МОСКОВСКИЕ ТАЙНЫ

Валерий Стрижов

МОСКОВСКИЕ ТАЙНЫ

Московские тайны

Часть I

Глава 1, в которой московская ночь дышит тревогой, а на Сретенке являются чудеса

Ночь над Москвою стояла такая, что хоть топор вешай — душная, тяжелая, будто сама земля надышалась перед бедой. Не от июньского зноя, нет, а от того гнетущего, липкого страха, что разлился по городу уже несколько седмиц, словно кто-то невидимый растворил в воздухе яд. Город задыхался в слухах — они ползли по торгам, шептались на углах, просачивались сквозь щели заборов и оседали на стенах кремлевских соборов жирным, липким налетом. Говорили, будто Нарышкины хотят задушить царевича Ивана, будто стрельцов обманули в который раз, будто сама царевна Софья собирает несметную рать. Слова эти мешались с дымом костров и запахом прелой соломы, создавая такую невыносимую духоту, что, казалось, можно было зачерпнуть ее рукой.

Андрей Одоевский, молодой человек лет двадцати двух, пробирался по Сретенке, стараясь ступать по дощатым мосткам, которые еще кое-где уцелели. Сапоги его, добротные, немецкой работы, купленные отцом на последние деньги, вязли в грязи по колено, и каждый шаг давался с таким чавкающим, противным звуком, что хоть святых выноси. Однако Андрей не ругался — он только крепче сжимал в левом кармане отцовский перстень и думал о том, что сейчас увидит.

Отец его, Петр Одоевский, умер два месяца назад. Сказали — «горячка», но Андрей знал: отец не болел. Он угас, как та свеча, из которой вытянули весь воск до последней капли. В последние дни он почти не ел, не пил, только писал что-то в тетради, которую потом спрятал под половицей. Андрей нашел эту тетрадь случайно, когда перебирал отцовский сундук, и с того самого дня покой его был нарушен навсегда. Там было написано о волхвах, о кудесниках, что жили на Руси еще до крещения, о тех, кто умел шепотом останавливать кровь, видеть звезды днем и слышать голоса из-под земли. И среди этих тайн была одна, главная, — место, где спрятана Либерия.

Андрей тогда не понял, что это за слово такое — Либерия. Он перерыл все отцовские книги, но нигде не нашел объяснения. Лишь много позже, у букиниста на Ильинке, услышал он страшный шепот: «Либерия — библиотека Ивана Грозного, что спрятана в кремлевских подземельях, да не найти ее никому, ибо охраняют ее духи древних волхвов». Букинист говорил это, крестясь и оглядываясь, словно упоминал самого сатану.

Андрей тогда не поверил. Он был молод, читал латинские книги, знал арифметику, изучал механику по трактатам, которые отец привозил из Немецкой слободы. Он считал себя человеком нового века, рассудительным и трезвым, как хорошие швейцарские часы. Но отцовская тетрадь лежала под подушкой, и каждую ночь он перечитывал ее, снова и снова, пытаясь уловить тот неуловимый смысл, который ускользал от него при свете дня, как вода сквозь пальцы.

И вот сегодня он решился.

Тетрадь указывала на неприметный проход в кремлевской стене, в том месте, где заканчивался ров и начинались какие-то хозяйственные постройки. Отец писал: «Здесь, за камнем с тремя царапинами, вход. Сим знаком отворяются врата». Рисунок — круг, пересеченный тремя линиями. Такой же знак был вырезан на внутренней стороне отцовского перстня.

Подошел он к Кремлю. Ночь стояла безлунная, звезды едва просвечивали сквозь пелену облаков, и город казался черным, безжизненным, словно вымерший. Лишь кое-где в окнах теплились огни свечей — кто-то не спал, кто-то бодрствовал, как и он, томимый бессонницей. Стрельцы у Спасских ворот дремали, опершись на бердыши, и не обратили внимания на одинокую фигуру, скользнувшую вдоль стены, как тень.

Андрей шел медленно, отсчитывая шаги. Восемьдесят, восемьдесят пять, девяносто. Вот здесь. Остановился и провел рукой по шершавому, холодному камню. Пальцы нащупали три глубоких царапины — словно от когтей огромного, невиданного зверя. Приложил перстень к камню и на мгновение зажмурился.

Ничего.

Ждал он, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить наружу, ладони вспотели. Снова приложил перстень, но на этот раз сильнее, почти со злостью, ибо терпение его лопнуло, как перетянутая струна.

— Да отворись же! — прошептал он в темноту, и голос его прозвучал глухо и жалко, как писк мыши.

И тогда камень под пальцами дрогнул. Сначала чуть-чуть, будто от ветра, потом сильнее, и вдруг — глухой щелчок, от которого у Андрея заложило уши. Стена раздвинулась, открывая проход шириной в человеческое плечо. Оттуда пахнуло сыростью, землей и чем-то еще — сладковатым, тягучим, как мед, но с горьковатой, тревожной ноткой.

Шагнул Андрей внутрь. Проход за спиной сомкнулся с тем же глухим звуком, и он остался один в совершенной, непроглядной тьме, которая, казалось, имела вес и давила на плечи. Зажег он свечу, которую нес с собой в жестяном фонаре. Слабый огонек выхватил из мрака низкий свод, каменные стены, покрытые мхом и странными письменами, похожими на древние руны. Узнал он некоторые — их рисунки повторяли знак на перстне. Пошел вперед.

Туннель вился, как змея, уходя все глубже и глубже, словно в самое нутро земли. Андрей считал шаги: тридцать, сорок, пятьдесят. Воздух становился все более спертым, а запах меда — сильнее, почти осязаемым, так что он чувствовал его вкус на языке. Это было странно, тревожно, но он продолжал идти, ибо знал: отец не написал бы об этом зря, не стал бы он томить его понапрасну.

Наконец туннель расширился, и Андрей вышел в небольшую каменную камеру. Посреди нее стоял дубовый стол, покрытый вековой пылью, а на столе лежала книга. Всего одна книга, но какая! Переплет из черной кожи, потертый, с золотым тиснением, которое почти стерлось от времени. Рядом — несколько свитков в кожаных тубусах и горсть монет, таких старых, что Андрей не мог разобрать на них ни года, ни надписи.

Взял он книгу в руки. Она была тяжелой, как кирпич, и холодной — хотя в камере было душно и сыро, словно в бане. От нее исходил тот же сладковатый запах, но теперь он казался резче, почти осязаемым, будто книга дышала. Открыл Андрей первую страницу.

Там было написано на греческом — языке, который он изучил по приказанию отца, вкладывая в это занятие всю свою душу. Прочитал он первые строки и почувствовал, как по спине пробегает ледяной холод, словно кто-то провел по ней мокрым пальцем.

«Гранд Гримуар. Книга, которую написал царь Соломон для своих сыновей, дабы они познали тайны мира сего и мира грядущего. В ней — заклинания, что подчиняют духов, слова, что останавливают время, и имена, что запретно произносить смертным. Берегись, читающий, ибо знание это — не для слабых».

Андрей захлопнул книгу. Сердце его бешено колотилось, готовое разорвать грудь. Он держал в руках то, о чем ходили легенды, то, что искал сам Брюс, то, что было спрятано веками. Он понял: это не просто книга. Это ключ. Ключ ко всей библиотеке, ко всей Либерии.

Сунул он книгу за пазуху, прихватил свитки и монеты — на всякий случай, — и двинулся обратно. На этот раз он шел быстрее, почти бегом, потому что вдруг осознал: тайник этот охраняется не только камнями и печатями. Он чувствовал, что за ним следят. Слепо, беззвучно, но — следят. Каждый шаг отдавался эхом, которое будто бы повторялось чуть позже, с задержкой, как в пустом колодце, и это эхо было не его собственным.

Выскочил он из прохода наружу — в ту же секунду стена сомкнулась, и в лицо ему ударил свежий ночной воздух, сладкий и пьянящий после подземной духоты. Андрей прислонился к холодному камню и перевел дух, чувствуя, как дрожь отпускает его тело. Книга лежала у него под рубахой, тяжелая и теплая, как живое существо, и он почти слышал ее биение.

Он понял, что должен отнести ее тому, кто поймет ее ценность. Тому, кто искал Либерию долгие годы. Якову Брюсу.

Глава 2, в которой набат возвещает беду, а царевна Софья являет свое лицо

Над Москвой занимался рассвет, разгоняя ночные страхи, но не принося покоя. Небо на востоке начало светлеть, приобретая бледно-голубой оттенок, словно выцветшая холстина, и на Сретенке уже заскрипели телеги — ранние торговцы везли товары на рынок, проклиная утреннюю слякоть. Андрей шел по мокрой от росы мостовой и сжимал в кармане перстень, чувствуя его тепло. Он знал, что Брюс сейчас в строящейся Сухаревой башне — там, где уже несколько лет кипела работа, и где, по слухам, сам Брюс лично следил за каждым камнем, чтобы башня стояла по всем правилам новой, европейской науки.

Подошел он к башне, когда солнце уже показалось из-за крыш, осветив своим золотым светом еще не успевшие просохнуть улицы. Сухарева башня была недостроенной — леса облепляли ее стены, как паутина, кирпичи лежали штабелями у подножия, но два нижних яруса уже высились гордо и строго. Широкие окна смотрели на Москву, как глаза неведомого зверя, и из одного из них, того, что на втором ярусе, пробивался свет — верный признак того, что хозяин уже бодрствует.

Толкнул Андрей тяжелую дубовую дверь. Она поддалась с протяжным скрипом, который разнесся по пустому помещению, и он шагнул внутрь. Пахло известью, сырым кирпичом и свежим деревом — тем особенным запахом, который бывает только на стройках. На первом этаже стояли леса, навалены доски, повсюду валялись инструменты, но он знал, что лестница наверх, туда, где горел свет, уже достроена.

Начал он подниматься. Ступени были каменными, узкими, и каждый шаг отдавался эхом в пустых залах, словно кто-то невидимый повторял его движения. На втором этаже он заметил столы, заваленные чертежами — карты звездного неба, планы механизмов, рисунки невиданных машин. Андрей задержался на мгновение, пораженный точностью линий. Он никогда не видел таких чертежей даже у отца, и они казались ему письменами иного, высшего мира.

— Ступай выше, — раздался голос сверху. Низкий, с легким, едва уловимым акцентом, который придавал ему особую таинственность. — Я жду тебя.

Поднял Андрей голову и увидел фигуру в дверном проеме третьего яруса. Человек стоял спиной к свету, так что лица не было видно, только силуэт — высокий, широкоплечий, в темном кафтане, с длинными волосами, перехваченными кожаным шнурком. Он казался изваянием, вышедшим из древней легенды.

Поднялся Андрей наверх.

Комната на третьем ярусе была просторной, с высокими окнами без стекол — лишь решетки, сквозь которые вливался утренний ветер, свежий и бодрящий. В центре стоял массивный стол из красного дерева, заваленный книгами, свитками, астролябиями и медными трубами, поблескивающими в утреннем свете. У окна стояла подзорная труба на треноге, направленная на восток, словно вглядываясь в самую душу неба. А у самого окна, повернувшись к Андрею, стоял молодой человек, которому на вид было не более двадцати пяти.

Яков Брюс.

Он был красив той холодной, правильной красотой, которая бывает у статуй древних римлян: высокий лоб, прямой нос, тонкие губы, серые глаза, в которых читался ум, не по годам зрелый и проницательный. Одежда его — темно-синий кафтан, камзол, кружевной воротник — была безупречна, несмотря на ранний час и строительную пыль вокруг. Казалось, он только что вышел из будуара, а не из лаборатории.

— Ты пришел, — сказал Брюс без малейшего удивления, словно ждал этого момента всю жизнь. — Я знал, что ты явишься. Твой отец часто говорил о тебе.

— Мой отец? — переспросил Андрей, не смея шагнуть ближе, словно боялся нарушить это видение.

— Он был моим человеком, — спокойно ответил Брюс, и голос его звучал ровно, как хорошо настроенный инструмент. — Он искал Либерию для меня. Он почти нашел ее, но не успел. Ты — его продолжение. Ты носишь его перстень. Ты читал его тетрадь. Ты спустился в тайник.

Андрей сглотнул. Он хотел спросить, откуда Брюсу все это известно, но слова застряли в горле, как кость.

— Покажи, что ты нашел, — велел Брюс, и в голосе его послышалась сталь.

Андрей достал из-за пазухи черную книгу. Брюс взял ее, и на его лице промелькнуло выражение — не радость, не удивление, а скорее торжество, смешанное с тревогой, как у человека, который нашел то, что искал, но боится того, что может за этим последовать. Пролистал он несколько страниц, вглядываясь в греческие строки, и кивнул, словно подтверждая свои самые смелые догадки.

— Да, — сказал он. — Это «Гранд Гримуар». Не вся книга — часть, но самая важная. Здесь записаны имена духов и заклинания, которые могут открыть главный тайник. Ты принес мне ключ, Андрей. Ключ ко всему.

Перевел Андрей дух и все-таки решился задать главный вопрос, который мучил его с самого начала:

— Вы... вы чернокнижник? В городе говорят, что вы колдун, что вы служите дьяволу.

Брюс усмехнулся — коротко, без тепла, как усмехаются люди, привыкшие к невежеству толпы.

— Колдун, — повторил он, смакуя это слово. — Какое смешное, детское слово. Я — ученый, Андрей. Я изучаю законы природы, которые простой народ называет магией. Астрономия, алхимия, механика — это не колдовство, это знание. И то, что я делаю, не противоречит разуму. Просто разум этот гораздо глубже, чем у тех, кто крестится при виде подзорной трубы.

Положил он книгу на стол и посмотрел на Андрея в упор, пронизывая его своим ледяным взглядом.

— Ты хочешь знать, кто ты на самом деле, — сказал он. — Ты носишь кровь волхвов, Андрей. Твой род восходит к тем, кто правил Русью до Рюрика, до крещения, до христианства. Твой отец знал это, но не успел передать тебе знания. Я передам. Если ты согласишься стать моим учеником.

Андрей молчал. За окном просыпалась Москва — слышны были голоса, лай собак, звон колоколов, обычная утренняя суета, которая казалась сейчас такой далекой и нереальной. Он смотрел на Брюса, на его холодные глаза, на стол, заваленный чертежами, на черную книгу, которая лежала между ними, и чувствовал, что мир, в котором он жил до этой минуты, рухнул, как карточный домик, и на его месте вырастает новый, полный тайн и опасностей.

— Я согласен, — сказал он, и голос его прозвучал тверже, чем он сам ожидал.

Брюс кивнул, и в его глазах мелькнуло удовлетворение.

— Хорошо. Теперь иди. Отдыхай. Завтра начнется твоя учеба. И запомни: то, что мы делаем, — это не для власти и не для денег. Это для сохранения знания. Знания, которое старше любой империи и сильнее любого царя. Иди.

Вышел Андрей из башни, когда солнце уже полностью взошло, залив город своим щедрым светом. Москва шумела, жила, дышала, не подозревая о том, что в ее сердце, под землей, хранятся ответы на вопросы, которые человечество еще не научилось задавать. Андрей сжал перстень в кармане и улыбнулся.

Жизнь только начиналась.

Глава 3, в которой стрелецкий набат потрясает Москву, а кровь заливает кремлевские ступени

Андрей не спал всю ночь, ворочаясь на узкой лавке в своей каморке в Кисловской слободе. Он лежал, смотрел в потолок и слышал, как за тонкой дощатой стеной похрапывает сосед-кузнец, как где-то далеко лают собаки, как ветер гуляет по пустым переулкам, завывая в щелях. Но мысли его были далеко — в той каменной камере под Кремлем, где он нашел черную книгу, и в Сухаревой башне, где стоял у окна с Яковом Брюсом и смотрел на рассвет.

«Ты носишь кровь волхвов», — сказал тогда Брюс. Андрей тогда не ответил, но внутри него все перевернулось, словно кто-то перетряхнул его душу. Он всегда чувствовал себя чужим — среди дворянских детей, которые дразнили его «книжным червем», среди подьячих в приказе, где он служил переписчиком, даже среди соседей в слободе. Он думал, что это от того, что он слишком много читает и слишком мало молится. Теперь он знал правду: он был другим. Он был наследником древнего рода, о котором никто не говорил вслух, боясь даже произнести его имя.

Задремал он под утро, когда солнце уже начало золотить щели в ставнях, пробиваясь сквозь тьму. Сон был тревожным — ему снились подземелья, тени, тянущие к нему руки, и голос отца, который повторял: «Найди его, Андрей. Найди Брюса. Только он спасет книги».

Проснулся он от звука — не от обычного утреннего шума, а от чего-то резкого, пронзительного, что разрывало тишину, как ножом. Вскочил он и прислушался. Это был колокол. Но не церковный благовест — набат. Тревожный, непрерывный звон, который разносился над Москвой, заставляя людей выбегать из домов, бросая свои дела.

Натянул Андрей сапоги, накинул кафтан и выскочил на улицу. Кисловская слобода уже гудела, как растревоженный улей. Соседи стояли у ворот, крестились и причитали, и лица их были бледны от страха.

— Стрельцы! Стрельцы бунтуют! В Кремль пошли, слышь?

— Говорят, Нарышкины царевича Ивана убили!

— Софья-царевна набат велела бить! Собираются стрельцы, ох, лихо будет!

Понял Андрей: начинается то, о чем шептались последние недели. Нарыв прорвался. Побежал он в сторону Кремля, не разбирая дороги, перепрыгивая через лужи и ведра, которые выставили на крыльца хозяйки, и ветер свистел в ушах.

Кремль был осажден — не войском, а толпой. Стрельцы в красных кафтанах, с бердышами и пищалями, с лицами, искаженными гневом и страхом, заполнили Соборную площадь. Они кричали, размахивали оружием, требовали выдать им «изменников-бояр», которые будто бы задушили царевича Ивана. Голоса их сливались в единый рев, от которого дрожала земля.

Пробился Андрей сквозь толпу и прижался спиной к стене Успенского собора, чувствуя холод камня даже сквозь одежду. Видел он, как из дворца выбегают бояре — бледные, дрожащие, в распахнутых шубах, потерявшие всякое достоинство. Их хватали, тащили на крыльцо, и там, на глазах у сотен людей, сбрасывали вниз на копья. Кровь заливала каменные ступени, растекалась по плитам площади, смешиваясь с грязью и соломой, создавая чудовищное месиво.

Андрей никогда не видел смерти так близко. Он стоял и смотрел, как убивают боярина Матвеева — того самого, что был наставником Петра, что учил царевича грамоте и военному делу. Матвеев вышел на крыльцо с иконой в руках, пытался говорить со стрельцами, уговаривал их, но его схватили и сбросили вниз. Он упал на копья и затих, а стрельцы закричали: «Слава! Слава царевне Софье!»

Отвернулся Андрей. Его тошнило от этого зрелища, от запаха крови, который смешивался с гарью и потом. Сжал он кулаки и попытался унять дрожь в коленях, но она не проходила. Хотел он уйти, но что-то удержало его — любопытство, или страх, или то самое чувство, что он обязан быть здесь, видеть все, запоминать.

И тогда на крыльцо вышла она.

Царевна Софья. Ей было двадцать пять лет, но выглядела она старше — высокая, полная, с бледным лицом и темными проницательными глазами, в которых горел холодный огонь. На ней было тяжелое золотое платье, расшитое жемчугом, и поверх — парчовая шуба, несмотря на майское тепло. Она подняла руку, и площадь затихла мгновенно, словно кто-то зажал рты всей этой разъяренной толпе.

— Верные мои слуги, — сказала Софья, и голос ее прозвучал над Кремлем, чистый и сильный, как удар колокола. — Вы защитили нас от изменников. Царь Иван и царь Петр будут править вместе. А я буду их сестрой и советницей. Всякая измена будет наказана, а верность — вознаграждена. Идите с миром.

Стрельцы закричали: «Да здравствует царевна Софья!» — и начали расходиться, оставляя на площади десятки тел, которые так и остались лежать в лужах крови. Андрей смотрел на Софью и чувствовал, как по спине бежит холод, пронизывающий до костей. Он видел в ней ту же силу, что и в Брюсе — ту, что не нуждается в книгах и гримуарах. Силу воли, которая двигает толпы и меняет судьбы.

Она оглядела площадь, и на мгновение ее взгляд встретился со взглядом Андрея. Он почувствовал, что она видит его — не просто человека в толпе, а кого-то другого, кто-то, кто не должен быть здесь. Она едва заметно нахмурилась, но тут же отвернулась и ушла во дворец, оставив после себя лишь холодное послевкусие.

Выдохнул Андрей и понял, что больше не может стоять на этом месте. Развернулся он и пошел прочь, через Спасские ворота, прочь от Кремля, прочь от крови и криков, прочь от этого кошмара.

Глава 4, в которой Немецкая слобода являет свой покой, а генерал Гордон открывает тайны

Пришел он в Немецкую слободу только к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона. Ноги несли его сами — он знал, что здесь, среди иноземцев, он сможет найти ответы. Здесь жил генерал Патрик Гордон, шотландец на русской службе, друг Брюса. Брюс говорил о нем с уважением — и с осторожностью, и это сочетание интриговало Андрея.

Слобода жила своей жизнью, совершенно отличной от московской. Здесь не было слышно набата, здесь не пахло кровью. Здесь пахло голландским сыром, французским вином и табаком — теми благами, которые были недоступны простому москвичу. Дома стояли аккуратные, с черепичными крышами, с высокими окнами, из которых лился теплый свет, создавая уютную, почти сказочную атмосферу. В садах цвели яблони, и пчелы жужжали над белыми цветами, словно ничего не случилось.

Остановился Андрей перед домом Гордона — двухэтажным, кирпичным, с остроконечной крышей и флюгером в виде петуха, который гордо поворачивался на ветру. Постучал он в дверь. Ему открыл слуга-немец, взял письмо — Андрей захватил его с собой, Брюс дал ему накануне — и исчез внутри. Через минуту он вернулся и жестом пригласил Андрея войти.

Внутри пахло воском и кожей — тем особенным запахом, который бывает в домах старых военных. Генерал Гордон сидел в кресле у камина, хотя в комнате было тепло и без огня. Он был стар, сед, лицо его бороздили морщины, как старую карту, а голубые глаза смотрели на мир с усталой мудростью человека, который видел слишком много войн и слишком много смертей.

— Так ты и есть тот мальчишка, — сказал Гордон по-русски, с сильным акцентом, который придавал его речи особый колорит. — Брюс писал о тебе. Говорит, ты нашел книгу в Кремле.

Андрей кивнул. Он все еще не мог говорить — утро застряло в горле комом, и слова не шли.

— Садись, — велел Гордон. — Выпей вина. Ты бледен, как смерть.

Сел Андрей в кресло напротив и взял предложенный бокал. Вино было красным, густым, терпким, с ароматом далеких стран. Сделал он глоток — и почувствовал, как тепло разливается по телу, успокаивая дрожь и возвращая способность мыслить.

— Что случилось в Кремле? — спросил Гордон, хотя по его тону было ясно, что он уже все знает.

— Стрельцы устроили бунт, — ответил Андрей, и голос его прозвучал хрипло. — Убили бояр. Матвеева убили. Софья вышла к ним и сказала, что будет править.

Гордон усмехнулся, безрадостно, скривив губы, словно попробовал что-то кислое.

— Софья, — повторил он. — Умная женщина. Опасная женщина. Она знает, как играть с толпой, как натравить одних на других. Петр — он еще мальчик, он в Преображенском, в безопасности. Но если она придет к власти, она уничтожит все, что строил его отец. И Брюса тоже — она знает, что Брюс держит сторону Петра.

— Брюс говорил мне, что мы должны найти Либерию до того, как она станет царицей, — сказал Андрей.

Гордон поднял бровь, и в его глазах мелькнул интерес.

— Либерия? Так он тебе сказал? Что ж, значит, он тебе доверяет. Хорошо. Тогда слушай.

Откинулся он в кресле и закрыл глаза на мгновение, будто собираясь с мыслями, которые накопились за долгие годы.

— Ты знаешь, что такое Либерия? — спросил он, не открывая глаз.

— Библиотека Ивана Грозного. Ее привезла в Москву Софья Палеолог, бабка царя.

— Правильно, — кивнул Гордон, открывая глаза. — Но это не просто библиотека. Это собрание книг, которые собирали византийские императоры тысячу лет. Там есть рукописи, которых нет больше нигде в мире. Греческие философы, арабские астрономы, египетские жрецы — все это в подземельях Кремля. И Брюс хочет найти это не ради знаний. Он хочет найти гримуары.

— Гримуары? — переспросил Андрей, и сердце его снова забилось быстрее.

— Книги магии, — сказал Гордон, глядя на Андрея в упор. — Настоящей магии. Не той, что показывают на ярмарках, а той, что может менять мир. Брюс считает, что в библиотеке Грозного есть «Гранд Гримуар» — книгу, которую, по легенде, написал сам царь Соломон. С ее помощью можно управлять стихиями, вызывать духов, даже останавливать время.

Андрей молчал. Он вспомнил черную книгу, которую нашел в тайнике, и слова, написанные на первой странице: «Заклинания, что подчиняют духов, слова, что останавливают время».

— Я видел такую книгу, — сказал он тихо. — Я нашел ее в тайнике под Кремлем. Брюс сказал, что это часть «Гранд Гримуара».

Гордон нахмурился и подался вперед, и лицо его стало серьезным.

— Часть? Ты уверен?

— Он сказал, что это ключ к главному тайнику. Что там, в глубине, есть полная книга.

Гордон долго смотрел на него, потом медленно кивнул, словно принимая какое-то важное решение.

— Значит, он был прав. Библиотека не миф. Она существует. И ты, мальчик, только что открыл дверь, которую никто не мог открыть триста лет.