечо. — Ты меня слышишь?
Плечо под курткой было твёрдым, напряжённым. Или не напряжённым — просто неживым. Как манекен.
Горелов медленно, очень медленно, повернул голову. Посмотрел на Невзорова.
Глаза у него были обычные. Серые, усталые, с красными прожилками. Но взгляд — пустой. Как будто дома никого не было. Как будто смотрела оболочка, а человек остался где-то в другом месте. За стеклом.
— Слышу, — сказал Горелов. Голос ровный, тихий, без эмоций. — Здравствуйте, товарищ участковый.
— Где ты был три дня?
Горелов улыбнулся. Улыбка была странная — не злая, не радостная, просто механическое движение губ. Как у человека, который забыл, зачем люди улыбаются, но помнит, что так надо.
— Там, — сказал он и кивнул в сторону окна.
Невзоров посмотрел. За окном была ночь, и где-то там, в темноте, за домами, за гаражами — лес. Сейчас его не было видно, только чернота, но Невзоров знал, что он там.
— Где — там?
— В лесу. В своём лесу.
— В каком — своём?
Горелов снова улыбнулся. Медленно, спокойно. Нижняя губа чуть дрогнула, и Невзорову показалось, что изо рта у Горелова что-то блеснуло. Белое. Тонкое. Как нитка.
Но Горелов тут же облизнулся, и нитка исчезла.
— Там хорошо, — сказал Горелов. — Тихо. Тепло. Мать там.
Люда всхлипнула, закрыла лицо руками.
— Михалыч, у него мать пять лет как умерла...
— Помню, — Невзоров кивнул.
Он хотел сказать что-то ещё, но вдруг почувствовал зуд в правой руке — там, где недавно чесалось. Теперь сильнее. Будто под кожей бегают мурашки. Он сжал руку в кулак, спрятал под столом.
Он поднялся. Надо было что-то делать, но что — он не знал. Забирать человека в отделение просто за то, что он странно себя ведёт и говорит про мёртвую мать, — оснований нет. Но оставлять его здесь, с женой, которая трясётся от страха, — нельзя.
— Коль, вставай, — сказал он. — Поехали со мной. Посидишь до утра, отоспишься.
Горелов не двинулся.
— Вставай, я сказал.
Он взял Горелова под руку — правой рукой, той самой, что чесалась, — и потянул. Тот поднялся послушно, как ребёнок, как заводная кукла. Ноги держали, но двигался он странно — плавно, мягко, будто шёл не по полу, а по чему-то вязкому. Будто под ногами у него была не плитка, а мох.
Невзоров отдёрнул руку. Зуд прошёл. Или почти прошёл.
— Ты куда его? — Люда вскочила.
— В отделение. Посидит до утра. А завтра разберёмся. Ты документы его приготовь.
— Михалыч, он же не пьяный! — Люда схватила его за рукав. Руки у неё тряслись. — От него не пахнет!
— Вот завтра и разберёмся.
Невзоров вывел Горелова в прихожую. Тот послушно надел сапоги — сам, не спрашивая. Куртку надел. Стоял и ждал.
Люда смотрела на них с порога, кусала губы. В глазах у неё стояли слёзы, но не страх уже, а что-то другое. Усталость. Отчаяние.
— Михалыч... с ним точно всё будет хорошо?
Невзоров хотел сказать «да», но слово застряло в горле. Он просто кивнул и закрыл дверь.
В лифте Горелов стоял молча, смотрел на цифры этажей. Лифт ехал медленно, со скрежетом, и в этом скрежете Невзорову послышался шёпот. Такой же, как тогда, в подъезде у Гореловых. Он тряхнул головой — показалось.
Рука снова напомнила о себе. Короткое покалывание, будто иголочкой провели по вене. Невзоров сунул руку в карман, чтобы не думать о ней.
Он покосился на Горелова. Вблизи, при ярком свете лифта, было видно: под кожей у него, на шее, что-то шевелится. Тонкие белые линии, как ниточки, тянулись от воротника к уху. Невзоров моргнул. Присмотрелся. Ничего. Чистая кожа. Просто тени от светильников.
Двери открылись. Они вышли на улицу.
Ночь была прохладной, но Невзорову вдруг показалось, что воздух стал гуще, тяжелее. Он открыл дверь машины, Горелов сел на переднее сиденье, пристегнулся. Сам. Механически, но правильно.
Невзоров сел за руль, завёл мотор.
Рука, которой он держался за руль, зудела. Невзоров перехватил руль левой, правую положил на колено. Так лучше.
Выехали со двора. Ночной город спал. Фонари горели через один, дворы темнели провалами, только в окнах кое-где теплился свет — у кого-то бессонница, у кого-то маленькие дети. Обычная жизнь. Обычная ночь.
— Там тепло, — вдруг сказал Горелов.
Невзоров глянул на него. Тот смотрел в боковое зеркало. На то, что оставалось позади. На тёмную полосу леса за домами.
— Где?
— Там. В лесу. Там всегда тепло. И грибы растут. Много. И никто не ругается. И не надо никуда идти.
— Там холодно, Коль. Ночью в лесу холодно.
Горелов покачал головой.
— Это тут холодно. А там — нет. Там земля тёплая. Глубокая. Ляжешь — и тепло.
Невзоров промолчал.
— Я вернусь туда, — добавил Горелов всё так же ровно, буднично. Как говорят «завтра на работу». — Скоро. А вы не ходите, товарищ участковый. Там уже места нет. Всё занято.
— Кем занято?
Горелов повернул голову и посмотрел на него. В глазах — темнота. Не злая, не пугающая. Просто пустота. Как в овраге, куда не достаёт солнце. Как в чёрной воде.
— Нами, — сказал Горелов. — Кто уже там.
Невзоров нажал на газ.
До отделения ехать было минут десять. Всю дорогу Горелов молчал, смотрел в окно на проплывающие дома. Иногда улыбался чему-то своему. Один раз провёл языком по губам — Невзоров краем глаза заметил белое, мелькнуло и исчезло.
Правая рука горела огнём. Невзоров то сжимал её в кулак, то разжимал. Ничего не помогало.
На парковке перед отделением Невзоров заглушил мотор, вышел, открыл дверь Горелову. Тот выбрался наружу, огляделся. Посмотрел на здание, на тусклую лампочку над входом, на пустую улицу.
— Здесь шумно, — сказал он.
— Привыкнешь, — буркнул Невзоров.
Он провёл его внутрь, сдал дежурному сержанту — молодому парню, который клевал носом за столом. Тот глянул на Горелова, на Невзорова, пожал плечами:
— Пьяный?
— Трезвый, — ответил Невзоров. — Но странный. Пусть посидит до утра. Утром жена придёт, разберёмся.
— Странный — это не статья, — вздохнул сержант, но Горелова забрал.
Тот пошёл за ним послушно, не сопротивляясь. На пороге, уже в дверях, обернулся. Посмотрел на Невзорова. Глаза у него были уже не пустые. В них было что-то. Не страх, не злость — узнавание. Как будто он видел Невзорова насквозь.
— Вы тоже скоро придёте, — сказал он тихо, почти неслышно. — Все придёте. Там тепло.
Дверь за ним закрылась.
Невзоров постоял в пустом коридоре, прислушиваясь к себе. В груди было нехорошо — тянуло, ныло, будто он что-то забыл сделать. Или потерял что-то важное.
Он посмотрел на правую руку. Та больше не чесалась. Вообще. Никаких ощущений. Как будто и не было ничего.
Он вышел на улицу, сел в машину. Закурил, глядя на тёмное небо.
Из-за крыш, оттуда, где лес, тянулось слабое белое свечение. Почти незаметное. То ли свет фар с трассы отражался в облаках, то ли показалось. Невзоров смотрел на него долго, пока сигарета не догорела до фильтра.
Он выбросил бычок, завёл мотор. Надо ехать домой.
«Шестёрка» вырулила со стоянки. Невзоров автоматически повернул направо, потом ещё раз направо — так он всегда ездил к себе. Но через пару минут понял, что едет не туда. Вместо освещённых проспектов — тёмная улица, уходящая в сторону гаражей.
Он хотел развернуться, но руки сами вели машину дальше.
— Твою ж... — выдохнул он и нажал на тормоз.
Машина остановилась. Невзоров огляделся. Он стоял на тупике у самой опушки. Перед ним, в тридцати метрах, начинался лес.
Невзоров выключил фары. Лес стоял тёмной стеной, но в глубине, там, где днём был овраг, теплилось слабое белое свечение. Оно пульсировало, как живое, как огромное сердце под землёй.
Руки на руле дрожали. Невзоров поймал себя на том, что хочет выйти из машины. Пойти туда. Посмотреть. Там тепло. Там тихо.
Он сжал руль что было сил, до боли в пальцах.
— Нет, — сказал он вслух. — Нет.
Включил заднюю передачу, развернулся и нажал на газ. В зеркале заднего вида лес таял, уменьшался, но свечение ещё долго маячило где-то на границе зрения.
Домой он въехал, не помня дороги.
Дома разделся, долго стоял под горячим душем, растирал руку мочалкой. Зуд не возвращался, но странное тепло в груди осталось. Где-то глубоко, под рёбрами, будто тлел уголёк.
Лёг в кровать, уставился в потолок.
За стеной молчали. Впервые за полгода сосед сверху не сверлил.
Невзоров закрыл глаза.
И сразу увидел лес. Тропинку. Овраг. Белые нити, тянущиеся к нему из темноты.
Он открыл глаза. Полежал немного. Снова закрыл.
Лес никуда не делся. Он был там, за веками. Ждал.
Невзоров повернулся на бок, подложил руку под щёку.
Рука пахла грибами. Он специально мыл её с мылом, два раза, но запах остался. Сырой, земляной, сладковатый.
За окном занимался рассвет.
Невзоров уснул только под утро.
Телефон
Телефон заорал в семь утра.
Невзоров подскочил на кровати — сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело, будто перфоратором по бетону. Трубка вибрировала в руке, голос Паши пробивался сквозь вату:
— Сергеич, Юрий Палыч вызывает. Сразу как появишься.
— Понял, — сказал Невзоров и положил трубку.
Он сел, спустил ноги на пол. Холодный пол привёл в чувство. Рука чесалась — то самое место, выше запястья. Он посмотрел: белая линия под кожей была на месте, тонкая, чуть заметная, тянулась от запястья к локтю. Невзоров потёр — бесполезно. Только сильнее зачесалось.
Встал, прошёл в ванную. Умылся холодной водой, почистил зубы. Из уголка рта тянулась тонкая белая ниточка — он смахнул её пальцем, но она прилипла, потянулась, как резиновая. Пришлось отрывать. Пальцы пахли грибами — сыро, сладковато, тошнотворно. Он вымыл руки с мылом. Раз. Два. Три. Запах не уходил.
— Твою ж... — выдохнул он.
Оделся, вышел. Лифт не работал — уже месяц. Пять этажей пешком. На каждом — запахи: жареная картошка, кошачья моча, табачный дым. Но поверх всего — грибной, въедливый, свой собственный.
На улице светило солнце. Невзоров сел в машину, завёл мотор. «Шестёрка» кашлянула, зарычала, успокоилась. Рука на руле зудела.
В отделении было шумно —ночная смена сдавала дежурство, в коридоре кто-то ругался, где-то плакал ребёнок. Паша сидел за столом, увидел Невзорова, кивнул. Взгляд у него был странный — будто ждал чего-то.
— Ты чего? — спросил Невзоров.
— Ничего, — ответил Паша. — Иди, Палыч ждёт.
Невзоров пошёл по коридору. Дверь кабинета начальника была закрыта. Он постучал.
— Войди.
Он вошёл.
Юрий Палыч сидел за столом, листал бумаги. Обычный кабинет: стол, стулья, сейф, портрет на стене. Всё как всегда.
Но что-то было не так.
Невзоров не сразу понял, что именно. А потом увидел: за спиной начальника, в углу кабинета, росло дерево. Небольшое, метра в полтора, с корой и ветками. Оно стояло прямо на казённом линолеуме, и из-под него тянулись белые нити — к ножке стола, к батарее, к портрету.
Невзоров моргнул. Дерево исчезло.
— Садись, Серёжа, — сказал Юрий Палыч, не поднимая головы.
Невзоров сел. Положил руки на колени. Смотрел на начальника и ждал. Изо рта у того, когда он говорил, тянулась тонкая белая нить. Она колыхалась в такт словам, тянулась к столу, к бумагам, к Невзорову.
— Ты мне объясни, — начальник поднял глаза. — Какого хрена ты ночью человека из дома забрал и в отделение привёз?
— Горелова, — сказал Невзоров. — Он пропадал. Три дня в лесу был. Жена звонила, плакала.
— И что? — Юрий Палыч откинулся на спинку стула. — Трезвый он был?
— Трезвый.
— Буйный?
— Нет. Тихий.
— Тогда зачем ты его привёз?
Невзоров посмотрел на нить, тянущуюся изо рта начальника. Она пульсировала, как живая, и становилась всё длиннее.
— Он странный был, — сказал Невзоров. — Говорил про лес. Про то, что там тепло.
— Странный, — повторил Юрий Палыч. — Это диагноз? Ты психиатр? Ты хоть представляешь, какие жалобы пойдут? Мужик трезвый, тихий, а ты его ночью из дома забираешь.
Нить дрогнула, качнулась в сторону Невзорова.
— Жена его утром приходила, — продолжал начальник. — Забрала. Говорит, всё нормально, чай пьёт, в полном порядке. А ты мне тут панику разводишь.
— Чай пьёт, — повторил Невзоров.
— Чай пьёт. А ты — иди домой. Две недели за свой счёт. Отдохни, подумай о поведении.
Невзоров встал. В углу снова появилось дерево. Теперь оно было больше — метра три, почти до потолка. Ветки тянулись к нему, шевелились.
— Ты меня слышишь? — спросил Юрий Палыч. — Иди, я сказал.
Невзоров вышел в коридор и закрыл за собой дверь.
В коридоре было тихо. Слишком тихо. Ни телефонов, ни голосов, ни шагов. Только гул ламп дневного света — ровный, тоскливый, как шум леса в безветрие.
Он пошёл к выходу. Коридор тянулся бесконечно, двери повторялись: дежурка, кабинет, туалет, дежурка, кабинет, туалет. Он шёл минуту, две, пять — а конца не было.
Где-то впереди мелькнула фигура. Человек в синей куртке. Стоял и смотрел на Невзорова. Не двигался.
Невзоров подошёл ближе. Человек стоял спиной. Синяя куртка, резиновые сапоги, в руке — пустое ведро.
— Эй, — позвал Невзоров.
Человек медленно, очень медленно, начал поворачиваться.
Невзоров рванул к выходу, не дожидаясь, пока увидит лицо.
Дверь распахнулась, он вылетел на улицу.
Солнце светило. Обычное солнце, обычный день. Люди ходили по своим делам, машины ехали, голуби клевали что-то у мусорки. Невзоров опёрся о стену, пытаясь отдышаться.
Сел в машину и поехал. Сам не знал куда. Руки сами крутили руль, ноги давили педали. Город проплывал за окном — серый, обычный, чужой.
Он очнулся, когда машина остановилась у опушки.
Лес стоял перед ним. Дневной, спокойный. Но в глубине, между стволами, пульсировал свет. Белый, как грибница, как те нити под кожей.
Невзоров вышел. Ноги понесли к тропе. Он шёл и шёл, не чувствуя усталости. Свет становился ярче, лес — гуще.
А потом свет погас.
И в темноте, которая наступила мгновенно, появились они.
Силуэты. Люди. Стояли неподвижно, в ряд. Смотрели на него. Из них — из глаз, изо ртов, из груди — сочилось белое свечение. Они пульсировали, как одно целое, как огромное сердце под землёй.
Невзоров хотел закричать, но звук не вышел.
Телефон заорал в семь утра.
— Сергеич, Юрий Палыч вызывает. Сразу как появишься.
Невзоров сел на кровати. Рука чесалась. Белая линия под кожей пульсировала в такт сердцу. Он потёр — бесполезно. Встал, прошёл в ванную. Изо рта — нить. Отодрал. Запах грибов — тот же.
Оделся, поехал.
В отделении Паша кивнул. Взгляд у него был странный — будто ждал чего-то.
— Ты чего? — спросил Невзоров.
— Ничего, — ответил Паша. — Иди, Палыч ждёт.
Невзоров постучал к начальнику, вошёл.
Юрий Палыч сидел за столом. За его спиной, в углу, никого не было. Только тень. Но изо рта у него уже тянулась нить.
— Садись, Серёжа.
Невзоров сел. Краем глаза следил за углом. Тень шевелилась.
— Ты мне объясни про Горелова.
— Я уже объяснял, — сказал Невзоров. — Он пропал, нашёлся, был странный.
— Странный — не статья. Ты сам подумай: ночью человека из дома забрал, в отделение привёз.Жена его названивает, требует объяснений - Почему её мужа посреди ночи безо всяких причин забрали? . На что это похоже?
— В общем, так, — начальник вздохнул. — Иди домой, Серёжа. Две недели за свой счёт. Отдохни, подумай о поведении.
Невзоров сжал кулаки. Рука зачесалась невыносимо. Нить изо рта начальника тянулась к нему, обвивала стул, ползла по руке.
— За что? — спросил он, стараясь говорить ровно.
— За самоуправство. За то, что людей пугаешь. За то, что с придурками возишься. Иди, я сказал.
Невзоров встал. Посмотрел на начальника. На тень в углу, которая уже стала деревом. На белую нить, опутывающую всё вокруг.
Вышел. Сел в машину. Поехал.
Снова опушка. Снова лес. Снова свет.
Невзоров шёл по тропе, сжимая кулаки. Свет пульсировал, звал. Он вышел на поляну.
Силуэты стояли там же. Ближе, чем в прошлый раз. Пульсировали, дышали. Один из них поднял руку — медленно, как под водой — и поманил.
Невзоров шагнул вперёд.
Телефон заорал в семь утра.
Невзоров сел на кровати, взял трубку.
— Сергеич, Юрий Палыч вызывает, — сказал Паша. — Сразу как появишься.
— Понял, — ответил Невзоров и положил трубку.
Он посидел немного, прислушиваясь к себе. Рука не чесалась. Во рту не было ни странного привкуса, ни нитей. Запаха грибов тоже не было. Только обычный утренний запах квартиры — пыль, старый табак, остывший за ночь воздух.
Он встал, прошёл в ванную. Умылся холодной водой, посмотрел в зеркало. Лицо было усталое, серое, но своё. Он провёл рукой по щеке — гладко, побрился вчера. Всё нормально.
Оделся, вышел. Лифт не работал. Пять этажей пешком. На каждом — знакомые запахи: жареная картошка, кошачья моча, табачный дым. Всё как всегда.
На улице светило солнце. Невзоров сел в машину, завёл мотор. «Шестёрка» кашлянула, зарычала, успокоилась.
Он выехал со двора и вдруг поймал себя на мысли, что это уже было. Точно было. Два раза. Те же повороты, те же светофоры, та же дорога.
— Приснится же такое, — пробормотал он.
В отделении было шумно. Паша сидел за столом, увидел Невзорова, кивнул.
— Сергеич, он у себя.
Невзоров пошёл по коридору. Дверь кабинета начальника была закрыта. Он постучал.
— Войди.
Невзоров вошёл.
Юрий Палыч сидел за столом, листал бумаги. Обычный кабинет. Никаких теней, никаких деревьев, никаких нитей. Просто начальник, просто утро.
— Садись, Серёжа, — сказал он.
Невзоров сел. Положил руки на колени. Смотрел на начальника и ждал.
— Ты мне объясни, какого хрена ты ночью человека из дома забрал и в отделение привёз?
— Горелова, — сказал Невзоров. — Он пропадал. Три дня в лесу был. Жена звонила.
— И что? — начальник отложил бумаги. — Трезвый он был?
— Трезвый.
— Буйный?
— Нет. Тихий.
— Тогда зачем ты его привёз?
Невзоров помолчал. Ответа у него не было. Вернее, ответ был — странный взгляд, слова про лес, про тепло, — но как объяснить это человеку, который сидит в кабинете и смотрит на часы?
— Он странный был, — сказал Невзоров.
— Странный, — повторил Юрий Палыч. — Это диагноз? Ты психиатр? Ты хоть представляешь, какие жалобы пойдут? Мужик трезвый, тихий, а ты его ночью из дома забираешь.
Невзоров молчал.
— Жена его утром приходила, — продолжал начальник. — Забрала. Говорит, всё нормально, чай пьёт, в порядке. А ты мне тут панику разводишь.
— Чай пьёт, — повторил Невзоров.
— Чай пьёт. А ты — иди домой. Две недели за свой счёт. Отдохни, подумай о поведении.
Невзоров смотрел на начальника. Тот говорил и говорил, слова лились ровным потоком, как вода из крана. Невзоров почти не вслушивался. Он думал о том, что это уже было. Точно было. Утром. Во сне. Два раза.
— Ты меня слушаешь, Серёжа?
— Слушаю, — сказал Невзоров.
— Иди, я сказал. Всё.
Невзоров не двинулся.
— Я сказал — иди.
И тут что-то щёлкнуло. Не внутри — снаружи. Как будто плёнка в кинотеатре оборвалась. Невзоров вдруг понял, что это сон. Очередной сон. Сейчас он сделает что-то — и проснётся. Телефон зазвонит в семь утра, и всё начнётся заново.
Он встал. Подошёл к столу. Юрий Палыч смотрел на него с удивлением.
— Ты чего?
— А ничего, — сказал Невзоров.
И ударил.
Не сильно, но со всего маха, кулаком в лицо. Начальник отлетел к стене, стул опрокинулся. Кровь брызнула на бумаги, на стол, на пол.
Невзоров стоял и смотрел. Юрий Палыч сидел на полу, зажимая лицо, и смотрел на него снизу вверх с ужасом.
— Ты... ты с ума сошёл? — прохрипел он.
Дверь распахнулась. Вбежал Паша, за ним ещё двое. Схватили Невзорова под руки.
— Сергеич! Ты что?!
Невзоров не сопротивлялся. Он ждал, когда всё это кончится. Когда он проснётся. Сейчас телефон зазвонит в семь утра, и он снова сядет на кровати.
Но телефон не звонил.
Паша тряс его за плечо, что-то кричал. Юрий Палыч поднимался с пола, держась за стену. Кровь капала на линолеум.
— Убирайся, — хрипел начальник. — Чтобы духу твоего здесь не было. Убирайся, псих!
Невзорова отпустили. Он поправил куртку, посмотрел на свою руку. Она была в крови.
— Ты ещё здесь? — крикнул Юрий Палыч. — Вон пошёл!
Невзоров повернулся и вышел.
Он шёл по коридору, мимо дежурки, мимо удивлённых лиц, мимо открытых дверей. Никто его не останавливал. Он вышел на улицу.
Солнце светило. Обычный день. Люди ходили по своим делам. Невзоров сел в машину, вытер руку об штаны, завёл мотор.
И поехал.
Он ехал и ждал, когда проснётся. Но сон не кончался. Город был слишком настоящим — запахи, звуки, свет. Машина слушалась руля. Ноги чувствовали педали.
Он выехал за город, не заметив как. Дорога привела к лесу.
Невзоров остановился на опушке, вышел.
Лес стоял перед ним. Обычный лес. Сосны, берёзы, тропинка. Солнце пробивалось сквозь кроны. Птицы чирикали.
Он пошёл по тропе. Ноги несли сами. Вот развилка. Вот овраг.
Невзоров остановился на краю.
В овраге никого не было. Ни света, ни людей, ни грибов. Просто овраг, заросший папоротником.
Он спустился на дно, постоял, прислушался. Тишина. Только ветер шумел где-то наверху.
Невзоров сел на землю, прислонился спиной к дереву.
— Когда же я проснусь? — спросил он вслух.
Лес молчал.
Он сидел долго. Солнце двигалось по небу, тени удлинялись.
Потом он встал и пошёл обратно.
Машина стояла на опушке. Он сел, завёл мотор и поехал домой.
В городе зажглись фонари. Люди возвращались с работы. Вечер.
Невзоров зашёл в квартиру, закрыл дверь, прислонился к ней спиной. Стоял так несколько минут, слушая, как стучит сердце. Потом медленно прошёл в комнату, сел на диван.
Руки всё ещё дрожали. Он посмотрел на них — на костяшках запёкшаяся кровь. Чужая кровь. Кровь начальника.
— Господи, — выдохнул он.
В голове было пусто и гулко, как в бетонном бункере. Мысли не складывались в слова, только обрывки: лицо Юрия Палыча, когда кулак вошёл в него; Паша, вбежавший в кабинет; кровь на бумагах; крик: «Псих! Убирайся!»
Он закрыл глаза. Открыл. В комнате было темно, только уличный фонарь пробивался сквозь щель в шторах. Всё на месте: диван, телевизор, сервант с хрусталём. Обычная квартира. Обычный вечер.