Лох воплоти

– Валера, золотой мой, – говорила она, заворачивая батон в бумажный пакет с такой нежностью, будто укутывала младенца. – Ты опять кефир забыл. Я же тебе говорила: сначала кефир, потом хлеб. А ты наоборот. Вечно у тебя всё наоборот.

– Я помню, тёть Галь, – виновато ответил Валера, протягивая деньги, которые, как заметила Лера, были мятыми и перемешанными с какими-то чеками. – Но я же за кефиром потом схожу. Я сначала к вам зашёл, потому что я соскучился. Вчера я в другой пекарне был, там вкусно, но не так, как у вас. Там всё какое-то правильное, а у вас – настоящее. Вы знаете, я вчера одной девушке про вас рассказывал. Она очень хорошая. Она меня из цемента спасла. И кроссовки мне потом привезли. Чистые. Представляете? Вы бы видели, какие чистые. Я их сегодня надел, они как новые. Нога в них как в облаке. Я вам говорил, что они как облако? Нет? Ну, как облако. Или как свежий хлеб, только на ногах. Это глупо звучит, да? Я понимаю. Но вы не смейтесь.

– Я и не смеюсь, – сказала тётя Галя, и в её голосе была такая теплота, что Лера, стоявшая в дверях, почувствовала, как у неё защипало в глазах. – Ты, главное, кефир купи. И маме позвони. Она вчера заходила, спрашивала, не видел ли я тебя. Говорит, ты ей ряженку принёс вместо кефира. А она кефир хотела. Но ряженка тоже хорошая, она не расстроилась. Ты, главное, не переживай. Матери всё равно, что ты принесёшь, лишь бы принёс. Понял?

– Понял, – кивнул Валера, принимая пакет с батоном, и вдруг повернулся к двери, словно почувствовав чей-то взгляд.

Он увидел Леру. Она стояла на пороге, в своём безупречном костюме, с идеальной укладкой, которая уже немного растрепалась от ветра, и смотрела на него так, будто он был привидением. Или, может быть, будто она сама была привидением, которое явилось сюда из другого мира, из мира стекла и бетона, и теперь не знало, как вписаться в этот тёплый, пахнущий хлебом уголок.

– Вы! – воскликнул Валера, и его лицо осветилось такой радостью, будто он встретил не случайную знакомую, а лучшего друга, которого не видел сто лет. – Вы здесь! Как вы… вы что, приехали? За батоном? Я же просил Костю передать! Он передал? Вы приехали! Тётя Галя, это та самая девушка! Которая меня из цемента спасла! И кроссовки! И телефон зарядила! Представляете, она приехала!

Тётя Галя посмотрела на Леру внимательным, изучающим взглядом, каким смотрят только те, кто прожил долгую жизнь и научился видеть людей насквозь. Лера под этим взглядом почувствовала себя неуютно, как первоклассница перед строгой учительницей. Она ждала, что тётя Галя сейчас спросит, кто она такая и что здесь делает, но тётя Галя вместо этого улыбнулась – широко, открыто, по-матерински – и сказала:

– Спасительница, значит. Ну, заходи, спасительница. Чай будешь? У меня только что пирог с вишней спекся. Валера, подвинься, дай человеку сесть. Чего стоишь как вкопанный? Видишь, она устала с дороги. Вон, глаза какие усталые. Садись, милая, садись. Я тебе пирога отрежу, ещё тёплого.

Лера хотела сказать, что она не может, что у неё дела, что она просто проезжала мимо и зашла из любопытства, но слова застряли в горле. Потому что тётя Галя смотрела на неё так, как не смотрела ни одна живая душа за последние много лет. В этом взгляде не было ни оценки, ни расчёта, ни ожидания чего-то взамен. В нём было только одно: приглашение. Приглашение остаться. Приглашение быть. И Лера, которая никогда никому не позволяла командовать собой, вдруг села на старый деревянный стул, который скрипнул под её весом, и почувствовала, как напряжение, копившееся в ней годами, начинает медленно, по капле, отпускать.

– Спасибо, – сказала она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. – Я… я, правда, не хотела вас беспокоить. Я просто…

– Просто приехала, – закончил за неё Валера, садясь напротив и с такой серьёзностью глядя на неё, будто она только что сообщила ему нечто чрезвычайно важное. – Это правильно. Иногда надо просто приехать. Я вот тоже сегодня с работы пораньше ушёл. Начальник спросил, почему, я сказал, что хочу к тёте Гале за батоном, пока она не закрылась. Он сказал: «Валера, ты у нас единственный, кто ради хлеба с работы сбегает». А я не сбегал. Я просто вышел пораньше. Потому что если не выйти пораньше, то можно пропустить что-то важное. Я вот вчера, если бы не вышел пораньше, то не встретил бы вас. И сейчас бы сидел в офисе, пил растворимый кофе и думал о том, что кроссовок мой, наверное, всё ещё в цементе. А я бы его не спас. И вы бы не приехали. И пирога бы не попробовали. А он, вы знаете, очень вкусный. Тётя Галя делает самый лучший вишнёвый пирог в городе. Я в этом уверен. Я пробовал много пирогов, но этот – самый лучший. Потому что он с душой. Вы верите в душу? Ну, в еде. Я верю. Если с душой, то вкуснее. Всё, что с душой, вкуснее.

Лера смотрела на него и не могла поверить, что этот человек существует. Он говорил такие простые, такие очевидные вещи, но они почему-то переворачивали всё внутри. Она всю жизнь считала, что успех – это когда ты всё контролируешь, когда ты на шаг впереди, когда ты не позволяешь себе слабостей. А он сидел перед ней, в своей великоватой кофте, с пакетом батона в руках, и говорил о душе в пироге и о том, что иногда надо просто выйти пораньше, чтобы не пропустить что-то важное. И Лера вдруг поняла, что она пропускала. Всю жизнь. Она пропускала вишнёвый пирог, который пахнет детством, и разговоры с людьми, которым не нужно от тебя ничего, кроме твоего присутствия, и этот странный, удивительный покой, который наступает, когда перестаёшь бежать и просто сидишь на старом скрипучем стуле в маленькой пекарне под огромным тополем.

Тётя Галя поставила перед ней тарелку с пирогом – огромный кусок, с румяной корочкой, из которого сочилась густая вишнёвая начинка, – и кружку горячего чая, заваренного в большом фаянсовом чайнике с отбитым носиком.

– Ешь, – сказала тётя Галя просто, как приказ, но в этом приказе не было жёсткости, была только забота. – Ты худая слишком. На работе, небось, не ешь ничего. Только кофе. Валера, ты посмотри, она вся из себя правильная, а под глазами круги. Ты бы её, что ли, покормил нормально. Человек в твоём спасении нуждается больше, чем ты в её.

Валера послушно кивнул, хотя, кажется, не совсем понял, в каком именно спасении нуждается Лера. Но он посмотрел на неё своими серыми глазами, в которых не было ни капли жалости, а было что-то другое – тёплое, принимающее, безоговорочное – и сказал:

– Ешьте. Правда, очень вкусно. А потом я вам покажу, где здесь кефир продают. Хороший. Я всегда там беру. Там дядька работает, его Сашей зовут, он всегда говорит, что кефир свежий, но один раз он соврал, я принёс домой, а кефир был кислый. Я тогда подумал: может, он не соврал, может, он просто забыл проверить. Я ему сказал об этом, он извинился и дал мне новый, свежий. И с тех пор мы друзья. Я ему иногда помогаю ящики перетаскать, а он мне всегда самый свежий кефир оставляет. А вы какой любите? Кефир или ряженку? Я вот вчера маме ряженку купил, а она хотела кефир. Но всё равно обрадовалась. Она говорит, что ряженка полезнее. Я не знаю, правда это или нет, но я ей верю. Она у меня умная. Вы бы с ней познакомились, вы бы понравились друг другу. Она всех хороших людей любит. А вы хороший. Я сразу понял, когда вы мне салфетки дали. И кроссовки мои спасли. И телефон зарядили. Вы очень хороший человек. Я так редко встречаю хороших людей. Или часто, но я не всегда замечаю? Не знаю. Но вы – хороший. Это точно.

Лера слушала его и ела пирог. Пирог был и правда невероятным – тёплый, рассыпчатый, с кисло-сладкой начинкой, которая таяла на языке. Она не помнила, когда в последний раз ела что-то, приготовленное руками другого человека, не в ресторане, не на фуршете, не в доставке, а вот так – на кухне, где пахнет хлебом и корицей, где стул скрипит, а чай пьют из кружек с трещинами. Она не помнила, когда в последний раз чувствовала себя так спокойно. Так безопасно. Так по-настоящему.

Она смотрела на Валеру, который рассказывал что-то о дядьке Саше и его кефире, о том, как однажды перепутал солёное с несолёным и чуть не испортил суп, о том, как его кактус на подоконнике, оказывается, очень чувствительный и не любит, когда его ставят на сквозняк, и Лера вдруг поняла, что не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Она не хочет возвращаться в свой идеальный, стерильный мир, где всё под контролем, где нет места для вишнёвого пирога и разговоров о кефире. Она хочет остаться здесь, в этой маленькой пекарне, где время течёт иначе, где люди называют друг друга по именам и где никто не спрашивает, кто ты и сколько у тебя в банке.

– Валера, – сказала она, когда он замолчал, чтобы сделать глоток чая, и в её голосе было что-то, чего она сама не узнавала – мягкое, почти робкое. – А можно я с тобой завтра схожу? Ну, за кефиром. К дядьке Саше. Я давно не покупала кефир в таком месте. Всё в супермаркетах. А там, наверное, совсем другой вкус, да?

Валера посмотрел на неё, и его лицо снова озарилось той самой радостью, от которой у Леры замирало сердце.

– Конечно! – воскликнул он, чуть не опрокинув кружку. – Завтра? Я завтра после работы пойду. Мне всё равно кефир нужен. Или ряженка. Я ещё не решил. Мама сказала, что ряженка тоже хорошая, но кефир она всё-таки больше любит. Я куплю кефир. И вам куплю. Угощу. Как вы меня батоном угостили. Только тогда, в той пекарне, я его не ел при вас, а вы при мне пирог ели. Это нечестно. Завтра вы будете пить кефир при мне. Или ряженку. Какую захотите. Дядька Саша говорит, что его ряженка – самая лучшая в районе. Я ему верю. Он хоть раз и ошибся с кефиром, но ряженка у него всегда отличная. Вы не пожалеете. Обещаю.

Лера улыбнулась. Улыбнулась так, как не улыбалась, наверное, с самого детства – открыто, светло, без оглядки на то, как это выглядит и что подумают другие. Она сидела в маленькой пекарне, ела вишнёвый пирог, пила чай из треснувшей кружки и смотрела на человека, который был полной противоположностью всего, что она считала правильным, и чувствовала, что, кажется, начинает выздоравливать. От чего – она не знала. От жизни, наверное. От той жизни, где всё было выверено, просчитано и лишено вкуса. Настоящего вкуса – кисло-сладкого, как вишня в пироге, и тёплого, как свежий батон, который она держала в руках и который, она была готова поклясться, никогда не черствел с одного конца.

Тётя Галя, глядя на них из-за прилавка, только покачала головой и улыбнулась в усы. Она прожила долгую жизнь и видела много пар, много историй, много начал и концов. И она знала: когда женщина в идеальном костюме бросает всё и едет на другой конец города за батоном, который продаётся в обычной пекарне, это уже не про батон. Это про что-то гораздо большее. Про то, что нельзя просчитать, нельзя спланировать, нельзя уложить в бизнес-план. Про то, что случается раз в жизни, если очень повезёт. И глядя на Валеру, который рассказывал Лере о том, как его кактус боится сквозняков, а та слушала с таким вниманием, будто от этого зависела её судьба, тётя Галя подумала, что сегодня в её пекарне случилось маленькое чудо. И что это чудо пахнет вишней и свежим хлебом, и что оно, возможно, изменит всё. Для всех.

Глава пятая, в которой кефир оказывается судьбоносным, а жизнь даёт второй шанс

Следующий день выдался таким, какие в городе бывают раз в году, когда небо очищается от серой пелены, солнце льётся потоком, не жалея тепла, и даже самые угрюмые прохожие начинают улыбаться без всякой причины. Лера проснулась за час до будильника, что с ней не случалось никогда, потому что она привыкла выжимать из сна каждую минуту, как выжимают влагу из полотенца, но сегодня глаза открылись сами собой, и в них не было привычной тяжести. Она лежала в своей идеальной постели с идеальным бельём, смотрела в идеально белый потолок и чувствовала, как где-то в груди, под рёбрами, живёт странное, трепетное чувство, которое она не могла определить. Оно было похоже на предвкушение, но предвкушение чего? Встречи? Но она встречалась с сотнями людей, проводила переговоры, подписывала контракты, и никогда ни одно из этих событий не заставляло её сердце биться быстрее за час до того, как нужно вставать.

Она медленно села на кровати, обхватила колени руками и посмотрела в окно. Солнце пробивалось сквозь жалюзи, рисуя на полу золотистые полосы, и Лера вдруг вспомнила, что у неё есть балкон. Она купила эту квартиру три года назад, и на балконе стояли два пустых горшка для цветов, которые она так и не посадила, потому что у неё никогда не было времени, а ещё потому, что она не была уверена, что сможет за ними ухаживать. Растения требуют регулярности, полива, внимания, а она могла пропадать в командировках неделями, и тогда цветы засохли бы, и это было бы ещё одним доказательством того, что она не умеет заботиться о живом. Но сегодня ей вдруг захотелось посадить цветы. Может быть, герань, как у тёти Гали в пекарне. Там на подоконнике стояли горшки с ярко-красными соцветиями, и они выглядели такими счастливыми, такими ухоженными, будто кто-то разговаривал с ними каждое утро. Как Валера разговаривает со своим кактусом.

Она вспомнила, как вчера вечером, когда они вышли из пекарни, небо уже начало темнеть, и фонари зажигались один за другим, отбрасывая мягкий оранжевый свет на старые дома и мостовую, выложенную брусчаткой, которая помнила, наверное, ещё прошлый век. Валера шёл рядом, держа в руках пакет с батоном, и рассказывал ей о том, что в этом районе каждый дом имеет свою историю. Вот в том, с зелёными ставнями, когда-то жил художник, который рисовал только кошек, и их было так много, что соседи жаловались, но он всё равно продолжал рисовать, а когда умер, его картины оказались в Третьяковке. А в том, кирпичном, с облупившейся лепниной, жила старушка, которая каждое утро выходила на балкон и кормила ворон, и вороны её узнавали и прилетали ровно в восемь утра, садились на перила и ждали, пока она вынесет хлеб. Старушка умерла пять лет назад, но вороны всё равно прилетают каждое утро и сидят на перилах, как будто ждут. Валера говорил об этом с такой печалью, что Лере захотелось взять его за руку, просто так, чтобы он не был таким грустным, но она не решилась.

А потом они дошли до магазина, где работал дядька Саша, и тот уже закрывался, потому что было поздно, но, увидев Валеру, он заулыбался и сказал: «А, Валера, за кефиром? Я тебе оставил, знал, что придёшь. Сегодня особенный, из новой партии, попробуешь – не оторвёшься». И Валера купил два пакета кефира, один себе, один ей, и протянул его с таким видом, будто дарил не кефир, а хрустальную вазу.

– Вот, – сказал он, и в глазах его светилась гордость. – Это вам. За то, что вы меня спасли. И за пирог. Правда, это кефир, а не пирог, но дядька Саша говорит, что его кефир полезнее любого пирога. Хотя я не уверен. Пирог вкуснее. Но кефир тоже полезный. Я его пью на ночь, и сплю хорошо. А вы пьёте кефир на ночь? Или вы не пьёте? Вы вообще что пьёте? Кофе? Я видел, вы вчера кофе пили, когда я из цемента вылезал. Вы из такой красивой кружки пили, белой, блестящей. У меня таких нет. У меня кружка с динозавром. Он зелёный и светится в темноте. Мне её мама подарила на день рождения, когда я ещё в школе учился. Она думала, что я выросту и перестану её использовать, а я не перестал. Потому что она светится. И динозавр смешной. Вы бы видели, у него такие маленькие лапки, а сам он большой. Он похож на меня, наверное. Тоже неуклюжий.

Лера взяла пакет кефира, и её пальцы снова встретились с его пальцами, и снова этот странный разряд, этот внутренний щелчок, который невозможно было объяснить физикой. Она посмотрела на него, на этого нелепого, бесконечно трогательного человека, который сравнивал себя с динозавром со светящейся кружки, и поняла, что хочет забрать его домой. Не в том смысле, который могли бы подумать посторонние, а в другом – в том, который чувствуют матери, когда видят потерянного ребёнка, или спасатели, когда вытаскивают из воды замёрзшего котёнка. Ей хотелось накормить его нормальным ужином, потому что он наверняка съест этот батон с кефиром и будет считать это полноценной трапезой. Ей хотелось купить ему нормальную кружку, без трещин, хотя бы для гостей, чтобы, когда кто-то придёт, ему не было стыдно наливать чай в посуду с историей аварий. Ей хотелось защитить его от мира, который, казалось, был создан для того, чтобы такие, как он, терялись, спотыкались и падали в цемент.

Но она не сказала ничего из этого. Она просто улыбнулась и сказала:

– Спасибо, Валера. Я выпью его сегодня. И, может быть, завтра расскажу тебе, как он повлиял на мой сон.

– Обязательно расскажите! – обрадовался он. – Я буду ждать. А вы знаете, что сон – это очень важно? Я вот вчера, например, видел сон, что я летаю. Как птица. Или как самолёт. Не помню. Но я летал, и мне было так хорошо, что я проснулся и улыбался. Потом я подумал: а что, если бы я не проснулся? Я бы так и летал. Но я проснулся, и это тоже хорошо, потому что мне нужно было на работу. А на работе сегодня было весело. Мы с ребятами обсуждали, кто из нас больше похож на динозавра. Меня выбрали. Я не обиделся. Динозавры – они же вымерли не потому, что были плохими, а потому, что условия изменились. А я пока не вымер. Значит, условия мне подходят. Или я просто не замечаю, что они изменились? Не знаю.

Они стояли под фонарём, и свет падал на его лицо, делая его черты мягче, почти сказочными. Лера вдруг подумала, что могла бы стоять здесь вечно, слушать его бесконечные, ни на что не похожие монологи о динозаврах, снах и кефире, и ей не было бы скучно. Ей не было бы скучно никогда. Это открытие испугало её. Испугало тем, что она, женщина, которая могла часами слушать отчёты, цифры и презентации, не отвлекаясь ни на секунду, вдруг поняла, что настоящая жизнь – не в этих отчётах, а здесь, под фонарём, в старом районе, где вороны всё ещё ждут свою старушку, а художник, который рисовал кошек, стал бессмертным благодаря своим картинам.

– Валера, – сказала она, и голос её дрогнул, но она не стала это контролировать. – А можно я тебе завтра позвоню? Просто так. Не по делу. Просто чтобы спросить, как ты спал. И как твой кактус. И что ты ел на обед.

Валера посмотрел на неё, и его лицо стало таким серьёзным, каким она его ещё не видела.

– Конечно, – сказал он, и в его голосе не было ни капли удивления или насмешки, только искренность. – Я всегда отвечаю на звонки. Кроме тех случаев, когда телефон разряжен. Но теперь у меня есть зарядка. Я вчера купил новую, в переходе. Она розовая. С блёстками. Продавщица сказала, что это самая надёжная. Я ей поверил. Она была похожа на человека, который не обманывает. У неё были такие же глаза, как у вас. Добрые. Я вообще часто верю людям, у которых добрые глаза. Может, это глупо, но я так чувствую. Вы не считаете, что это глупо?

– Нет, – ответила Лера, и в этом коротком слове было столько всего, что она сама удивилась. – Я считаю, что это правильно. Что это, наверное, единственное правильное, что есть в этом мире.

И сейчас, сидя на своей идеальной кровати, вспоминая вчерашний вечер, Лера понимала, что сказала правду. Единственное правильное в этом мире – это верить людям с добрыми глазами. И она, которая никогда никому не верила, которая всё проверяла, перепроверяла, анализировала, вдруг поверила этому странному парню, который сравнивает себя с динозавром и покупает зарядки с блёстками. И от этого ей было одновременно страшно и легко. Страшно, потому что она теряла контроль, а легко, потому что она, кажется, наконец-то переставала держать всё под контролем и позволяла себе просто быть.

Она встала, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. На ней была простая белая футболка, которую она обычно надевала на ночь, волосы растрепались, на лице не было макияжа. Она выглядела как обычная женщина, а не как вице-директор по развитию, и это ей нравилось. Она вдруг поняла, что устала быть вице-директором. Устала от костюмов, от идеальной укладки, от маникюра, который нужно обновлять каждые две недели, от вечных переговоров, от инвесторов, которые смотрят на неё как на дорогой, но полезный актив. Она хотела быть просто Лерой. Женщиной, которая пьёт кефир на ночь, разговаривает с кактусами и ест вишнёвый пирог в пекарне у тёти Гали.

Она взяла телефон и набрала номер Кости. Тот ответил после второго гудка, и в его голосе слышалась лёгкая тревога – начальница никогда не звонила ему в такое время, если только не случилось что-то экстренное.

– Костя, – сказала Лера, и её голос звучал ровно и спокойно, но в нём не было привычной командирской нотки. – Я сегодня не приеду в офис. Скажите всем, что у меня… что я работаю из дома. И ещё: найдите, пожалуйста, адрес магазина, где работает Саша, ну, тот, который продаёт кефир, рядом с пекарней тёти Гали. Мне нужно… мне нужно кое-что купить.

На том конце провода повисла пауза. Костя, который вчера вечером вернулся домой и долго сидел на кухне, думая о том, что сказал ему Валера про маму, и который сегодня утром уже позвонил ей и сказал, что приедет в субботу, и мама так обрадовалась, что голос у неё дрожал, – этот Костя вдруг понял, что мир переворачивается. Лера Сергеевна, железная леди, которая не брала отгулов даже после операции, просит его найти адрес магазина, где продают кефир. Кефир. Ради кефира она пропускает работу. Или не ради кефира. Костя, который вчера пил чай в квартире Валеры и видел, как этот человек ставит кроссовки рядом и радуется этому, как ребёнок, вдруг почувствовал, что внутри него происходит что-то важное. Что-то, что он не мог объяснить словами, но что делало его легче, чище, лучше.

– Хорошо, Лера Сергеевна, – сказал он, и в его голосе не было удивления, только тихое понимание. – Я всё узнаю. И… и маме вашей привет. Я вчера своей позвонил. Она сказала, что давно ждала. Спасибо вам. Не за работу, а… в общем, спасибо.

Лера не поняла, за что он благодарит, но что-то в его голосе заставило её улыбнуться. Она отключила звонок, налила себе стакан кефира – того самого, вчерашнего, который купил Валера, – и сделала глоток. Кефир оказался густым, прохладным, с лёгкой кислинкой, которая напоминала вкус детства, когда она жила в маленьком городе, и бабушка покупала кефир на рынке у тёти Веры, и он всегда был таким – настоящим, живым, немножко пузырящимся. Она не пила такого кефира много лет. Она вообще перестала замечать, что ест и пьёт, потому что еда стала для неё топливом, а не удовольствием. А сейчас она сидела на кухне, пила кефир из тонкого стакана и чувствовала, как что-то тёплое разливается по телу, согревая не желудок, а что-то гораздо более глубокое, что она давно считала замороженным.

В два часа дня, когда солнце стояло в зените и город плавился в своём обычном ритме, Лера уже сидела в машине и ехала на Южную. Она знала, что Валера заканчивает работу в шесть, и у неё было четыре часа, чтобы придумать, как объяснить своё появление. Но она не хотела ничего придумывать. Она хотела приехать, потому что ей хотелось увидеть его. Увидеть, как он выходит из офиса, наверняка споткнувшись о порог, как он идёт по улице, разглядывая собак и улыбаясь прохожим, как заходит в пекарню к тёте Гале, чтобы купить батон, а потом к дядьке Саше – за кефиром. Она хотела быть частью этого ритуала. Не наблюдателем, не случайной прохожей, а частью. И это желание было таким сильным, что она перестала с ним бороться. Она просто приняла его, как принимают неизбежное, как принимают дождь, который идёт, когда ты уже вышел из дома без зонта.

Она припарковалась недалеко от офиса Валеры, который оказался старым двухэтажным зданием из красного кирпича с вывеской «Металлопрокат. Опт и розница». Здание выглядело так же, как и его сотрудник, – немного облупившимся, немного нелепым, но каким-то уютным, домашним. Лера сидела в машине и смотрела на дверь, из которой через четыре часа должен был появиться Валера, и чувствовала, как её губы сами собой растягиваются в улыбку. Она не помнила, когда в последний раз так улыбалась просто так, без причины. А причина была, и причина эта сейчас сидела где-то внутри этого здания, возможно, продавал металлопрокат или пил растворимый кофе, или обсуждал с коллегами, кто из них больше похож на динозавра.

Она ждала. И в этом ожидании не было ни капли скуки или нетерпения. Было тихое, спокойное счастье, которого она не знала раньше. Она смотрела на прохожих, на деревья, на облака, которые плыли по небу, меняя форму каждую минуту, и чувствовала себя частью этого мира, а не его правительницей. Она не контролировала ничего, и это было странно, но не страшно. Это было правильно. Как сказал Валера, иногда надо просто выйти пораньше, чтобы не пропустить что-то важное. Она вышла. И теперь ждала.

Ровно в шесть дверь офиса открылась, и из неё вышел Валера. Он был в той же серой кофте, что и вчера, и в своих любимых кроссовках, и в руках у него был пакет, который, судя по характерным очертаниям, уже содержал в себе батон. Лера хотела выйти из машины, окликнуть его, но замерла, потому что следом за Валерой из дверей появилась девушка. Молодая, с тёмными кудрявыми волосами, собранными в небрежный хвост, в джинсах и простой футболке. Она догнала Валеру и положила руку ему на плечо, что-то говоря, и Валера обернулся, и его лицо озарилось улыбкой. Он сказал что-то, и девушка засмеялась, и в этом смехе было что-то такое лёгкое, свободное, что Лера почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Она не знала, кто эта девушка. Коллега? Подруга? Но рука на плече, эта близость, эта лёгкость общения – всё это говорило о том, что Валера не одинок в этом мире. Что у него есть кто-то, кто заботится о нём, кто смеётся над его шутками, кто, возможно, тоже покупает ему батон и спрашивает, как дела у кактуса.