Личная война офицера Сурова

Высокий, под метр девяносто, плечистый. Короткая стрижка, волевой подбородок, на щеке свежая царапина. Одет в форменную куртку спасателя с нашивками МЧС. Останавливается в проходе, видит меня.

Пауза. Тяжелая, как бетонная плита.

— Марин, у нас гости? — голос низкий, спокойный. В нем вопрос и готовность к любому ответу.

Сестра поднимается, подходит к нему и кладет руку на плечо.

— Это мой брат, — переводит взгляд на меня. — Глеб Суров.

Мужчина смотрит внимательно. Оценивающе. Не агрессивно, но цепко.

— Тот самый? — спрашивает у нее.

Она кивает и улыбается.

Захар делает шаг ко мне, протягивает руку.

— Захар.

Поднимаюсь, пожимаю. Ладонь широкая, мозолистая, рукопожатие крепкое и уверенное.

— Глеб.

Захар смотрит в глаза. Держит взгляд ровно, не отводит. Я отвечаю тем же.

— Слышал о тебе, — добавляет он. И в голосе нет ни угрозы, ни вызова, скорее констатация факта. И что-то еще, чему я пока не нахожу определения.

— Надеюсь, только хорошее, — отвечаю спокойно.

Он усмехается. Коротко, одними уголками губ.

— По-разному.

Марина переводит взгляд с него на меня и обратно.

— Захар, — говорит тихо. — Глеб первый день в городе.

— Знаю, — отвечает тот, не сводя с меня глаз. — Уже слышал. Весь день только о тебе и говорят, Глеб. Новый заведующий хирургией в госпитале для ветеранов. Герой, все дела.

— Преувеличивают, — пожимаю плечами.

— Значит, решил проведать сестру? — он чуть склоняет голову.

Напряжение повисает в воздухе. Я чувствую его каждой клеткой.

— Решил, — отвечаю ровно. — А что, есть проблемы?

Захар смотрит на Марину. Она едва заметно качает головой.

— Проблем нет, — говорит он наконец.

Стягивает куртку и ботинки, проходит к столу, садится. Жестом предлагает мне тоже сесть.

— Рассказывай, — говорит уже другим тоном. — С чем пожаловал? Надолго? И что за интерес у майора спецподразделения в нашем захолустье?

Сажусь обратно. Марина ставит перед Захаром кружку, садится рядом с ним. Теперь они напротив меня, двое против одного. Или не против? Не пойму.

— Пожаловал домой, — отвечаю. — Насовсем. Нет у меня интереса, просто вернулся.

Захар усмехается. Уже теплее.

— Ладно, — говорит он. — Не с того начали, давай по новой. Я Захар, муж твоей сестры. Начальник поисково-спасательного отряда МЧС. С тобой знаком заочно. Марина рассказывала, что ты где-то там, в горячих точках. Гордилась, между прочим.

Перевожу взгляд на сестру. Она закатывает глаза.

— Давно хотел познакомиться, — продолжает Захар. — Рад, что ты наконец появился.

— Взаимно, — киваю.

— Только имей в виду, Глеб: у нас тут свои правила. И свои тараканы. Не жди, что тебя примут с распростертыми объятиями. Даже здесь.

— Я ничего не жду, — отвечаю строго. — Просто хочу знать, что с сестрой все в порядке.

— В порядке, — жестко говорит Захар. — Она со мной.

Смотрю на Марину. Она молчит, но в глазах благодарность. Кому? Мне? Ему?

— Я понял, — поднимаюсь. — Пойду, наверное. Поздно уже.

— Посиди, — Захар вдруг смягчается. — Давай хоть чай допьем. Не каждый день брат жены объявляется.

Усмехаюсь.

— Вы меня как будто похоронили.

— А ты думал, — Марина наконец подает голос. — Мы с мамой твоих звонков всегда ждали…

Осекается. Замолкает.

— Прости, — говорю тихо. — Служба, не получалось.

— Получалось или не получалось — теперь уже не важно, — она поднимается, подходит к окну, смотрит в темноту. — Мама так не дождалась тебя.

— Знаю, — голос садится совсем. — Хочу на могилу сходить.

Тишина. Тяжелая, липкая. Захар смотрит в стол. Марина прямо перед собой.

— Сходи, — говорит она наконец.

Марина оборачивается и смотрит на меня.

— Жизнь идет своим чередом, — говорит тихо. — Даже без тебя.

— Я рад за тебя, Марин, — говорю искренне. — Правда.

Она молчит. Захар поднимается.

— Провожу тебя, — говорит и хлопает меня по плечу. Не спрашивает, утверждает.

— Не надо, сам дойду.

— Надо.

Мы выходим в прихожую. Марина остается на кухне, слышится звон посуды.

Захар одевается, выходит со мной на лестничную клетку. Закрывает дверь.

— Ты это... — начинает он, когда мы спускаемся пешком. Лифт не вызываем. — С Маринкой аккуратнее.

— В смысле?

— Она ждала тебя. Долго. Письма писала, на которые ответов не было. Звонила... А потом мама... — он замолкает. — В общем, болезненная история.

Останавливаюсь на лестнице.

— Я не мог, — говорю. — Режим секретности, командировки...

— Да знаю я, — отмахивается Захар. — Сам такой. Но ты ей объясни это. Не сейчас, потом. Когда сможет услышать.

— Попробую.

Мы выходим из подъезда. Холодно. Звезд по-прежнему не видно.

— И еще, Глеб, — Захар смотрит на меня в упор. — Ты там поосторожнее в своем госпитале. Не хочу, чтобы Маринка снова расстраивалась. Хватит с нее.

— Откуда знаешь про госпиталь?

— Город маленький, — усмехается он. — И спасатели много чего видят. Иногда такое, что лучше бы не видели.

Он протягивает руку. Я пожимаю.

— Не знаю зачем ты явился через столько лет, но, если что — звони, — говорит Захар. — Марина номер даст. Помогу, чем смогу.

— Спасибо.

Разворачиваюсь и ухожу в темноту. Иду, не оглядываясь. Но внутри улавливается странное чувство. Впервые за долгое время почти теплое и так похожее на нужный якорь.

Глава 15. Глеб

Иду от дома сестры пешком. Нога тянет, но я почти не чувствую, слишком много мыслей. Город ночной, пустынный. Только редкие машины да желтый свет фонарей, размазанный по мокрому асфальту. Кажется, днем был дождь. Я уже не помню.

Захожу в подъезд, поднимаюсь на третий этаж. Квартира встречает тишиной. Такой плотной, что закладывает уши. В прихожей снимаю куртку, вешаю на крючок. Прохожу в комнату, включаю торшер.

Пустота. Сажусь на диван, смотрю в одну точку. Вспоминаю сегодняшний день. Госпиталь, Кравцов, главврач. И Стася. Ее лицо в аптеке. Она смотрела так, будто за спиной стоял палач. Не фигурально, а реально. Этот ужас в глазах... И синяк на ребрах. Свежий. Болезненный.

Мозг ворочается тяжело, как жернова. Кто ее так? Муж? Любовник? Отец?

Сестра, Захар и госпиталь, с которым надо быть осторожным. Что это? Какого черта здесь происходит? Пытаюсь поймать ускользающую мысль, но она рассыпается, как ртуть. Слишком много информации за один день. Слишком много лиц, имен, вопросов.

Тело наливается свинцом. Веки тяжелеют. Падаю на подушку, даже не раздевшись. И проваливаюсь в темноту.

Утро врывается серым светом за окном. Открываю глаза, будильник еще не звонил, но организм просыпается. Шесть утра. Привычка.

Сажусь, растираю лицо ладонями. Голова тяжелая, мысли вязкие, как болото. Как уснул не помню. Вырубило мгновенно. Слишком устал за этот день. Или за все дни сразу?

Тру шею, хрущу позвонками. Что там в этом гребаном госпитале сегодня? Новый день, новые пациенты, новые подковерные игры. И Стася... Станислава Валерьевна Батурина, которая должна прийти на повторный осмотр, но что-то мне подсказывает, что этого не случится.

Нога уже не ноет, а болит. Надо бы поставить укол, но я не тороплюсь. Сначала нагрузка.

Встаю, делаю разминку, потом, растяжка и отжимания разной сложности. Три подхода по пятьдесят. Грудные, спина, плечи. Тело привычно работает, мышцы горят, пот выступает на лбу. Это не просто привычка, а необходимость. Чтобы поддерживать форму и быть в тонусе.

Заканчиваю, когда пульс зашкаливает, а мышцы приятно тянет. Иду в душ. Горячая вода смывает пот, расслабляет, приводит мысли в порядок.

Выхожу, закутываюсь в полотенце. На кухне включаю чайник и делаю-таки укол. А потом шипя и кряхтя достаю чистую рубашку, брюки.

Наливаю кофе, крепкий и горький. Другой не пью в принципе. Делаю глоток — обжигает. Именно так, чтобы мозги включились.

Телефон вибрирует на столе. Егор. Очень вовремя.

— Слушаю.

— Привет, — голос у него деловой, без обычных шуток. — Скинул тебе на почту. Эта барышня значительно интереснее, чем предыдущая.

— Что там?

— Посмотри сам, — уклончиво отвечает. — Информацию добыть было не просто. Пришлось изощряться.

— Понял, — отвечаю я, а по позвоночнику ползут колючие мурашки.

— Будь осторожен там. Про второго персонажа будет позже.

— Спасибо.

— Будешь должен, — и отключается.

Смотрю на экран. Сердце почему-то ускоряет ритм. Глупо. Просто информация. Просто человек.

Отпиваю еще кофе. Обжигаюсь, но не чувствую. Открываю крышку ноутбука.

Почта. Письмо от Егора. Вложение. Курсор зависает на секунду.

Кликаю. Файл открывается быстро, будто все это время ждал. Несколько документов, архив, скриншоты из баз. Егор, как всегда, поработал аккуратно. И глубоко.

Пробегаю глазами первую страницу.

Адрес. Настоящий. Не тот, что указан в карте. Телефон оформлен на какого-то мужика из другого региона. Типичная прокладка.

Ни соцсетей, ни нормальной биографии. Слишком чисто. Так не живут обычные люди.

Дальше самое интересное. Медкарта, судя по всему, реальная. Интересно, где он ее откопал?

Прокручиваю страницы и чувствую, как внутри начинает холодеть.

Сотрясение. Ушибы. Гематомы. Перелом руки в прошлом году. Другие, менее серьезные травмы. И все под одной и той же формулировкой.

«Бытовая травма». «Падение». «Пациентка отказывается от госпитализации».

И в каждой записи одна и та же подпись. Кравцов.

Я медленно откидываюсь на спинку стула и закрываю глаза на секунду.

Значит, я был прав. Это не первый раз. И не случайность. Станиславу бьют давно. Систематически. И каждый раз она приходит к одному и тому же врачу.

Очень удобно. Снаружи — аккуратная новая карта. Почти пустая, а настоящая спрятана от посторонних глаз. Егор добавил еще пару документов, но сначала нужно переварить то, что я уже увидел.

Закрываю файл и смотрю в окно. Картинка начинает складываться. Кто-то делает все, чтобы это выглядело как случайные падения. Значит, кому-то это нужно.

Только я слишком долго работал там, где случайностей не бывает. Смотрю на часы. Семь двадцать. Через час буду в госпитале, но первый разговор у меня будет не с Кравцовым.

Беру телефон, нахожу номер отделения и звоню.

— Хирургия, слушаю, — отвечает знакомый голос. Повезло, дежурит именно она.

— Вероника, это Суров.

— Доброе утро, Глеб Михайлович.

— Доброе. У меня просьба. Найдите, пожалуйста, пациентку Батурину Станиславу Валерьевну.

Пауза.

— Ту, что вчера была?

— Да.

Я делаю глоток остывшего кофе.

— Сообщите, что ее ждут на повторный осмотр. Сегодня. К Кравцову.

— Хорошо… — зависает она на мгновение. — Я попробую дозвониться.

— Не попробуйте, — говорю спокойно. — Пригласите официально. Как положено.

— Поняла.

Я отключаюсь и ставлю кружку на стол. Посмотрим, Станислава Валерьевна. Придете ли вы снова к своему доктору.

Глава 16. Глеб

Семь пятьдесят. Вхожу в отделение с папкой в руке. Коридоры еще пустые, только санитарка моет пол и медсестра спешит в процедурную. Запах хлорки, лекарств и больничного быта для меня привычный, почти родной.

Прохожу в ординаторскую. Там уже несколько человек: Кравцов с чашкой кофе, молодой ординатор листает истории, две медсестры о чем-то беседуют, но при моем появлении разговоры стихают.

— Доброе утро, — говорю громко, чтобы слышали все. — Прошу всех в ординаторскую через десять минут на летучку.

Кравцов поднимает бровь, но молчит. Выхожу в коридор, давая им время собраться, а себе еще раз пробежаться глазами по повестке. Все же руководитель из меня довольно посредственный, я больше про командовать, а не договариваться.

Ровно в восемь возвращаюсь. В ординаторской яблоку негде упасть — человек двенадцать. Врачи, медсестры, интерны. Кто-то сидит, кто-то стоит у стен. Все смотрят на меня с любопытством, настороженностью, ожиданием. Кого-то я видел вчера, кто-то мне совсем незнаком.

Прохожу к столу, садиться не собираюсь. Обвожу взглядом присутствующих.

— Доброе утро, коллеги. Меня зовут Глеб Михайлович Суров. Для тех, кто не знает или не расслышал вчера — я ваш новый заведующий отделением.

Пауза. Тишина.

— Не буду много рассказывать про себя, — продолжаю спокойно. — Скажу коротко: я военный хирург, был в горячих точках, оперировал в сложных обстоятельствах и имею большой опыт. У меня свои методы работы. Они могут вам не понравиться. Могут показаться жесткими. Но они реально работают.

Перевожу взгляд на Кравцова. Тот сидит с каменным лицом.

— Чего я жду от вас? — продолжаю. — Профессионализма. Четкости. Дисциплины. Потому что каждая наша ошибка стоит кому-то жизни. Требовать буду жестко. Спрашивать по полной. Если у кого-то есть вопросы или возражения, готов выслушать.

Тишина. Кто-то отводит глаза, кто-то смотрит с интересом. Кравцов усмехается в кружку.

— Все красиво, Глеб Михайлович, — раздается женский голос справа.

Поворачиваю голову. Женщина лет тридцати, короткая стрижка, острый взгляд, в белом халате, на котором табличка: «Кириллова Е.В., хирург». Сидит с прямой спиной, смотрит на меня без страха.

— Что именно? — спрашиваю спокойно.

— Все. — Она слегка склоняет голову. — Вы красиво говорите про дисциплину, про методы. Но у нас не поле боя, а обычные люди. Им нужен не жесткий командир, а врач, который их слышит. Ваши методы здесь не всегда применимы. С людьми надо разговаривать по-людски.

Несколько человек переглядываются. Кравцов довольно улыбается.

— Как вас зовут? — уточняю.

— Елена Владимировна.

— Сколько лет в хирургии?

— Восемь.

Киваю. Смотрю ей в глаза. Выдерживает.

— Елена Владимировна, я не собираюсь ломать то, что работает, — говорю ровно. — Но я видел слишком много смертей, которые случились из-за разгильдяйства и бардака. Здесь не поле боя, вы правы. Но пациенты умирают так же окончательно. Я предлагаю найти баланс. Вы покажете мне, как нужно «слышат» пациентов. Я покажу вам, как работает военная дисциплина. Посмотрим, что получится.

Она молчит. Секунду, другую. Потом кивает.

— Разумно.

— Вот и договорились.

Хочу добавить еще что-то, но дверь распахивается. Влетает медсестра — запыхавшаяся, с красными пятнами на щеках.

— Коллеги! Срочно в операционную! ДТП на трассе, двое пострадавших. Одного еле довезли... Мужчина, лет сорок, открытая травма живота, давление не держит...

Мгновенно прихожу в тонус.

— Кто дежурит?

— Я, — поднимается Кириллова.

— Отлично. Прошу, Елена Владимировна, — указываю на дверь.

Выхожу из ординаторской следом, на ходу закатывая рукава. Кириллова идет рядом, шагает быстро, не отстает.

— Что думаете? — спрашиваю на ходу.

— Если давление не держит, может быть разрыв селезенки или печени. И внутреннее кровотечение.

— Согласен. Закажите кровь, — отдаю приказ медсестре.

Она кивает, сворачивает к лаборатории, а мы летим в операционный блок.

Переодеваюсь, моюсь, влетаю в оперблок. На столе уже мужчина — бледный, синюшный, дыхание поверхностное. Анестезиолог возится с трубкой, медсестры разрезают одежду.

— Давление? — подхожу к столу.

— Шестьдесят на сорок, падает, — голос анестезиолога напряженный. — Пульс нитевидный. Еле держу его.

— Держи, не отпускай, — встречаемся с анестезиологом глазами и, кажется, без слов понимаем друг друга.

— Не в мою смену, — хмыкает он и кричит через плечо. — Где кровь, мать вашу?

И вокруг начинается хаос, а я внимательно осматриваю рану. Живот вздут, кожа синюшная.

— Травма живота, проникающая. Скорее всего селезенка и еще что-то. Разрез по срединной, быстро. Скальпель.

Рука привычно ложится на рукоятку. Вхожу в брюшную полость и оттуда буквально выплескивается темная кровь.

— Мать твою... — выдыхает Кириллова. — Здесь литра полтора уже.

— Отсос! — командую. — Быстро.

Медсестра подает отсос, но кровь идет быстрее, чем успевают убирать. Я работаю практически вслепую, рукой ухожу в брюшную полость, пытаясь найти источник.

— Селезенка в клочья, — докладываю. — Но это не все. Печень кровит. Вижу разрыв правой доли.

— Нужен аппарат для электрокоагуляции, — говорит Елена Владимировна. — И аргоновый коагулятор. Но у нас в этой операционной... — она оглядывается растерянно. — Здесь только базовый набор. Все сложное в соседнем блоке, но не довезем.

Смотрю на нее. В глазах паника, нет аппарата — нечем останавливать кровь.

— Зажим, — говорю спокойно.

— Что?

— Подайте зажим, Елена Владимировна. Длинный, изогнутый.

Она протягивает. Я зажимаю сосуд селезенки. Кровь из этого источника прекращается. Но печень продолжает кровоточить.

— Печень не остановить без коагулятора, — голос коллеги дрожит.

— У него четвертая отрицательная, у нас такой крови всего два пакета... — сообщает операционная медсестра.

— Один уже вливаем, — подает голос анестезиолог.

— Марлевый тампон, — командую также ровно. — Большой. И пальцем прижмите вот здесь, — беру руку Елены и ставлю на печень, пережимая сосуд. — Держите. Не отпускайте.

Она замирает, прижимает. Я быстро зашиваю селезеночное ложе, перевязываю сосуды. Потом освобождаю руку.

— Отпускайте. Медленно.

Елена убирает пальцы. Кровь из печени идет, но уже не хлещет.

— Нужно ушивать, — говорит она. — Но без коагуляции...

— Салфетку, — перебиваю. — С прядью сальника.

— Что? — она смотрит непонимающе.

— Сальник. Большой сальник. Быстро.

Кириллова замирает на секунду, потом понимает. Подхватывает сальник, подает мне. Я выкраиваю лоскут на питающей ножке, прижимаю к ране печени и фиксирую узловыми швами. Тампонада сальником — старый военный метод, когда нет современной аппаратуры.

— Как вы... — шепчет Елена Владимировна.

— Давление? — перебиваю.

— Поднимается, — отвечает анестезиолог. — Восемьдесят на пятьдесят.

— Продолжаем. Делаем ревизию.

Проверяем все. Кишечник цел, поджелудочная без повреждений. Промываем полость, ставим дренажи, ушиваем.

Когда заканчиваем, чувствую, как по спине течет пот. Выпрямляюсь, смотрю на мониторы — давление сто на шестьдесят, пульс ровный. Жить будет.

— Елена Владимировна, спасибо.

Выхожу из операционной. Стягиваю перчатки, маску. Прислоняюсь к стене, закрываю глаза на секунду. Всегда так после сложных случаев — выплеск адреналина и пустота.

Кириллова выходит следом. Смотрит на меня с уважением, кажется.

— Вы действительно волшебник, Глеб Михайлович, — говорит тихо. — Я думала не спасем. А вы... эта тампонада сальником... я, признаюсь честно, растерялась.

— В полевых условиях другого не дано, — отвечаю. — Там не бывает аргоновых коагуляторов. Только руки и голова.

— Спасибо. У вас действительно есть чему поучиться.

Смотрю на нее. Момент подходящий.

— Елена Владимировна, раз уж мы нашли общий язык, могу я в качестве компенсации за ваши сомнения задать пару вопросов?

Она усмехается.

— Если бы вы не были офицером, я бы подумала, что это флирт.

— Не флирт, — отвечаю честно.

Смотрит внимательно, потом кивает.

— Спасибо за честность. Спрашивайте.

— Что вы можете сказать про Кравцова?

Кириллова прищуривается.

— Не поняла.

— Какой он человек?

Она молчит. Взгляд становится осторожным.

— Глеб Михайлович, я не...

Договаривать не дает движение в конце коридора. Лифт открывается и выходит Станислава. В том же пальто, что вчера в аптеке. Волосы распущены, падают на плечи. Бледная, под глазами тени и меня пока не видит. Все внутри замирает, как перед прыжком в бездну.

— Извините, — бросаю Елене Владимировне. — Позже договорим.

Иду прямо по коридору, не чувствуя ничего, кроме странного облегчения от того, что вижу ее.

— Станислава Валерьевна, — окрикиваю я.

Она вздрагивает, поворачивается. Наши глаза встречаются. И мир снова сужается до нее одной.

Глава 17. Глеб

— Подождите.

В глазах Станиславы ни тени испуга, только ледяная досада.

— Что вам нужно? — окатывает меня ледяным, ровным голосом.

Дышу тяжело, то ли адреналин после операции еще не отпустил, то ли просто рядом с ней всегда не хватает воздуха.

— Ты пришла.

— Вызвали на осмотр, — бросает небрежно.

— Ко мне, — усмехаюсь. — Это я тебя вызвал.

— Ты? — Стася вскидывает бровь. — Зачем?

— Я теперь твой лечащий врач.

— Мой врач — Кравцов.

— Теперь нет, — тихо, но решительно. — Заведующий решил по-другому.

— Удобно устроился, Глеб Михайлович. Власть, полномочия... Я думала, что сбежала от тебя в поезде, а ты, оказывается, просто пересел на другой и догнал.

— Я не пересаживался, — говорю тихо. — Я здесь родился. И жил. До того, как уехал на пятнадцать лет. Это мой город, Стася.

— Не называй меня так. — Голос режет, как скальпелем. — У нас не настолько близкие отношения, чтобы позволять себе фамильярности.

Она поправляет воротник пальто, собирается уйти. Я делаю шаг, перекрывая дорогу. Отпущу сейчас и больше не увижу.

— Я хочу убедиться, что с тобой все в порядке.

— С чего вдруг? — Стася прищуривается.

— Это моя работа, — отвечаю ровно. — Ты пациентка, и я не могу пройти мимо.

— Нет, я пришла к врачу, которому доверяю. В отличие от некоторых.

— Кравцов занят, — и еще одна наглая ложь во спасение.

— Тогда я приду в другой раз. Пропусти, — говорит тихо, но с металлом в голосе и пытается обойти.

Я не двигаюсь.

— Ты вообще понимаешь слово «нет»? Или за пятнадцать лет в армии отвык от человеческой речи?

Смотрю на нее. Другая. Совсем не та, что вчера. Там была женщина, сейчас ледяная статуя с колючим взглядом. Броня толстая, многолетняя, а я помню, как она таяла той ночью в моих руках. Я слишком отчетливо помню.

— Я понимаю, — отвечаю спокойно. — Но отпустить тебя не могу. Пойдем, — киваю в сторону кабинетов.

Конечно, я лукавлю. С ее ребром за сутки ничего не изменилось.

Мне нужно время. И правда.

— Я в порядке.

— Я должен убедиться.

— С какой стати? — Стася прищуривается. — Тебе какое дело, Глеб? Перепихнулись в поезде, разбежались. Так бывает. Забудь. На что тебе лишние проблемы?

— Ты не проблема.

— Ошибаешься, — горько усмехается. — Я — проблема. И если лезть дальше — будет только хуже.

Значит, я лезу правильно.

— Не могу.

— Можешь. Просто повернись и уйди. Я того не стою, чужая жизнь не твоя забота. Вы, военные, это умеете.

— Ты мне не чужая, — а фразу про военных умышленно игнорирую, но не пропускаю мимо ушей.

Пауза. Станислава смотрит долго. Очень долго. Потом усмехается.

— Сладко поешь. Только я на эту удочку уже ловилась. А потом крючок в губе и на берег. Больше не хочу.

— Тебе нечего бояться. Всего лишь осмотр и я тебя отпущу.

Она поднимает взгляд. В нем боль, злость, отчаяние. И то самое, что было в купе поезда, когда она прошептала «ты пожалеешь».

— Ты не имеешь права меня заставлять, — голос дрожит.

— Имею. Как врач. Пока. Остальное потом. Решим отдельно.

Молчит долго и кусает губы. Потом кивает. Едва заметно.

Идем по коридору. Я чуть впереди, она за мной. Слышу ее шаги — неуверенные, медленные. Останавливаюсь, пропускаю вперед, открываю дверь смотровой.

Заходим. В смотровой светло. Стол, кушетка, ширма, инструменты. Все как вчера. Только сейчас мы одни. Щелкаю замком, чтобы никто не беспокоил.

— Открой, — требует Стася нервно.

Подчиняюсь.

— Раздевайся, — иду к раковине, мыть руки.

Она стоит у двери, не двигается.

— Стася.

— Я сказала — не называй меня так.

Злится и начинает расстегивать пальто. Медленно, пуговица за пуговицей. Сбрасывает на стул. Потом стягивает свитер. Остается в майке.

Я подхожу. Останавливаюсь рядом.

— Покажи.

Она поднимает майку. На ребрах — синяк. Как я и думал, ничего не изменилось. На нежной коже все те же фиолетовые разводы.

— Больно?

— Терпимо.

Провожу пальцем по коже осторожно. Стася слегка вздрагивает, но не отстраняется.

— Дыши глубже, — прошу. — Я проверю, нет ли отека.

Пальцы скользят по ребрам. Считаю про себя: четвертое, пятое, трещина небольшая, должна зажить сама.

— Хватит.

Она опускает майку и отворачивается. Я не ухожу. Стою рядом, чувствуя ее запах, тепло, страх.

— Стася. Посмотри на меня.

Поднимает глаза. В них злость. Много злости.

— Кто это сделал? — спрашиваю тихо. — Кто тебя бьет?

Не отвечает и начинает лихорадочно натягивать свитер.

— Не говори глупости, никто меня не бьет. Сама упала…

— Я же не идиот, — сжимаю зубы. — Расскажи мне все.