Это было в прошлой жизни

Стены начали физически давить. Старые викторианские обои с тускнеющим цветочным узором, казалось, сужались, по миллиметру сдвигаясь к центру комнат, выкачивая из пространства последний кислород. Макс начал просыпаться по ночам от того, что задыхался, судорожно хватая ртом спертый воздух.

Ему нужен был воздух. Ему нужно было пространство, не ограниченное стенами, впитавшими агонию и смерть.

Пространство, где нет коробок, прошлого и тишины. Пространство, которое будет громче, чем его собственные мысли.

Утром двадцать второго дня он бросил моток скотча на пол, взял с тумбочки ключи от машины и вышел за дверь.

Глава 2. Свинцовый прилив

Трасса 1А уходила на север, виляя ужом вдоль изрезанного скалами побережья Массачусетса. Старый синий «Форд» Макса с глухим рычанием пожирал мили влажного, блестящего асфальта, разрезая плотный, молочный туман, неумолимо ползущий с океана на материк.

Из приоткрытого на пару дюймов окна дул пронизывающий ноябрьский ветер, но Макс не поднимал стекло. Ему физически был необходим этот агрессивный холод. Он отрезвлял, замораживал липкие, гниющие мысли, заставлял кожу на лице стягиваться, а руки покрываться колкими мурашками. Это было болезненное, но спасительное напоминание о том, что его тело все еще функционирует, гоняет по венам кровь, даже если внутри, в районе солнечного сплетения, все давно и безнадежно вымерло.

Он не планировал эту поездку. Просто в какой-то момент, стоя посреди гостиной, превращенной в картонный мавзолей из коробок с вещами матери, он почувствовал, что задыхается. Он бросил недопитую, остывшую чашку кофе прямо в раковину — звук ударившегося о сталь фарфора эхом отлетел от стен, — схватил ключи, накинул старую, потертую на локтях кожаную куртку поверх свитера и вышел из дома, даже не заперев дверь на верхний замок.

Машина, казалось, сама вынесла его за пределы Бостона. Мимо проносились сонные осенние пригороды: Линн, Свампскотт, Марблхед. Одинаковые аккуратные дома с пожухлыми газонами, пустые веранды, с которых уже давно убрали летнюю мебель. Макс смотрел на них сквозь лобовое стекло, как на декорации к фильму, который он больше не хотел смотреть.

К полудню, когда серое небо стало еще плотнее, словно налившись свинцом, он свернул на узкую, присыпанную колотым гравием дорогу, ведущую к пляжу «Крессент-Блафф».

Это было дикое, неприветливое место к северу от Глостера, полумесяцем врезающееся в изломанный, скалистый берег. Летом сюда изредка забредали туристы-одиночки или местные подростки, ищущие уединения, но поздней осенью пляж принадлежал только крикливым чайкам и яростным штормовым ветрам.

Макс заглушил двигатель на пустой грунтовой парковке. Перед ним, за узкой полосой пожелтевшей, примятой ветром дюнной травы, расстилалась бескрайняя, кипящая серая масса.

Атлантический океан штормило. Тяжелые, трехметровые волны цвета мокрого асфальта и бледной синевы с первобытным ревом обрушивались на песчаный берег. Они разбивались в грязную белую пену и с шипением отступали, обнажая мокрые, черные валуны, похожие на спины спящих доисторических китов. Низкое небо нависало над самым горизонтом, стирая границу между водой и воздухом, сливаясь в единую мрачную, давящую палитру.

Здесь было шумно. Оглушительно, тотально шумно.

Рев прибоя, гул перекатывающихся на дне камней и непрерывный, высокий свист ветра сливались в единый, очищающий звуковой хаос. Это было именно то, что инстинктивно искал Макс. Мощь, способная своей амплитудой заглушить микроскопическую, но невыносимую тишину его пустого дома.

Он толкнул дверцу машины. Ветер тут же ударил в грудь, попытался сорвать с плеч кожаную куртку, растрепал отросшие за три недели изоляции волосы, швырнув их в глаза. Макс сделал глубокий вдох. Воздух был густым, тяжелым, он обжигал легкие. Он был насквозь пропитан резким запахом соли, гниющих на берегу водорослей, йода и сырого, холодного гранита.

Этот запах не имел ничего общего с деликатными, удушливыми ароматами человеческого горя — ладаном, формалином или увядающими лилиями. Океан пах равнодушием. Ему было абсолютно плевать на человеческие трагедии, на сиротство, на смерть. В этой колоссальной, слепой безразличности стихии Макс впервые за месяц нашел странное, извращенное утешение.

Он спустился по ветхим деревянным ступенькам, наполовину засыпанным нанесенным песком, на сам пляж. Влажный, спрессованный отливом песок глухо пружинил под тяжелыми ботинками. Макс пошел вдоль зигзагообразной линии прибоя, опустив голову, засунув окоченевшие руки глубоко в карманы куртки. Ледяная вода периодически накатывала, облизывая подошвы его обуви — тех самых туфель, в которых он стоял на кладбище, — и с шуршанием отступала назад, утягивая за собой обломки панцирей крабов и перламутровые осколки ракушек.

Он шел, не считая времени, не чувствуя дистанции, просто машинально переставляя ноги в ритме накатывающих волн. В голове было пусто. Настоящая, стерильная пустота, выметенная ветром, которая, наконец-то, не причиняла фантомной боли. Это была анестезия.

И вдруг он остановился.

Метрах в пятидесяти впереди, у самой кромки воды, там, где волны с особой жестокостью разбивались о гранитный мыс, стояла человеческая фигура.

Макс прищурился, защищая глаза от летящих соленых брызг и мелкого песка, больно секущего лицо. Сердце, до этого бившееся ровно, глухо и лениво, вдруг споткнулось о ребра и замерло на долю секунды.

На фигуре было темно-синее, почти черное мужское шерстяное пальто. Широкие полы отчаянно, как сломанные крылья, трепал ветер. Девушка стояла спиной к нему, ссутулившись, обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь удержать внутри остатки тепла. Ее длинные, густые каштановые волосы метались на ветру, спутываясь в узлы.

Она.

Та самая девушка с кладбища Маунт-Оберн. Девушка без зонта, чье бледное лицо, стекающие по подбородку капли дождя и пронзительный, пугающе понимающий взгляд преследовали его каждую ночь, когда он закрывал глаза.

Разум Макса забуксовал, отказываясь обрабатывать информацию. Как она здесь оказалась? Это случайность? Безумное совпадение? Или у него все-таки начались клинические галлюцинации на почве затяжного стресса и истощения нервной системы? Пляж Крессент-Блафф находился в сорока милях от его дома в Кембридже. Встретить здесь хоть кого-то в разгар рабочего вторника в ноябре было маловероятно; встретить ее — статистически невозможно.

Он стоял, парализованный собственной нерешительностью, пока ледяная вода омывала его ботинки. Инстинкт самосохранения, выработанный и отточенный за последние недели, истошно требовал развернуться и уйти. Вернуться в машину. Спрятаться обратно в свою раковину, не впускать никого в свое разрушенное, неприглядное пространство.

Но ноги, вопреки всякой логике, сами сделали шаг вперед. Мокрый песок глухо захрустел под подошвами.

— Возможно мне нужно с кем-то познакомиться, — тихим голосом подумал он вслух пытаясь себя убедить.

Он подходил к ней медленно, со спины, словно боясь спугнуть дикое животное. Чем ближе он подходил, тем реальнее она становилась. Никакая это была не галлюцинация. Он уже видел темные катышки на грубой шерсти ее пальто, видел, как напряжена тонкая линия ее шеи, как побелевшие от холода пальцы судорожно сжимают поднятый воротник.

За оглушительным грохотом волн она физически не могла слышать его шагов. Макс остановился в трех шагах от нее, оказавшись в зоне ее невидимой орбиты.

— Вы стояли под дождем без зонта, — произнес он.

Его голос прозвучал неестественно хрипло, надтреснуто, сорванно от долгого молчания. Звук едва пробился сквозь стену ветра, но девушка вздрогнула так сильно, словно он коснулся ее оголенным проводом.

Она резко обернулась.

Их взгляды снова встретились. Как тогда, три недели назад, через зияющую глиняную могилу.

Ее лицо раскраснелось от ледяного ветра, кончик носа слегка припух, а на длинных ресницах дрожали то ли мелкие брызги океана, то ли невыплаканные слезы. В ее темных, глубоко посаженных глазах на секунду мелькнул инстинктивный испуг. И снова — тем самым глубоким, обезоруживающим, сканирующимпониманием, от которого у Макса напрочь перехватило дыхание.

— Я думала, вы меня не заметили тогда, — ее голос оказался неожиданно низким, но всё еще достаточно женственным, с легкой, приятной бархатной хрипотцой. В нем не было ни капли фальшивого удивления или кокетства.

— Заметил, — Макс не отводил взгляда, борясь с желанием сутулиться. Он чувствовал себя странно уязвимым, раздетым до костей, стоя здесь, на продуваемом всеми ветрами краю континента, перед совершенно незнакомым человеком. — Кто вы были ей?

Девушка слабо, едва заметно уголками губ, улыбнулась. Эта улыбка не коснулась ее глаз. Она отпустила воротник пальто и засунула озябшие красные руки в глубокие карманы.

— Я Эмили, — сказала она. — Меня зовут Эмили.

— Макс.

— Я знаю.

Очередная тяжелая волна с пушечным грохотом разбилась о гранитный валун в паре метров от них, окатив обоих плотным облаком ледяной водяной пыли. Макс инстинктивно зажмурился и отвернул лицо. Когда он снова открыл глаза, то увидел, как Эмили, не дрогнув, по привычке неосознанно слизывает соленые капли с обветренных губ.

— Вы знали мою мать? — спросил он, задавая вопрос, который мучил его все эти недели, пульсируя в висках бессонными ночами.

Эмили медленно покачала головой, глядя куда-то за его правое плечо, на бушующий серый горизонт.

— Нет. Я никогда не видела Элеонору при жизни. И даже не знала ее имени до того дня.

Этот ответ сбил Макса с толку. Вся логика рушилась. Нахмурившись, он сделал еще один шаг ближе, вторгаясь в ее личное пространство, чтобы им не приходилось перекрикивать ветер.

— Тогда что вы делали на ее похоронах? — в его голосе прорезалась жесткая, оборонительная нота. — И почему смотрели на меня… так?

Эмили опустила глаза. Носком своего старого замшевого ботинка, уже изрядно испачканного песком и пропитанного соленой водой, она начала методично ковырять гладкий черный камень, наполовину ушедший в песок. Повисла тяжелая, плотная пауза, заполненная только равнодушным ревом океана.

Макс уже решил, что перешел черту. Что она сейчас просто повернется и молча уйдет прочь, оставив его наедине с этой загадкой. Он даже почувствовал укол сожаления. Но Эмили вдруг снова подняла на него глаза. Защитные барьеры в них рухнули, и там стояла откровенная, неприкрытая, сырая боль.

— Год назад, — тихо начала она, более нежным голосом. Ветер относил ее слова в сторону, и Максу пришлось податься вперед, напрягая слух. — Ровно четырнадцать месяцев назад я потеряла младшую сестру. Лейкемия. Ей было всего девять лет…

Макс замер.

— После ее похорон… я сломалась, — голос Эмили был ровным, но в этой ровности чувствовалось колоссальное напряжение, словно она шла по натянутому канату над пропастью. — Я перестала спать. Перестала есть. Я вообще перестала разговаривать. Я часами сидела в пустой ванне и смотрела на кафель. Мой психотерапевт, когда таблетки перестали работать, посоветовала мне одну странную, жестокую вещь.

Она сглотнула, и Макс увидел, как дернулось ее горло.

— Она сказала: «Иди туда, где люди плачут легально. Иди на чужие похороны. Посмотри на чужое горе, Эмили, чтобы понять, что твое — не единственное в этом чертовом мире. Что ты не одна в этой абсолютной темноте». Сначала я подумала, что это бред. Я больше не ходила к нему, но позже мне ничего не осталось как попробовать это…

Ветер неистово трепал куртку Макса, ледяная вода просочилась сквозь швы ботинок, но он перестал чувствовать холод. В его груди, в самом центре что-то болезненно, с громким внутренним треском щелкнуло.

— Я приходила на Маунт-Оберн каждый вторник, — продолжила Эмили. Ее голос предательски дрогнул, но она упрямо, почти с вызовом смотрела ему прямо в глаза. — Как на работу. Стояла в стороне, за деревьями. Смотрела на семьи, на их слезы, слушала проповеди священников. И мне… как ни стыдно это признавать, становилось чуть легче. От понимания этого я каждый вечер корю себя, но это так. Я видела, что люди продолжают дышать даже после того, как их сердце вырвали. Я знала, что я не сумасшедшая. Вроде бы. Что я не одна. Но в тот день, на похоронах вашей мамы… я посмотрела на вас.

Она замолчала. Нижняя губа ее слегка подрагивала.

— И что вы увидели? — хрипло, почти шепотом спросил Макс. Ему казалось, что если он заговорит громче, эта девушка разобьется вдребезги.

— Я увидела человека, который умер вместе с ней, — выдохнула Эмили. — Вокруг вас стояла целая толпа. Они плакали, они говорили правильные слова сочувствия, хлопали вас по плечу. А вы были… пустым. Идеально замороженным. Я узнала этот взгляд, Макс. Господи, я сама смотрела в зеркало точно таким же взглядом почти год. Мне так сильно захотелось подойти к вам. Прорваться через эту толпу с черными зонтами и… не знаю. Просто коснуться вашей руки. Сказать вам, что вы не один. Но я испугалась. Выглядела бы как городская сумасшедшая. Меня не раз уже так называли…

Она виновато опустила голову, ее спутанные ветром волосы снова упали на лицо, скрывая бледный профиль.

Макс стоял неподвижно, оглушенный ее откровенностью. Ни один из дипломированных психотерапевтов с их мягкими креслами, ни одна тетя Сара с ее навязчивой валерьянкой не смогли подобрать тех точных, хирургических слов, которые сейчас, стоя на грязном, продуваемом пляже, произнесла эта незнакомая девушка в старом пальто.

Она не предлагала ему «держаться». Не говорила пошлых банальностей о том, что «время лечит все раны». Она просто сказала правду. Увидела его насквозь. И это было самым честным, самым живым из всего, что он слышал за весь последний месяц.

— Нет, а как вы оказались здесь? — спросил он через минуту, широким жестом обведя пустынный, бушующий пляж. — Сегодня. В этот шторм. Я не ожидал увидеть здесь людей.

Эмили вдруг слабо улыбнулась. На этот раз улыбка коснулась ее глаз, сделав их теплее. Не доставая рук из карманов, она как-то неловко повела плечом, словно извиняясь.

— Это мое секретное место. Моя персональная пещера. Я приезжаю сюда, когда в Бостоне становится слишком тесно и душно, — сказала чуть весело и с надеждой она. — Океан громче моих мыслей. Здесь можно не притворяться, что ты в порядке. А Вы?

— Я, знаете, наверное просто ехал, пока не закончилась дорога, — робко и с облегчением признался Макс.

Они стояли друг напротив друга. Двое глубоко изломанных людей на самом краю земли, разделенные метром мокрого песка и тоннами невысказанного горя. Напряжение, которое Макс носил в себе все эти три недели, которое стягивало его мышцы стальными жгутами, начало медленно, почти незаметно таять. На смену глухому отчаянию приходило странное, невероятно хрупкое спокойствие.

Эмили вдруг достала из кармана пальто серебристый прямоугольник — увесистый mp3-плеер, популярную модель с маленьким монохромным экраном, который сейчас светился бледно-голубым. Вокруг корпуса были небрежно, тугим клубком намотаны белые провода наушников.

Она начала их распутывать. Ее пальцы — длинные, без маникюра, с коротко остриженными ногтями, пугающе покрасневшие от ледяного ветра, казалось еле двигающиеся — ловко, привычным движением справлялись с узлами.

— Знаете, что иногда помогает лучше, чем психотерапия и чужие похороны? — спросила она с небольшой подбадривающей улыбкой, не поднимая глаз от проводов, сосредоточенно распутывая последнюю петлю.

— И что же? — стеснительно и недоверчиво спросил он.

— Правильный саундтрек для конца света.

Она протянула ему один из белых пластиковых наушников-вкладышей.

Макс посмотрел на маленькую пластиковую штучку на ее ладони. Это был жест невероятной, пугающей интимности. Разделить музыку — значило впустить другого человека прямо в свою голову. Синхронизировать с ним свои нейронные ритмы, позволить ему задавать темп твоему сердцебиению.

На долю секунды в нем снова сработал въевшийся рефлекс отторжения. Оттолкнуть. Вежливо отказаться. Уйти к своей машине и запереться там.

Но он посмотрел на лицо Эмили. На ее покрасневший от мороза нос, на дрожащие от холода губы, на напряженную, отчаянную надежду в ее глазах, которая молила его не уходить. И он медленно поднял руку. Его пальцы на мгновение коснулись ее ледяной кожи. Он забрал наушник и вставил его в правое ухо.

Эмили вставила второй наушник себе, убрала плеер в глубокий карман пальто и, не глядя, нажала кнопку «Play» сквозь ткань.

Сквозь оглушающий рев океана, сквозь свист ветра, прямо в мозг пробился чистый, невероятно меланхоличный акустический перебор гитары. Это была тихая, тягучая инди-мелодия. Без слов. Только живые струны и далекое, глубокое эхо смычковых инструментов. Музыка не пыталась спорить с океаном, она не перекрикивала шторм — она органично вплеталась в него, заполняя пустоты между ударами волн, создавая идеальную, кристально чистую гармонию.

Они стояли рядом, плечом к плечу, глядя на свинцовый горизонт. Соединенные тонким белым проводом… Никто из них не произносил ни слова. Впрочем, слова были им и не нужны.

Впервые за три недели Макс почувствовал, как в его груди, где-то очень глубоко под слоем пепла, зародилось микроскопическое тепло. Оно было крошечным, как искра от удара кремня, готовая погаснуть от малейшего дуновения, но оно было настоящим. Он сделал глубокий вдох, наполняя легкие ледяным воздухом, смешанным с едва уловимым, чистым запахом влажной шерсти ее пальто.

Трек длился четыре минуты. Когда затих последний аккорд, растворившись в шуме прибоя, Эмили вытащила наушник. Макс неохотно сделал то же самое, возвращая ей. Провод скользнул по его руке, разрывая их физическую связь.

Они посмотрели друг на друга. Эмили дрожала. Сильно, всем телом. Ее губы приобрели пугающий синеватый оттенок, а зубы едва заметно выбивали дробь.

— Ты замерзла, — сказал Макс. Впервые он непроизвольно перешел на «ты». Это вышло так естественно, что ни один из них этого не заметил.

— Немного, — она попыталась улыбнуться, но губы слушались плохо. — Ветер сегодня… злой какой-то.

Макс оглянулся на крутой песчаный подъем, ведущий к парковке. Там стоял его «Форд» и, чуть поодаль, старая, покрытая пятнами ржавчины «Субару».

— Пойдем в машину. У меня работает печка. Иначе ты заработаешь пневмонию вдобавок ко всему прочему счастью.

Эмили секунду колебалась, словно оценивая уровень угрозы от этого внезапного предложения, но очередной порыв ледяного ветра, бросивший ей в лицо пригоршню мокрого песка, решил все за нее. Она кивнула.

Они молча поднялись по скрипучим деревянным ступеням. Макс открыл перед ней пассажирскую дверь своего «Форда». Она юркнула внутрь, мгновенно свернувшись в клубок на потертом кожаном сиденье и спрятав руки в рукава. Макс обошел машину, сел за руль и сразу повернул ключ. Двигатель отозвался благодарным урчанием. Он выкрутил регулятор печки до упора в красную зону.

Вентиляторы с шумом погнали в салон сухой, горячий воздух, пахнущий пылью и автомобильным пластиком. Контраст после ледяного ада снаружи был настолько резким, что кожа на лице начала болезненно покалывать тысячью иголочек.

Окна машины, из-за разницы температур и их влажного дыхания, почти мгновенно запотели, отрезая их от внешнего мира. Рев океана превратился в глухой, отдаленный гул.

Макс сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Он вдруг осознал, что в его машине сидит совершенно посторонняя девушка. Еще час назад он бы отдал все, чтобы его никто не трогал. А сейчас… сейчас ему не хотелось, чтобы она уходила, и не хотелось уйти самому.

— Спасибо, — тихо сказала Эмили. Она протянула замерзшие, побелевшие ладони к решеткам дефлекторов на приборной панели, ловя потоки горячего воздуха. От ее мокрого шерстяного пальто пошел легкий запах овечьей шерсти. — У меня в машине печка сломалась еще прошлой зимой. Денег починить всё никак не найду.

— Можно было бы потеплее одеться, если собиралась стоять на ветру, — заметил Макс, наблюдая за ее профилем.

— Я не чувствовала холода, — просто ответила она. — Точнее, я понимаю, что он есть, только когда перестаю чувствовать пальцы.

Они просидели так около получаса. Они почти не разговаривали, обменявшись лишь парой ничего не значащих фраз о маршруте, по которому каждый из них ехал сюда, и о ценах на бензин. Это был тот редкий вид тишины, который не давит на уши, не заставляет лихорадочно искать тему для разговора, чтобы заполнить неловкую пустоту. Это была тишина принятия.

Макс слушал ритмичное дыхание Эмили, смотрел, как розовеют ее щеки от тепла, и чувствовал.

Когда в салоне стало жарко, как в сауне, Эмили расстегнула пальто и вздохнула.

— Ну, мне пора. Нужно возвращаться в город. У меня ещё вечерняя смена в книжном магазине.

Она не стала просить его номер телефона. Не стала предлагать «встретиться как-нибудь попить кофе». Она просто потянула за ручку двери, впуская в теплый салон порыв океанского холодного воздуха, вышла из машины и, не оборачиваясь, пошла к своей ржавой «Субару».

Макс смотрел ей вслед сквозь протертую ладонью дыру в запотевшем стекле. Он подождал, пока двигатель ее машины заведется с характерным лязгом, пока загорятся красные задние габариты, и она медленно вырулит с гравийной парковки на шоссе.

Только после этого он включил передачу.

Дорога обратно в Бостон показалась ему вдвое короче. Вечером, когда он вошел в свой темный, тихий дом, заставленный коробками, запах пыли и застоявшегося времени никуда не исчез. Стены все так же хранили память о смерти матери.

Но когда Макс снял куртку и сел на край дивана, он поймал себя на том, что дышит. Глубоко, полной грудью, без спазма в горле. В его кармане лежал холодный брелок ключей, а в голове упрямо, на повторе, играла та самая инди-мелодия — саундтрек для конца света, который кто-то поставил на паузу.

Г