Личная война офицера Сурова

— Хватит, это не твое дело.

— Мое, — беру за плечи, останавливаю. — Ты моя пациентка. И не только.

— Что значит — не только? — вырывается, но в голосе уже не злость, а отчаяние.

— Не надо делать вид, что той ночи не было.

— Не было, — глухо огрызается. — Я ничего не помню. Я была пьяна.

— Врешь. Ты не была пьяна, — тихо, касаюсь щеки. — Просто хотела забыться. Я не дал. Теперь мы связаны. — Поднимаю лицо, чтобы встретиться взглядом. — Доверься мне, я разберусь.

В ней нет ни мягкости, ни слабости. Дикая кошка вновь выпускает когти.

— Слушай сюда. — смотрит в упор. — Мне не нужна твоя жалость, твоя защита, твое участие тоже. У меня все хорошо. Сама справляюсь. И если ты не перестанешь лезть — хуже будет.

— Кому?

Молчит. Только смотрит.

— В первую очередь тебе, — выдыхает обреченно. — Ты здесь чужой. Ты не знаешь, во что ввязываешься. Оставь меня, Глеб. Пока не поздно.

Уже поздно…

Дверь распахивается без стука. На пороге стоит взъерошенный Кравцов.

— Глеб Михайлович! — его голос вибрирует. — Что вы себе позволяете?

— Вон, — говорю тихо.

— Что? — его глаза округляются.

— Вон отсюда. Я занят.

— Но я...

— Я сказал — вон!

Он смотрит на меня, на Стасю, которая стала бледная как мел. Потом усмехается.

— Понятно. — Разворачивается и выходит.

Дверь хлопает и повисает тишина.

Стася смотрит на меня. В глазах паника. Потом хватает пальто и вылетает в коридор. Я за ней, но в коридоре пусто. Только в конце коридора медленно закрывается дверь. Снова сбежала. Стою, сжимая кулаки. Внутри все кипит. Какого хрена все это?

Кравцов. Он все знает, такое невозможно скрыть. Медленно иду в ординаторскую. Открываю дверь. Иван Олегович сидит за столом, пьет кофе, как ни в чем не бывало. При моем появлении поднимает голову и ухмыляется. И так хочется кулаком стереть эту ухмылку, но я сдерживаю своих демонов. Еще не время.

— Какие люди? — тянет он надменно.

Подхожу медленно и останавливаюсь напротив.

— Еще раз, — говорю тихо, — ты войдешь без стука в кабинет, где я работаю с пациентом — вылетишь из отделения. В тот же день. Понял?

— Уже угрожаете? — Кравцов встает, пытается смотреть сверху вниз, но я выше. — Ты здесь никто, Суров. Ты не знаешь, в какие игры играешь. И с кем.

— Просвети.

Он усмехается, качает головой.

— Рано. Скоро сам все узнаешь. А девчонку эту... — делает многозначительную паузу. — Оставь. Не твоего поля ягода.

Смотрю на него. Вспоминаю карту, которую прислал Егор. Десятки записей. И под каждой подпись Кравцова.

— Ты видел ее синяки. Все эти травмы. И молчал.

Бывший заведующий лишь усмехается.

— Я врач. Я лечу. А остальное не мое дело.

— Не твое дело? — подхожу ближе. — Ты видел девушку с синяками и травмами раз за разом и молчал?

— А что я должен был делать? — пожимает плечами. — Полицию вызывать? Она сама отказывается. Говорит — сама упала. Я не имею права.

— Имеешь. Как врач.

— Я врач, а не спасатель. — Смотрит нагло, в упор. — И тебе советую: не лезь, Суров. Себе дороже.

— Кому дороже?

Молчит. Но в глазах мелькает что-то знакомое. Страх? Предупреждение?

— Подумай своей военной головой, — говорит тихо. — Если она молчит, значит, есть причина. Если никто не лезет, значит, не хотят связываться. А ты приехал, герой, и уже раздаешь обещания. Только кому ты поможешь? Чужая она, принадлежит другому. Не по зубам он тебе.

— Это мы еще посмотрим, — цежу я зло. — Назови имя. Сейчас.

Я уже знаю, что оно мне не понравится.

Кравцов смеется. Гадко и язвительно, а потом смотрит устало.

— А ты у друга своего спроси. У Хакимова, он все про всех знает, — звучит, как издевка, но что-то в этом есть.

Иван Олегович разворачивается и уходит, а я остаюсь в ординаторской один. В голове каша. В груди — арктический холод.

Стася права. Я не знаю, во что ввязался. Не знаю, кто за этим стоит. Но знаю одно: я не отступлюсь. Если решил разобраться, дойду до конца и помогу ей во что бы то ни стало. Даже если она гонит и не верит, что можно по-другому.

Потому что ту ночь в поезде не отменить. И эти зеленые глаза, полные слез и надежды, которые она так старательно прячет, тоже.

Достаю телефон и набираю номер друга.

— Да, Сура, — раздается в динамике бодрый голос Рамазана. Но в его «добром» тоне скользит что-то ледяное.

— Твое приглашение еще в силе?

— Конечно, — отвечает он легко, почти шутливо. — Приходи. Адрес скину в сообщении.

Я смотрю в окно на серое небо. Что-то внутри сжимается. Его спокойствие слишком резонирует во мне.

— Приду, — отвечаю коротко.

— Отлично, — Рамазан довольно хмыкает. — Там будет кое-кто из интересных людей. Познакомлю.

И снова этот ледяной оттенок в голосе, но с улыбкой.

— Договорились.

Сбрасываю звонок. Убираю телефон. Завтра у меня будут ответы.

Глава 18. Глеб

Утро встречает серым небом и тяжелой головой. Вчерашнее не отпускает. Мысли въелись под кожу. Кто он? Тот, кого она боится. Тот, кто сломал в ней что-то важное, навсегда отучив верить и просить помощи.

Я найду его. Обязательно. Я уже вышел на след, просто не форсирую. Нужно время и холодная голова. Сажусь на кровати, тру лицо ладонями. Сегодня день рождения жены Рамазана. Очередной этап в получении информации. Всего лишь.

Подхожу к шкафу, открываю дверцу. Военная форма: парадная, полевая, повседневная. Несколько футболок, рубашек, джинсы, спортивный костюм. Для такого вечера ничего не годится.

— Твою ж дивизию, — выдыхаю обреченно. Мне явно самому не справиться.

Достаю телефон и набираю номер сестры.

— Доброе утро, Глеб, — иронично отзывается Марина.

— Привет, — невольно улыбаюсь, прежде чем сказать роковую фразу. — Займись со мной шопингом?

Пауза. Потом в динамике сдавленный смешок:

— Ты серьезно? Глеб Суров просит помочь с выбором одежды?

— Жизнь заставила, — усмехаюсь. — Приеду, куда скажешь.

— Хорошо. Встречаемся около часа в центре, у «Пассажа».

— Спасибо.

Приезжаю на такси. Сестра уже ждет у входа. Джинсы, легкое пальто, волосы распущены. Выглядит уставшей, под глазами тени, в уголках губ залегли складки, которых раньше не было. Но приветливо улыбается. Может мне просто кажется?

— Ну, рассказывай, что за мероприятие, — берет меня под руку, тащит в магазин.

— Юбилей у жены друга. Рамазана.

— Это Хакимова? — уточняет осторожно.

— Да.

Марина кивает. В глазах мелькает тревога или мне только кажется? Решаю не уточнять, расскажет, если посчитает нужным.

В магазине сестра оживает. Глаза загораются, движения становятся энергичнее. Она таскает меня от стеллажа к стеллажу, вытаскивает пиджаки, рубашки, галстуки.

— Вот этот цвет тебе идет. Примерь. И этот. И вот этот, с запонками...

— Марин, — останавливаю это торнадо. — Я не собираюсь становиться фотомоделью. Нужно просто нормально выглядеть.

— Ты вообще ничего не собираешься, — вздыхает она. — Как с тобой тяжело.

Перебираем варианты. Я упрямо отметаю все, что кажется слишком вычурным, слишком ярким, слишком «сладким». Она закатывает глаза, но терпит.

В итоге сходимся на простом и беспроигрышном: белая классическая рубашка, черные брюки. Никаких пиджаков, галстуков и прочего. Марина критически осматривает результат.

— Ремень надень. — Она уже копается в витрине, протягивает нужным — тонкая кожа, сдержанная пряжка. — И часы у тебя какие-то... дурацкие.

— Они военные.

— Сними. Вот эти надень.

Протягивает мне другие, на кожаном ремешке, с минималистичным циферблатом. Примеряю. Смотрю в зеркало. Чужой какой-то. Не я вовсе.

— Еще жетон убери, — командует она.

— Жетон останется, — отвечаю жестче, чем хотел. Это святое.

Марина смотрит долго, потом качает головой.

— Какой ты стал, а.

— Какой?

— Мужественный, — улыбается мягко, почти по-матерински. В глазах светится тепло, которого я не видел позавчера. — Все девушки в этом городе от двадцати до пятидесяти будут за тобой бегать и в штабеля сами укладываться.

— Спасибо, обойдусь.

— Ну правда, Глеб. — Она кладет руку мне на плечо. — Может, о семье подумаешь? Любая будет рада.

Смотрю на нее, а перед глазами Стася. Ее глаза, губы. Ее тело, дрожащее в моих руках от страсти. Без шансов. Я безнадежно влип.

— Мне не любая нужна, — отвечаю так, чтобы вопросов больше не было.

Сестра все понимает. Кивает и отводит взгляд.

Идем в кафе через дорогу. Маленькое, уютное, с венскими стульями и клетчатыми скатертями. Заказываем кофе. Марина молчит, смотрит в окно.

— Ты как вообще? — спрашиваю. — С Захаром все хорошо?

Она усмехается, крутит чашку в руках. Долго, сосредоточенно, будто в этом вращении ищет ответ.

— А что такое хорошо?

— Ну... счастлива?

— Знаешь, — начинает медленно, — когда я была молодая, влюбленная, он казался мне идеальным. Красавец, спасатель, герой. Все девчонки завидовали, а он только на меня смотрел. Тогда я была счастлива.

— А сейчас?

— Сейчас розовые очки разбились о быт. — Она улыбается, но в глазах усталость, глубокая, въевшаяся. — МЧС — это совсем не романтика, Глеб. Это трясина. Мужа у меня нет. Он всегда на службе. Или спит после смены. Или думает о работе. Или уезжает на учения. Или его вызывают среди ночи. А я остаюсь одна.

— Марин, ну профессия такая.

— Я все понимаю. — Она зарывается пальцами в волосы, откидывает их назад. — Но устала. Быть сильной, быть терпеливой, быть понимающей. Ждать, верить, надеяться. Иногда хочется, чтобы кто-то подождал меня. Выбрал меня, а Валентину Петровну из соседнего дома с ее чертовым котом, который застрял в водостоке.

Явно наболело у нее. Хочется сказать что-то правильное, поддержать, но что тут скажешь? Сам такой же. Сам выбрал службу вместо семьи. Сам оставил ее одну пятнадцать лет назад. Сам не писал, не звонил, не приезжал.

Молчу. И она понимает это молчание.

— Ладно, — встряхивается, смотрит на часы. — Не будем об этом. Ты на кладбище был?

— Утром ходил. В часовне заказал что-то. Старушка посоветовала.

— Ну хорошо. — сестра допивает кофе, поднимается. — Обеденный перерыв заканчивается. Мне пора.

— Увидимся.

— Да.

Марина уходит. Я остаюсь один. Смотрю на чашку, на людей за соседними столиками — парочка шепчется, женщина с телефоном. Обычная жизнь у кого-то. Все просто и понятно. Мне-то почему не везет?

Достаю телефон и ищу номер Стаси в списке контактов. Цифры едва не жгут палец через экран.

Нажать? Сказать что? «Привет, как дела?» Тупо как-то…

Она же пошлет. Или испугается. Или опять начнет гнать. Скажет, что я чужой, что лезу не в свое дело и все в таком духе. Не верит мне пока. Ничего, разберемся. Но звонить нельзя, рискованно. Стася и так боится всего.

Ладно, может Рамазан что-то посоветует. Допиваю кофе. Вызываю такси.

Дома сразу в душ. Горячая вода обжигает кожу, смывает усталость, но мысли не трогает. Они крутятся по кругу: Стася, Рамазан, Кравцов, снова Стася. Запутанная многоходовка и словно не хватает какого-то элемента. Все о нем знают, только я никак не догоню. Это раздражает, потому что мешает увидеть полную карту боевых действий и придумать правильную стратегию.

Собираюсь тщательно, без обычной армейской спешки. Щетину решаю не трогать, придает брутальности. Смотрю в зеркало, глаза цепкие, спокойные. Никто и не скажет, что внутри землетрясение.

Одеваюсь. Белая рубашка хрустит, как накрахмаленная, непривычно. Черные брюки сидят хорошо и удобно. Ремень, часы. Жетоны на груди, под рубашкой. Кожаная куртка сверху и ботинки.

Такси везет за город. Чем дальше, тем дома становятся больше, решетки толще, заборы выше. Элитный поселок. КПП, охрана, камеры. Чувствую себя на вражеской территории. Слишком много погон. И слишком много денег.

Машина останавливается у ворот особняка. Выхожу и замираю.

Дом — мама дорогая. Три этажа, колонны, фонтан с подсветкой. На площадке перед ним десятки машин. Мерседесы, лексусы, пара Гелендвагенов, даже один Мазерати. Серьезные люди. Очень серьезные.

Да уж, Рама, ты явно стал не простым смертным.

Иду к воротам, букет белых роз убираю под мышку, чтобы не мешался. Охрана, два бугая в черных костюмах, с ушами-рациями, с квадратными челюстями, преграждают путь.

— Приглашение?

— Суров Глеб.

Один сверяется со списком. Второй смотрит на меня сканирующим взглядом: оценивает, взвешивает, классифицирует.

— Вас нет в списке.

— Какая-то ошибка. Рамазан меня приглашал лично.

— Пропустить не можем. Распоряжения не было.

Отходят, переглядываются. Перешептываются. Возвращаются.

— Не положено.

Все понятно. Формально вежливые, но задача не пускать. Рамазан не из тех, кто забывает. Значит, либо проверка. Либо кто-то решил сыграть в свои игры. Сейчас узнаем. Отхожу, достаю телефон, звоню. Рамазан не берет. Раз, два, три. Тишина. Наверняка занят, встречает гостей, не до телефона.

Стою у ворот, смотрю на особняк. Уехать — значит показать слабость, а я не привык уходить. Осматриваюсь и продумываю план.

Охрана — двое на входе, еще двое патрулируют территорию. Камеры по периметру, но есть слепые зоны — за углом, у гаража. Забор — кованые прутья, высокий, но перемахнуть можно. Нога, правда, ноет. И лезть через забор сейчас — так себе идея.

Еще букет для именинницы. Смешно буду смотреться, карабкаясь через забор с цветами. А если навернусь, так вообще будет представление. Отгоняю дурацкие мысли.

Придется в лоб. Через пару минут их найдут. Но к тому времени я уже буду внутри.

Возвращаюсь к охране. Спокойно, без агрессии. Улыбаюсь даже. Подхожу к тому, что постарше.

— Слышь, братан, — достаю удостоверение. — Подержи-ка минутку.

Он машинально тянется, смотрит в ксиву. Красная корочка, герб, звание. Все, как положено. На секунду теряет концентрацию, сработал рефлекс на власть.

Этой секунды хватает. Второй получает четкий удар в шею — аккуратно, без шума, отработанным движением. Просто отключается на пару минут. Оседает у забора.

Первый не успевает среагировать, как я уже за спиной, болевой на руку, легкое давление на нервный узел. Он хрипит, пытается вырваться, но бесполезно.

— Извини, брат, — шепчу ему в ухо. — По-другому никак.

Давлю чуть сильнее. Он тоже обмякает.

Забираю удостоверение. Подхватываю букет, который оставил у забора. Прохожу на территорию.

Иду спокойно, как гость. Впрочем, почему как? Руки в карманах, цветы под подмышкой, взгляд расслабленный. Никто не обращает внимания — слишком много людей, музыка громкая, все заняты собой.

На лужайке перед домом толпа. Женщины в длинных платьях, с идеальным макияжем, с бриллиантами в ушах. Мужчины в парадной форме: военные, полиция, бизнесмены, депутаты. Мелькают погоны, ордена, медали. Ослепнуть можно. Наверное, стоило тоже форму нацепить, да как-то стремно по такому случаю…

Я в своей обычной рубашке и черных брюках чувствую себя белой вороной. Слишком просто, слишком не для этого уровня. Но плевать.

Женщины провожают взглядами. Откровенно, оценивающе. Кто-то улыбается, кто-то шепчется, кто-то задерживает взгляд дольше положенного. Чувствую себя проституткой на панели.

— Офицер? — слышу за спиной.

— Майор, — отвечаю, не оборачиваясь.

— А форма где?

— В шкафу.

Раздается мелодичный смех, а я иду дальше.

Прохожу ближе к дому. Останавливаюсь у фонтана, оглядываюсь. Пытаюсь найти Рамазана в толпе. Вместо него нахожу кучу незнакомых лиц, дорогих улыбок, пустых глаз.

— Сура? — знакомый голос сзади.

Оборачиваюсь. Рамазан. В парадной форме. Улыбается широко, радостно.

— Приехал! Рад тебя видеть. — Он хлопает меня по плечу. — Проходи, чувствуй себя как дома. Выпей, закуси, познакомься с людьми.

— Меня в списках не оказалось, — говорю с улыбкой. — Пришлось немного похулиганить.

Рамазан смотрит внимательно. Секунду, другую. Потом усмехается по-свойски.

— Надеюсь, без трупов обошлось?

— Обижаешь, — хмыкаю я и поднимаю букет. — Где именинница-то? Надо поздравить.

— А вон же она. — Рамазан поворачивается, машет кому-то в толпе. — Дорогая, подойди! Я тебя кое с кем познакомлю. Хотя вы уже и так знакомы…

Я оборачиваюсь. Улыбка медленно сползает с лица, а земля начинает дрожать под ногами. Черт… Только не она.