Больное сердце войны

Сергей Патрушев

Больное сердце войны

Глава 1. Суббота, плюс двадцать семь

Жара не уходила даже к вечеру. Она висела над Озёрском-Северным плотным маревом, заставляя воздух дрожать над разогретым асфальтом, и город напоминал огромную сковороду, которую забыли убрать с огня. Сергей вышел из душа, но уже через десять минут рубашка снова прилипла к лопаткам. В их съёмной однушке на седьмом этаже окна выходили на солнечную сторону, и кондиционер, установленный ещё прежними жильцами, сипел и кашлял, выдавая лишь жалкое подобие прохлады. Анастасия сидела перед зеркалом в прихожей и собирала волосы в небрежный пучок, перехватывая их резинкой с каким-то ожесточением — на работе с этим пучком она проводила весь день, и теперь, даже в выходной, привычка брала своё.

Серёга смотрел на неё из коридора, прислонившись плечом к косяку, и испытывал странное, трудно определимое чувство — смесь нежности и щемящей тоски. Анастасии было двадцать три, ему двадцать шесть, они встречались третий год и жили вместе уже второй, но иногда он ловил себя на мысли, что смотрит на неё будто в последний раз. Это было глупо, иррационально, но это чувство появлялось всё чаще в последние недели, когда по ночам выли сирены, а новости становились всё тревожнее. Сергей гнал его от себя, засовывал поглубже, как засовывают в ящик стола неоплаченные счета, но оно возвращалось. Вот и сейчас — просто смотрел, как она заправляет за ухо выбившуюся прядь, и думал о том, какие у неё красивые, тонкие пальцы. Анастасия поймала его взгляд в зеркале, улыбнулась устало, одними уголками губ, и эта улыбка резанула его по сердцу острее любого осколка.

Она только окончила университет по специальности «логистика», но за три месяца поисков работы поняла то, что понимали все выпускники в Белогорской Федерации: диплом мало что решает, когда экономика страны трещит по швам от затянувшегося пограничного конфликта. Вайлдбериз взял её без опыта, предложил смены по двенадцать часов и оклад, который вызывал горькую усмешку у Серёги, когда он сравнивал его со своими складскими. Но Настя держалась, даже находила в этом какой-то азарт, и по вечерам, растирая гудящие ноги, рассказывала ему про бесконечный конвейер коробок, про сканер, который вечно зависает, про начальницу смены — крикливую тётку с золотыми зубами, которая называла всех «зайками» и штрафовала за минутное опоздание. Она говорила об этом с юмором, и за этим юмором Сергей видел другое — как она взрослеет, как учится держать удары, как постепенно стирается с её лица та беззаботная студенческая мягкость, за которую он её когда-то полюбил.

Серёга работал на складе строительных материалов. Эта работа досталась ему после армии и четырёх лет, прожитых почти что впустую, — он пробовал учиться на механика, бросил, пробовал заниматься частным извозом, прогорел. Склад был его якорем, его рутиной, его способом чувствовать себя мужиком, который приносит домой зарплату, пусть и скромную, но стабильную. Ему даже нравилась эта работа — физическая, понятная, честная: принять груз, разложить по паллетам, отгрузить клиенту, заполнить накладную. Мышцы приятно ныли к вечеру, а голова оставалась пустой и чистой, свободной от тревожных мыслей. Но в последнее время тревога пробиралась и туда, в прохладный ангар с высокими стеллажами, потому что город всё чаще вздрагивал от далёких разрывов, а на горизонте, за северной промзоной, иногда поднимались столбы дыма.

В ту субботу они решили прогуляться, потому что сидеть в душной квартире было невыносимо. Это была их маленькая традиция — гулять пешком до парка, покупать по дороге мороженое в круглосуточном ларьке у остановки и потом сидеть на лавочке, глядя, как зажигаются фонари. Традиция, которая держалась уже почти два года, пережила две ссоры, один его день рождения, который они встретили вдвоём под дождём, и сотню вечеров, похожих один на другой, как две капли воды. Сергей держался за эту традицию с суеверной цепкостью — казалось, что пока они ходят этим маршрутом, с ними ничего плохого не случится. Глупость, конечно, детская вера в приметы, но он ничего не мог с собой поделать.

Вечернее солнце красило панельные дома в оттенки охры и розового золота. Дворники поливали тротуары из шлангов, но вода испарялась мгновенно, оставляя на плитке мокрые пятна, которые исчезали за пару минут. Дети с визгом носились вокруг фонтана, хотя фонтан не работал уже месяц — то ли насос сломался, то ли воду экономили. Анастасия держала Сергея под руку, её ладонь была горячей и слегка влажной, и он чувствовал, как пульсирует маленькая жилка на её запястье. Она прижималась к нему плечом и о чём-то задумчиво молчала, и в этом молчании тоже было что-то новое, непривычное. Раньше они болтали без умолку всю дорогу, перебивая друг друга, смеясь над всякой ерундой, но теперь Настя всё чаще замолкала, и Сергей знал, о чём она думает. О той соседке с пятого этажа, у которой сын ушёл добровольцем два месяца назад и не звонил уже три недели. О взрыве на нефтебазе за городом, который был слышен даже у них. О дронах, которые с каждым днём залетали всё дальше вглубь Белогорской Федерации, и уже никто в Озёрске-Северном не чувствовал себя в безопасности.

Бульвар Ландышей встретил их привычной вечерней суетой. Пожилые пары чинно прогуливались по центральной аллее, молодёжь на скейтах объезжала трещины в асфальте, пахло нагретой листвой и выхлопными газами. У ларька стояла небольшая очередь — трое подростков с велосипедами и женщина с коляской. Сергей купил два стаканчика пломбира с шоколадной крошкой — такие же, как всегда, — и протянул один Насте. Она взяла его двумя пальцами, осторожно, будто боялась обжечься холодом, и поднесла к губам. Мороженое тут же начало подтаивать, по вафельному краю потекла белая сладкая струйка, и Настя быстро слизнула её, сморщив нос. Сергей усмехнулся, глядя на неё, и что-то внутри него на мгновение расслабилось, отпустило. Вот оно, счастье, подумал он. Простое, дурацкое, до смешного хрупкое — стоять в жару на пыльном бульваре, есть мороженое и знать, что она рядом.

А потом он услышал звук. Сначала он подумал, что это мотоциклист — в их районе часто гоняли на байках без глушителей, — но звук был не тот. Слишком низкий, слишком глубокий, он проникал не в уши, а в кости, в диафрагму, заставляя всё нутро вибрировать в резонансе. Сергей поднял голову и увидел точку в небе, которая быстро росла, превращаясь в чёткий силуэт. Беспилотник шёл на высоте метров пятьдесят-семьдесят, может, ниже, и мотор его звучал надрывно, захлёбываясь, словно механическое сердце, которое вот-вот остановится.

Время замедлилось. Сергей потом много раз будет вспоминать этот момент и удивляться тому, как много он успел заметить за эти несколько секунд. Он заметил, что правая рука Насти дрожит, и её мороженое уже упало, хотя она этого даже не осознала. Заметил, как женщина с коляской застыла, прижав руку ко рту, и её побелевшие пальцы напоминали мёртвых птиц. Заметил, что один из подростков достал телефон и начал снимать — глупый, бессмертный, как все они в свои четырнадцать, ещё не понимающий, что такое может убить. Заметил, как гулко и часто колотится его собственное сердце, и как пересохло во рту, будто он глотнул раскалённого песка.

Дрон завалился на крыло, и в этом движении была какая-то почти балетная, жуткая грация. Он падал не прямо, а по дуге, целясь в землю так, словно у него была последняя, предсмертная задача — врезаться, взорваться, утащить с собой как можно больше жизней. Сергей схватил Настю за плечи, развернул и толкнул в сторону арки ближайшего дома — того самого недостроя, который они проходили тысячу раз и который всегда казался ему безопасным, почти уютным в своей заброшенности. Они пробежали шагов десять, не больше, и он почувствовал, как воздух вокруг сгущается, становится вязким, а потом мир разлетелся на куски.

Грохот был такой, что на какое-то мгновение Сергей оглох полностью, провалился в ватную тишину, где не было ничего, кроме глухих, неритмичных толчков собственного пульса в барабанных перепонках. Потом тишина лопнула, и его затопил звук — крики, звон осыпающихся стёкол, вой автомобильной сигнализации, чей-то протяжный, звериный плач. Он лежал на земле, придавив Анастасию собой, чувствовал, как в ладонь впиваются мелкие камешки асфальтовой крошки, а где-то в районе левой лопатки расползается горячая боль — возможно, посекло осколками. Но эта боль была где-то далеко, почти нереальная, потому что всё его внимание было сосредоточено на Насте. Она дышала. Он чувствовал, как поднимается и опускается её грудная клетка, как колотится о его рёбра её сердце — быстро-быстро, словно пойманная в ладонь птаха.

Он приподнялся на локтях и оглянулся. Недостроенное офисное здание, тот самый заброшенный бетонный остов, куда они с пацанами лазали ещё в детстве, было разворочено прямым попаданием. Часть фасада обрушилась, обнажив внутренности здания, и оттуда валил густой, маслянистый дым — чёрный внизу, серый кверху, подсвеченный оранжевыми языками пламени. В воздухе стояла бетонная пыль, оседавшая на волосах, на ресницах, на губах, и у неё был вкус — горький, едкий вкус войны, который Сергей запомнит навсегда.

Анастасия зашевелилась под ним, подняла голову, и в её глазах он увидел то, чего боялся увидеть больше всего, — не испуг, не шок, а какое-то новое, взрослое понимание. Она всё поняла. Не умом — умом они оба понимали это и раньше, когда смотрели новости и читали сводки, — а всем своим существом, каждой клеточкой тела, которое только что было на волосок от гибели. Их обычная жизнь закончилась. Та самая жизнь, в которой были работа на складе и бесконечные коробки Вайлдбериз, планы на отпуск, который они никогда не могли себе позволить, мечты о собственной квартире, субботние прогулки за мороженым, — всё это осталось там, в том мире, который прекратил своё существование в восемь часов тридцать две минуты вечера ровно в тот момент, когда беспилотник вошёл в пике над бульваром Ландышей.

Сергей поднялся, помог подняться Насте, прижал её к себе и почувствовал, как вся она дрожит — не от холода, потому что жара никуда не делась, а от запоздалого ужаса, который теперь будет жить в ней постоянно, меняя её изнутри, как меняет любого человека близость смерти. Откуда-то уже слышался нарастающий вой сирен — «скорые» и пожарные мчались к месту падения, петляя по забитым машинами улицам. Люди выбегали из подъездов, кричали, звали кого-то, кто-то рыдал, прижимая к себе ребёнка, а в небо над Озёрском-Северным поднимался столб дыма, и горело зарево, которое будет видно, наверное, даже из соседних кварталов.

И Сергей стоял посреди этого хаоса, посреди разбитого вечера их обычной субботы, и чувствовал, как внутри него что-то затвердевает. Не озлобленность, нет. Что-то другое — холодная, ясная решимость человека, который наконец понял, что прятаться больше не получится, что война не где-то там, за горным хребтом, в сводках новостей и политических ток-шоу. Она здесь, в их городе, в их жизнях, в чёрном дыму над бульваром Ландышей. И больное сердце войны теперь бьётся прямо в его груди, и с каждым ударом разносит по телу новую, страшную правду — ты больше не наблюдатель, Серёга. Ты внутри.

Глава 2. Чёрный снег

Первые секунды после взрыва всегда самые страшные — не потому, что больно или громко, а потому что сознание отказывается верить. Сергей стоял, прижимая к себе Анастасию, и смотрел на то, во что превратился недостроенный офисник. Бетонная коробка, простоявшая десять лет без единого происшествия, теперь зияла рваной пробоиной. Из пролома вырывался огонь — жадный, ревущий, он облизывал перекрытия, словно пробовал их на вкус перед тем, как сожрать целиком. Дым валил клубами, переливаясь оттенками чёрного, серого, а ближе к огню — грязно-жёлтого, и в этом дыму кружилось что-то похожее на снег. Только снег был чёрный. Пепел, ошмётки утеплителя, обгоревшие клочья каких-то бумаг — всё это поднималось в небо, а потом медленно оседало, покрывая землю, машины, людей жирной, сальной плёнкой.

Анастасия первой пришла в себя. Она отстранилась, схватила Сергея за плечи, ощупала его грудь, руки, заглянула в лицо лихорадочно блестящими глазами. Губы её шевелились, но Сергей не слышал слов — в ушах всё ещё стоял тот самый плотный, ватный писк, сквозь который пробивались только отдельные звуки: чей-то крик, похожий на чаячий, удары собственного сердца, хриплое дыхание Насти.

— Ты ранен? Ты ранен, Серёж? — наконец прорвалось сквозь звон, и она дёрнула его за рубашку с такой силой, что пуговица отлетела.

Он мотнул головой, хотя левая лопатка горела, и по спине текло что-то тёплое. Потом, не сейчас. Он огляделся. Бульвар Ландышей, ещё пять минут назад полный вечерней беззаботной жизни, превратился в декорацию к фильму-катастрофе. Люди бежали в разные стороны, не понимая, куда бежать. Женщина с коляской лежала на земле, прикрывая ребёнка своим телом, и над ней уже хлопотали двое мужчин. Подросток, который снимал всё на телефон, опустил руку и заворожённо смотрел на пламя с выражением полного, абсолютного непонимания происходящего — его мозг ещё не обработал картинку. Пахло гарью, горящим пластиком и чем-то сладковато-тошнотворным, чего Сергей не мог опознать, но инстинктивно понимал, что это запах, который лучше не знать.

А потом из горящего здания донёсся крик. Не тот общий, панический крик толпы, а конкретный, направленный, полный ужаса и боли человеческий голос. Сергей замер. Этот крик прорезал ватную тишину в его ушах, как скальпель, и заставил резко обернуться. Кричали там, внутри, на втором или третьем этаже бетонного остова. Кричали долго, надрывно, на одной ноте, и этот крик был страшнее всего, что он слышал в своей жизни.

Анастасия тоже услышала. Она перевела взгляд на здание, потом на Сергея, и в её глазах мелькнуло то, что он видел очень редко, — животный, первобытный страх не за себя, а за него. Потому что она уже знала. Знала, что он сделает, ещё до того, как он сам это осознал.

— Серёжа, нет. Пожарные едут. Слышишь? Уже едут. Серёжа, пожалуйста.

Она вцепилась в его руку двумя руками, повисла на нём всем весом, и её ногти больно впились в запястье. Сирены действительно выли где-то совсем близко, может быть, в соседнем квартале, но Сергей смотрел на здание, на языки пламени, которые уже лизали перекрытия второго этажа, и понимал простую, как лом, истину: пожарные приедут через три минуты, развернут лестницу ещё через две, а человек там, внутри, задохнётся в дыму или сгорит заживо уже сейчас. Прямо сейчас, пока все стоят и смотрят.

Он отцепил пальцы Насти — каждый по отдельности, осторожно, но твёрдо — и посмотрел ей в глаза. У него были серые глаза, обычные, ничего особенного, но в тот момент, как она потом рассказывала, они стали совсем чужими. Чужими и жутко спокойными.

— Я быстро. Стой здесь. Не ходи за мной, слышишь? Обещай.

Она не обещала. Она просто стояла и смотрела, как он бежит к горящему зданию, и губы её тряслись, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с чёрной копотью, осевшей на кожу. А Сергей уже не видел этого. Он бежал, перепрыгивая через обломки, через куски арматуры, через то, что ещё недавно было чьей-то машиной, а теперь представляло собой груду покорёженного, горячего металла. Жар ударил в лицо метров за двадцать до входа — сухой, агрессивный жар, от которого мгновенно пересохли губы и защипало в носу. Внутренний дворик офисного здания, так и не ставшего офисным, был завален битым кирпичом и стеклянной крошкой, хрустевшей под подошвами кроссовок. Главный вход завалило частично, но сбоку оставался проём.

Он нырнул внутрь.

Первое, что ударило по лёгким, — дым. Густой, маслянистый, он заполнял всё пространство, висел слоями, и Сергей инстинктивно пригнулся, потому что вспомнил что-то из школьного курса ОБЖ — внизу дыма меньше. Чёрт его знает, правда это или нет, но другого плана у него не было. Плана не было вообще. Было только понимание, что там, наверху, кричит человек, и что этот крик постепенно затихает, слабеет, и если он сейчас не успеет, то потом не простит себе никогда. Даже не так — не потом, а прямо сейчас, в эту самую минуту, он знал твёрже, чем что-либо в своей жизни, что если он останется снаружи, прижимая к себе живую и здоровую Настю, то каждую ночь до самой смерти будет слышать этот затихающий крик.

Лестничный пролёт был относительно цел. Ступени, правда, покрылись трещинами, а перила оплавились и висели криво, похожие на восковые свечи в летнюю жару. Сергей перескакивал через две ступеньки, чувствуя, как бетон под ногами вибрирует от огня, бушующего где-то на верхних этажах. Температура росла с каждым метром. Воздух становился всё плотнее, всё горячее, он обжигал горло, и дышать приходилось коротко, поверхностно, через нос, прикрывая рот ладонью.

На площадке второго этажа он остановился на секунду, пытаясь сориентироваться. Крик шёл откуда-то справа, из длинного коридора с голыми бетонными стенами, на которых плясали оранжевые отсветы пламени. Дым здесь был реже — видимо, сквозняк вытягивал его через пролом в фасаде, — и Сергей смог разглядеть обстановку. То, что он принял за пустой остов, на самом деле не было пустым. Какие-то люди, скорее всего бездомные, обжили второй этаж: вдоль стен стояли старые матрасы, грязные, в подозрительных пятнах; валялись коробки с пустыми бутылками; в углу кто-то соорудил подобие стола из поддонов, на котором до сих пор стояла эмалированная кружка с чем-то, что когда-то было чаем. Здесь жили люди. От этой мысли Сергею стало физически плохо, хотя он сам не понимал почему. Это была какая-то неправильная, вывернутая наизнанку картина: с одной стороны, бездомные, о которых никто не заботился, с другой — беспилотник, который целился неизвестно куда, а попал в их убежище.

Он двинулся по коридору, перешагивая через обломки и пригибаясь под низкими балками. Крик превратился в стон, потом в хрип, а потом почти затих. Эта тишина подстегнула Сергея сильнее любого крика, и он рванулся вперёд, уже не разбирая дороги, просто на звук, на память, на интуицию.

Человек лежал в дальней комнате, придавленный упавшей бетонной плитой перекрытия. Вернее, не плитой — её осколком, куском размером с хороший холодильник, который обрушился с третьего этажа. Мужчина, на вид лет сорока-сорока пяти, был в сознании и смотрел на Сергея удивлёнными, почти детскими глазами. У него было худое, измождённое лицо с многодневной щетиной и глубокими морщинами вокруг рта, какие бывают у людей, которые много смеялись в прошлой жизни. Сейчас он не смеялся. Плита придавила ему ногу по самое бедро, и из-под обломка натекала лужица крови — не очень большая, но достаточная для того, чтобы Сергей понял: времени мало.

— Эй, мужик, ты меня слышишь? — Сергей опустился на колени рядом с ним, стараясь говорить спокойно, хотя горло драло от дыма, а в голове билась только одна мысль: «Я не подниму эту плиту, я не смогу, господи, я не смогу». — Как тебя зовут? Скажи, как зовут.

— Андрей, — выдохнул мужчина. Губы у него были чёрными от копоти и потрескавшимися, и говорил он с трудом, словно каждое слово выталкивал из груди. — Андрей Сергеевич. Ты кто?

— Серёга. Тоже Сергей. Тёзка почти. Сейчас я тебя вытащу, Андрей Сергеевич, слышишь? Только ты не дёргайся.

Сергей упёрся плечом в плиту и надавил. Ничего. Плита была тяжёлой, невероятно, чудовищно тяжёлой, и даже не шелохнулась. Он попробовал ещё раз, чувствуя, как от напряжения темнеет в глазах, как хрустят суставы и по спине разливается горячая боль в том месте, куда, видимо, всё-таки попал осколок. Бесполезно. Плита весила килограмм триста, не меньше, и без инструмента, без рычага, без помощи снаружи её было не сдвинуть ни на миллиметр.

А потом помещение наполнил запах бензина — резкий, узнаваемый, страшный. Где-то наверху, наверное, рванула канистра или топливный бак самого дрона, и теперь по перекрытиям сочилась горящая жидкость, рассыпаясь огненными каплями. Одна из таких капель упала в метре от них, на старый матрас, и тот вспыхнул моментально, как будто ждал этого всю свою жизнь. Огонь побежал по коридору, отрезая путь назад, и Сергей с ужасающей ясностью понял: у них, возможно, минута. Одна минута до того, как всё здесь превратится в печь.

— Слушай меня, Андрей Сергеевич, — голос Сергея дрогнул, и он не пытался это скрыть. Плиту не сдвинуть. Ногу не вытащить. Но он не мог оставить человека здесь. Не мог просто встать и уйти, потому что это было бы предательство — не Андрея даже, а самого себя, того Серёги, который смотрел на себя в зеркало каждое утро и считал себя нормальным мужиком. Нормальные мужики не бросают людей гореть заживо. — Будет больно. Очень больно. Ты потерпишь?

Андрей Сергеевич посмотрел на него, на огонь, на свою придавленную ногу, и Сергей увидел, как в его глазах мелькнуло понимание. Мгновенное, жуткое, полное. Он всё понял. Понял, что Сергей не сможет поднять плиту. Понял, что спасти его целиком не получится. Понял, что предстоит выбор, которого быть не должно, но он есть.

— Нет у меня с собой ничего, — выдохнул Андрей, и Сергей скорее угадал слова по губам, чем услышал их. — Тащи давай.

Времени объяснять, что он имел в виду, не было. Сергей огляделся, схватил с пола валявшийся кусок арматуры, подсунул под край плиты и налёг всем весом. Арматура согнулась, но плита чуть приподнялась — на сантиметр, не больше. Этого не хватило бы, чтобы вытащить ногу, но хватило, чтобы ослабить давление. Андрей закричал — страшно, пронзительно, тем самым криком, который Сергей слышал с улицы, — и рванулся вперёд, помогая себе руками. Что-то хрустнуло там, под плитой, что-то, о чём Сергей предпочёл бы не думать никогда, но Андрей продвинулся на полметра.

А потом плита рухнула обратно, и Сергей увидел то, что от неё осталось. Нога была не просто сломана — раздроблена, сплющена, превращена в кровавое месиво. Но Андрей был свободен. И живой. И даже в сознании, хотя глаза его закатились, и он тяжело, сипло дышал, закусив губу до крови.

Пожар разрастался. Потолок в конце коридора уже провис, и сквозь дыры сыпались искры, как фейерверк на чёртовом дне рождения смерти. Сергей подхватил Андрея под мышки и поволок к лестнице. Тот был тяжёлым, неожиданно тяжёлым для такого худого человека, но адреналин делал своё дело, и Сергей тащил его, рывками, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь — тащил через горящий коридор, сквозь дым, сквозь жару, которая к этому моменту стала почти невыносимой. Одежда на нём дымилась, кожа на лице горела, как после долгих часов под палящим солнцем, но он не останавливался.

Лестница. Ступени вниз. Андрей потерял сознание и теперь висел на нём мёртвым грузом. Одна ступенька, вторая, третья. Сергей считал их, чтобы не думать о том, что воздух кончается, что огонь уже лижет перила, что он не знает, где выход и не завалило ли его окончательно. Четырнадцатая ступенька, пятнадцатая. Последний марш.

Он вывалился из здания через тот же боковой проём, буквально выпал наружу, увлекая за собой Андрея, и они оба рухнули на бетонную крошку внутреннего дворика. Свежий воздух — пусть даже смешанный с гарью и пеплом — показался слаще всего на свете. Сергей лежал на спине, хватая его ртом, как выброшенная на берег рыба, и небо над ним было серым от дыма, но оно было. Небо, а не бетонная плита. Не огонь. Не крик.

Чьи-то руки подхватили Андрея, потащили к «скорой», которая уже стояла с распахнутыми дверями. Сергей услышал, как кричат санитары, как кто-то командует носилки, быстро, быстро. А потом другое лицо заслонило небо — лицо Анастасии, перепачканное слезами, копотью и чем-то ещё, что он не успел разобрать, потому что она упала на него сверху, прижалась, вцепилась в дымящуюся рубашку и зарыдала в голос, в тот самый голос, который он не слышал у неё никогда, — страшный, утробный, нечеловеческий плач, в котором смешалось всё: облегчение, ужас, ярость, непонимание, любовь.

— Дурак, дурак, ты зачем, ты зачем туда полез, я же просила...

Она била его кулаками в грудь, совсем не больно, а он лежал и смотрел в небо, и чувствовал, как по обожжённым щекам текут слёзы — не от боли, не от страха, а от чего-то другого, чему он ещё не нашёл названия. Может быть, это была благодарность судьбе за то, что он жив. Может быть, стыд за то, что на секунду, там, на втором этаже, когда плита не поддалась, он думал о том, чтобы бросить Андрея и спасаться самому. Может быть, то самое больное сердце войны, которое теперь билось в его груди и с каждым ударом меняло его навсегда.

Из здания, которое они только что покинули, вырвался последний, самый яростный язык пламени, и крыша с грохотом обрушилась внутрь, подняв тучу искр и пепла. Приехавшие наконец пожарные уже разворачивали рукава, но было поздно — спасать там было нечего и некого. Сергей повернул голову и увидел, как «скорая» с Андреем, включив мигалки, выруливает с бульвара и уносится в сторону больницы. Живой. Он всё-таки вытащил его.