Лох воплоти

Сергей Патрушев

Лох воплоти

Глава первая. Валера не планировал спасать мир, но мир, кажется, имел на него другие планы

Валера вышел из подъезда, чувствуя себя боевым крейсером, который только что успешно пришвартовался к мусорному баку. На самом деле он просто споткнулся о порожек, снёс плечом чахлый куст сирени и, описав замысловатую дугу, приземлился прямо в кучу песка, оставленную дворниками. Песок был мелкий, противный, и теперь он хрустел на зубах, перемешиваясь с остатками утреннего кофе, который Валера по привычке пил из кружки с надписью «Самый лучший начальник», хотя начальником он не был даже в своей собственной голове. Он поднялся, отряхивая колени, и с удивствием обнаружил, что его джинсы каким-то чудом остались целы, а на ладони красовалась длинная царапина, о происхождении которой он не имел ни малейшего понятия. Это было типичное утро Валеры. Его день всегда начинался с маленькой катастрофы, которая, по логике вещей, должна была бы служить предупреждением для всех окружающих, но почему-то служила им сигналом к действию совершенно иного рода.

Он был высок, нескладен, как цапля, перекормленная макаронами, и обладал той странной, необъяснимой харизмой, которая не имела ничего общего с интеллектом или ухоженностью. Взгляд у Валеры был немного рассеянным, словно он постоянно пытался вспомнить, куда положил ключи два года назад, а улыбка – кривоватой и какой-то по-детски беззащитной. Умом он действительно не блистал. В школе его любимая фраза была «а давайте спросим у кого-нибудь другого», в институте он как-то незаметно для себя прогулял высшую математику настолько основательно, что даже не помнил, как выглядит здание, где она преподавалась, а на работе, в офисе по продаже металлопроката, его единственной стратегией было искренне говорить клиентам: «Слушайте, я в этом дубе, давайте я вам начальника позову, он умный». Но начальник почему-то не злился, клиенты почему-то начинали улыбаться, а договоры подписывались с завидной регулярностью, причём сам Валера чаще всего подписывал их не там, где нужно, и это считалось забавной корпоративной традицией.

Сейчас он шёл по улице, чувствуя, как песок неприятно перетирается между пальцами ног внутри кроссовок, и пытался вспомнить, зачем он вообще выходил из дома. Мысль ускользала от него, как мокрая рыба, оставляя после себя лишь смутное ощущение, что это было что-то важное. Возможно, купить хлеба. Или, может быть, забрать заказ из пункта выдачи. Или, что более вероятно, просто выбраться из квартиры, потому что закончился чай, а пить воду из-под крана он опасался после того, как вчера случайно прочитал статью о бактериях, которую понял ровно настолько, чтобы запомнить слово «бактерии» и на всякий случай больше не пить воду из-под крана. Размышления прервал резкий звук тормозов, и Валера, вздрогнув, инстинктивно отшатнулся назад, наступив при этом ногой в ещё не засохшую цементную смесь, которую оставили строители, ремонтирующие тротуар.

Из припаркованной у обочины иномарки выпорхнула девушка. Она была высокой, с идеально уложенными светлыми волосами, в строгом деловом костюме, который сидел на ней так, словно его шили по обмерке лазерным лучом, и с таким выражением лица, которое обычно бывает у людей, привыкших, что мир не смеет им перечить. Она смотрела на Валеру. Валера смотрел на свою ногу в цементе. Повисла пауза, наполненная утренним шумом города и тихим хлюпаньем раствора, засасывающего кроссовку.

– Вы! – голос у девушки оказался низким, командным, с хрипотцой, которая обычно появляется от долгих переговоров или от чтения нотаций подчинённым. – Вы что, совсем не смотрите по сторонам? Я чуть не сбила вас на пешеходном переходе! У вас тормозов нет, что ли?

Валера медленно перевёл взгляд с цемента на девушку. Он не обиделся. Он вообще редко обижался, потому что для обиды нужно было сначала понять, что именно тебе сказали, а затем сопоставить это с правилами этикета, что требовало от его мозга слишком много ресурсов. Вместо этого он честно ответил на первый вопрос:

– Есть. Тормоза есть. Я просто задумался. Извините.

Он попытался вытащить ногу, но кроссовок предательски остался на месте, и Валера, потеряв равновесие, схватился за дверцу её машины, оставляя на идеально полированном чёрном боку грязный отпечаток ладони с царапиной. Девушка издала звук, похожий на удушливый всхлип праведного гнева, но прежде чем она успела разразиться тирадой о лакокрасочном покрытии немецкого автопрома, Валера посмотрел на неё своими глазами – большими, серыми, в которых не было ни капли хитрости, а была только та самая вселенская рассеянность и искреннее, почти собачье сожаление.

– Я сейчас, – сказал он деловито, хотя ничего делового в его тоне не было. – Я её отмою. У меня дома средство для стёкол есть. Или для посуды. Или… слушайте, а цемент с машины чем отмывают? Я вообще-то собирался за хлебом.

Он улыбнулся своей кривой улыбкой, и в этот момент подул ветер, растрепав его и без того нечёсаные русые волосы, а из его кармана, выдержав драматическую паузу, выпал просроченный талон на проезд в метро и засохшая вафля в обёртке. Девушка, которую звали Лера, а в миру – вице-директором крупной логистической компании, почувствовала, как её идеально выстроенный мир даёт трещину. В ней боролись два чувства: бешенство от того, что какой-то неопрятный тип только что испортил её утро, и нечто совершенно новое, иррациональное, похожее на желание взять этого неуклюжего великовозрастного ребенка за руку и отвести домой, предварительно накормив нормальным завтраком, а не сухими вафлями из недр кармана.

– За хлебом, – повторила она механически, теряя нить собственного возмущения. – Вы в цементе стоите. И машину мою… Вам не кажется, что вам вообще лучше не выходить из дома сегодня?

Валера серьёзно задумался над этим предложением, наклонив голову к плечу.

– Вообще, да. Мысль здравая. Но хлеб-то нужен. И ещё, кажется, я обещал маме позвонить. Она переживает. А у меня зарядка села, я и забыл.

Он сказал это с такой интонацией, будто делился сокровенной тайной, делая свою собеседницу соучастницей его маленьких, трогательных неурядиц. Лера, вице-директор, которая увольняла людей с каменным лицом и выигрывала тендеры на миллионы, вдруг почувствовала, как её губы непроизвольно складываются в улыбку. Она сделала шаг навстречу, сама не понимая зачем, и, достав из бардачка влажные салфетки, протянула ему.

– Держите. Хоть ладони вытрите, прежде чем к моей машине прикасаться.

Валера взял салфетки, их пальцы на секунду соприкоснулись, и Лера ощутила лёгкий разряд, не электрический, а какой-то внутренний, будто в груди что-то переключилось с режима «эффективность» на режим «нежность». Валера же просто подумал, что у девушки очень холодные руки и ей, наверное, стоит пить горячий чай, а не кофе в пластиковых стаканчиках, которые он часто видел в руках офисных сотрудников.

Пока он неуклюже вытирал свои огромные ладони, пытаясь не уронить пачку салфеток в лужу, Лера достала телефон и набрала номер. Через минуту из дверей офисного центра, стоящего напротив, выбежал запыхавшийся парень в униформе.

– Слушай, – сказала Лера тоном, не терпящим возражений, но с каким-то новым, странным оттенком в голосе, – помоги этому… молодому человеку. Вытащи его ногу из цемента. Отмой ему кроссовок, чем там можно, и вообще… проводи до пекарни. И проследи, чтобы он позвонил маме. У него села зарядка. Дай ему свой пауэрбанк.

Парень в униформе, которого звали Костя, уставился на начальницу с таким видом, будто она только что приказала ему накормить уличного голубя из своего личного столового серебра. Но спорить не посмел. Валера тем временем наконец справился с салфетками и, протягивая грязную пачку обратно, сказал:

– Спасибо большое. Вы очень добрая. А вы не подскажете, в какой пекарне самый свежий батон? А то я в той, где вчера брал, он какой-то чёрствый был с одного конца. Я подумал, может, у них там лампа перегорела или ещё что…

Лера смотрела на него, и в её голове, чётко структурированной и подчинённой бизнес-процессам, происходил сбой. Она знала, что в мире существуют мужчины-манипуляторы, альфа-самцы, карьеристы и просто адекватные люди. Но Валеру она не могла отнести ни к одной категории. Он был подобен стихийному бедствию – неуправляемому, разрушительному для её душевного покоя и при этом невероятно притягательному. Она открыла рот, чтобы ответить что-то про батон, но вместо этого услышала свой собственный голос, произносящий:

– Знаете что? Садитесь в машину. Я сама отвезу вас в нормальную пекарню. И маме позвоните с моего. А то вы, пока дойдёте, ещё в какой-нибудь колодец упадёте.

Валера, который уже почти смирился с мыслью, что его день будет посвящён борьбе с цементом, радостно кивнул, сделал шаг к машине и, разумеется, по пути зацепился ногой за ту самую злополучную ленту, которой строители оградили свежий раствор. Он рухнул бы прямо на капот, если бы Лера, повинуясь какому-то древнему материнскому инстинкту, не подхватила его под локоть. Он был тяжёлым, тёплым и пахло от него почему-то не потом и не дешёвым кофе, а свежим деревом и типографской краской – запахом, который Лера не встречала со школьных лет, когда носила в рюкзаке новые учебники.

– Ну что ж за человек, – выдохнула она, помогая ему удержать равновесие, и в этом выдохе не было ни капли злости. Было только какое-то странное, всепоглощающее умиление, от которого у неё самой закружилась голова.

Костя, оставшийся стоять с тряпкой для мытья машины в руке, проводил их взглядом и покачал головой. Он работал на Леру три года и никогда, ни разу не видел, чтобы она не только предлагала кому-то сесть в свой автомобиль, но даже улыбалась так – растерянно, по-девчоночьи, кусая губу, когда этот нелепый парень, усаживаясь на пассажирское сиденье, с грохотом уронил свою початую бутылку колы под ноги и принялся извиняться так искренне, будто совершил военное преступление.

Костя тяжело вздохнул, посмотрел на одинокий кроссовок Валеры, торчащий из серой цементной лужи, и понял, что теперь он, Костя, будет отмывать эту обувь, а потом бегать по офису в поисках её владельца, которого, судя по выражению лица начальницы, она просто так не отпустит. «Лох», – с неожиданной для самого себя теплотой подумал Костя, имея в виду вовсе не Валеру, а себя, потому что он-то точно никогда не умел так просто, походя, одним своим существованием заставлять мир крутиться вокруг себя, даже когда стоишь по щиколотку в цементе посреди оживлённой улицы.

Глава вторая. Валера приобретает хлеб, теряет бдительность и обретает нечто большее

Пекарня, в которую привезла Валеру Лера, оказалась не просто пекарней, а тем местом, где хлеб стоил как хороший ужин в ресторане, а воздух был настолько пропитан ароматом корицы и ванили, что хотелось дышать им, а не есть. Валера, впустив внутрь эту атмосферу, остановился на пороге и замер, раскрыв рот, как человек, впервые увидевший Эйфелеву башню. Стеклянные витрины сияли, багеты лежали ровными рядами, напоминая скорее экспонаты музея современного искусства, чем предметы потребления, а девушка за прилавком в крахмальном фартуке улыбалась так лучезарно, что казалось, будто за её спиной сейчас распустятся крылья.

– Это… это пекарня? – спросил Валера шёпотом, обращаясь к Лере, которая стояла рядом и чувствовала себя так, будто привела в гости к своей респектабельной тётушке дикого, но милого лесного зверька. – Тут пахнет, как в моём детстве, когда бабушка пекла пирожки с капустой. Только тут ещё и кофе, наверное, очень дорогой.

Лера хотела сказать, что кофе здесь действительно дорогой, и что вообще она заезжает сюда только по большим праздникам, когда нужно купить презент для особо важных клиентов, но слова застряли в горле, потому что Валера уже подошёл к витрине и прижался носом к стеклу, оставляя на нём запотевшее пятно. Продавщица, которую звали Алиса, почему-то не сделала ему замечания. Вместо этого она наклонилась ближе, поправляя выбившуюся из причёски прядь русых волос, и спросила голосом, каким обычно спрашивают у потерявшихся детей, не хотят ли они молока с печеньем.

– Вы какой хлеб предпочитаете? – спросила Алиса, хотя обычно она предпочитала держаться с клиентами сдержанно и даже немного надменно, ведь хлеб здесь продавался не просто так, а с историей, с итальянской закваской и французским характером.

Валера задумался так глубоко, что, казалось, сейчас услышат, как скрипят шестерёнки в его голове. Он переводил взгляд с батона на батон, с батона на чиабатту, потом снова на батон, и на его лице отражалась вся мука выбора, которая когда-либо терзала человечество.

– Понимаете, – начал он доверительно, понижая голос до шёпота, но такого, что его было слышно во всех углах крошечного помещения, – мне нужен батон. Просто батон. Такой, чтобы сверху хрустел, а внутри был мягкий. Но чтобы если его нарезать, крошки не слишком много было, а то я вечно потом эту крошку по всей кухне собираю, а она прилипает к носкам, понимаете? А ещё вчерашний был какой-то неправильный, он с одного конца оказался чёрствый, я думал, может, это у них лампа перегорела, которая его греет, но потом понял, что в пекарне, наверное, нет ламп для хлеба, это я перепутал с супермаркетом. В супермаркете есть лампы. Они розовые. А здесь ламп нет, здесь, кажется, всё настоящее.

Алиса слушала эту тираду, и её профессиональная выдержка дала трещину. Она работала в пекарне три года и привыкла к придирчивым гурманам, которые рассуждали о влажности мякиша и кислотности закваски с видом профессоров дегустационного факультета. Но чтобы человек переживал из-за крошек на носках и путал хлебные витрины с лампами для обогрева цыплят – такое она слышала впервые. И это было до того искренне, до того по-человечески, что Алиса вдруг остро пожалела, что у них в ассортименте нет батона, который бы не крошился и не черствел с одного конца. Она чувствовала себя обязанной решить эту проблему, спасти этого нелепого парня от его кухонных трагедий.

– Знаете что, – сказала Алиса, порывисто выдвигая ящик кассы и доставая оттуда свежий, ещё тёплый батон, который она припрятала для себя на обед, – возьмите этот. Он только из печи. Он хрустящий, мягкий и… и если будет крошиться, то это будет самый вкусный крошка в вашей жизни. Обещаю.

Валера посмотрел на батон, потом на Алису, потом снова на батон, и его глаза наполнились такой благодарностью, словно ему только что вручили не хлеб, а орден за заслуги перед отечеством.

– Спасибо, – выдохнул он, протягивая руку с мятой купюрой, которую достал неизвестно откуда, вероятно, из того же кармана, где ранее обитала засохшая вафля. – Вы меня спасаете. Я без хлеба вообще не представляю свою жизнь. Я даже суп без хлеба не ем. А если гречка – то с хлебом обязательно. А вы знаете, что гречка с хлебом – это два хлеба? То есть один – это гречка, она как хлеб, а второй – это сам хлеб. Получается масло масляное, но вкусно же.

Алиса засмеялась. Смех у неё был звонкий, колокольчиковый, и он разлетелся по пекарне, заставив пожилую покупательницу, которая выбирала корзиночку с маком, обернуться и улыбнуться. Лера, стоявшая всё это время у входа, скрестив руки на груди и наблюдая за сценой, почувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёплое и одновременно колючее. Она видела, как Алиса смотрит на Валеру – с каким-то материнским умилением и девичьим восторгом одновременно. Лера знала этот взгляд, потому что сама всего пятнадцать минут назад ловила себя на том же самом. И это знание было неприятным. Неприятным настолько, что ей захотелось подойти, взять Валеру за руку и вывести из пекарни, причём как можно быстрее, пока эта продавщица с колокольчиковым смехом не начала заворачивать ему в подарочную упаковку всё, что есть на витринах.

– Валера, – позвала Лера, стараясь, чтобы её голос звучал ровно и спокойно, но в нём прорезались командирские нотки, которые обычно заставляли подчинённых вытягиваться в струнку. – Ты выбрал хлеб? Тогда поехали. У меня через час встреча.

Валера обернулся, держа в руках драгоценный батон, и его лицо озарилось счастливой улыбкой.

– Да-да, спасибо большое! Я сейчас! – Он повернулся обратно к Алисе и добавил, понижая голос до конспиративного шёпота: – Вы знаете, это добрая фея, которая меня спасла из цемента. Она очень хорошая. У неё красивая машина. И она дала мне салфетки. Вы бы видели, что у меня было с руками. Ужас.

Алиса перевела взгляд на Леру, и в этом взгляде промелькнуло что-то, напоминающее вызов. Женщины посмотрели друг на друга, и между ними, прямо над тёплым батоном, проскочила искра не то взаимопонимания, не то негласного объявления войны. Лера поджала губы, Алиса улыбнулась ещё шире, а Валера, который, как обычно, ничего не заметил, принялся благодарить продавщицу так подробно и обстоятельно, словно прощался с лучшей подругой перед долгой разлукой.

Когда они наконец вышли на улицу, Валера прижимал батон к груди, как младенеца, и вдыхал его аромат с таким блаженством, что у Леры сжалось сердце.

– Ты всегда такой? – спросила она, открывая дверь машины с ключа.

– Какой? – не понял Валера, усаживаясь на сиденье и бережно кладя батон на колени.

– Ну… такой. – Лера не нашла подходящего слова. Она хотела сказать «неуклюжий», «странный», «не от мира сего», но вместо этого вырвалось совсем другое: – Хороший.

Валера пожал плечами, от чего батон чуть не скатился на пол, и он ловко (что для него было редкостью) поймал его в последний момент.

– Не знаю. Я как все. Просто у меня иногда всё падает. И я забываю, что хотел сделать. И вот сейчас, например, я только что понял, что я же ещё и зарядку не купил. Для телефона. У меня же телефон сел. А мама звонила, я помню, что звонила, но не помню, что она говорила. Может, она хотела, чтобы я приехал. Или чтобы я купил ей кефир. Она любит кефир. А я без зарядки теперь как без рук. Ну, то есть руки у меня есть, вот они, – он продемонстрировал руки, чуть не выронив батон во второй раз, – а телефона нет.

Лера смотрела на него, и где-то глубоко в её деловом, прагматичном сердце происходил тектонический сдвиг. Она привыкла к мужчинам, которые просчитывали каждый шаг, взвешивали каждое слово, носили часы дороже её машины и смотрели на мир с холодной уверенностью хищников. Валера был полной противоположностью. Он был открытой книгой, но книга эта была написана на неизвестном языке детской непосредственности, где вместо сложных сюжетов были простые радости: свежий батон, звонок маме и чтобы крошки не прилипали к носкам. И этот язык, к её собственному ужасу, она начала понимать.

– Дай сюда свой телефон, – сказала она, протягивая руку.

– Он же сел, – растерялся Валера, но всё же полез в карман и извлёк на свет божий старенький смартфон в потрескавшемся силиконовом чехле с изображением кота, который держался лапами за ветку с подписью «Держись там!». Лера едва сдержала улыбку.

– В машине есть зарядка. И адаптер для твоего… кота. Пока доедем до твоего дома, он немного зарядится. Ты где живёшь?

Валера назвал адрес, и Лера, привыкшая передвигаться по городу с помощью навигатора и знавшая все пробки до секунды, мысленно нарисовала маршрут. Он жил на другом конце города, в старом районе с узкими улочками и дворами-колодцами. Ехать было минут сорок, если без пробок. А с пробками – час. Лера вдруг поняла, что совсем не против часа. Даже двух.

Они выехали на набережную, и Валера, который до этого смотрел в окно с видом путешественника, впервые увидевшего море, вдруг заговорил. Он говорил о том, что в детстве мечтал стать лётчиком, но потом испугался высоты, а когда понял, что испугался, ему стало стыдно, и он решил стать пожарным, но на дне открытых дверей в пожарной части ему стало душно от запаха дыма, и он понял, что пожарным ему не быть, потому что он будет путать шланги. Потом он хотел стать продавцом в магазине, где продают сладости, чтобы всегда можно было попробовать то, что продаёшь, но мама сказала, что так зубы можно испортить, и он пошёл учиться на менеджера, потому что там не надо было ничего пробовать, а надо было просто говорить с людьми. С людьми он говорить любил. Только иногда забывал, что именно нужно сказать, и тогда говорил правду, и это почему-то всегда работало.

Лера слушала, не перебивая, и ей казалось, что она читает книгу, от которой невозможно оторваться. Простую, наивную, но такую настоящую. Она уже забыла, когда в последний раз кто-то рассказывал ей о себе так открыто, без прикрас, без намёков на статус, доходы и перспективы. Она сама уже давно научилась говорить с людьми так, чтобы они не узнали о ней ничего лишнего. А этот парень, сидящий рядом с батоном на коленях и телефоном в чехле с котом, выложил ей свою жизнь за десять минут, и от этого не хотелось использовать информацию против него, а хотелось, наоборот, защитить его от всего мира.

– А ты? – спросил вдруг Валера, когда его рассказ иссяк, и он повернулся к Лере с любопытством, которое невозможно было подделать. – Ты кем работаешь? У тебя красивая машина. И одежда красивая. Ты, наверное, начальник. Я всегда думал, что начальники – это такие люди, которые знают, что делать. А ты знаешь? Что делать, я имею в виду.

Лера хотела ответить что-то формальное, как на собеседовании, но под его взглядом – чистым, серым, совершенно лишённым лести – все заготовленные фразы рассыпались.

– Я… да, я начальник, – призналась она, чувствуя себя так, будто снимает корсет, который носила слишком долго. – Я управляю людьми. И… я действительно знаю, что делать. В работе.

– А в жизни? – спросил Валера просто, без подвоха, но вопрос прозвучал как удар.

Лера замолчала. Она вела машину, смотрела на дорогу, и вдруг осознала, что на этот вопрос у неё нет ответа. В жизни она часто не знала, что делать. Она знала, как выиграть тендер, как наказать нерадивого сотрудника, как убедить инвестора вложить деньги. Но что делать с чувством пустоты по воскресным вечерам, когда офис пуст, а друзья, которых, как оказалось, у неё не так много, заняты своими семьями? Что делать с этим странным теплом, которое разливается в груди, когда какой-то нелепый парень, весь в цементной пыли, рассказывает ей о крошках от хлеба и испорченных зубах?

– В жизни я… учусь, – ответила она наконец, и это было, наверное, самое честное, что она сказала за последние несколько лет.

Валера кивнул с видом человека, который только что услышал глубокую философскую истину.

– Это правильно. Я тоже учусь. Вот сегодня, например, я узнал, что в пекарне нет ламп для хлеба. А ты знала, что в супермаркете они розовые? Я думал, они для тепла, а мне однажды сказали, что они для красоты, чтобы хлеб выглядел аппетитнее. Хотя он и так аппетитный. Зачем его обманывать? Он же не виноват, что он хлеб.

Лера расхохоталась. Она смеялась так, что у неё защипало в глазах, и ей пришлось притормозить на светофоре, чтобы не врезаться в едущую впереди машину. Она смеялась над лампами для хлеба, над серьёзным лицом Валеры, над собой, над своей идеальной жизнью, которая в одно утро рассыпалась под натиском этого цементного короля с просроченным талоном на метро. Она смеялась, и чувствовала себя живой. По-настоящему, впервые за очень долгое время.

Когда они подъехали к его дому – старой пятиэтажке с облупившейся краской и вечно открытой подъездной дверью, – Валера вышел из машины, держа батон под мышкой, и наклонился к окну.

– Спасибо вам огромное, – сказал он серьёзно, почти торжественно. – Вы меня спасли от цемента, накормили хлебом и зарядили мой телефон. Вы как ангел. Только с машиной. И с салфетками. Я теперь буду в супермаркете на хлеб смотреть и про вас вспоминать. Можно? Ну, вспоминать. Это не навязчиво? Я просто иногда вспоминаю хороших людей, и мне становится тепло. Вы не против, если я буду вас вспоминать?

Лера смотрела на его лицо, освещённое утренним солнцем, на батон, торчащий из-под мышки, на царапину на руке, которую он до сих пор не заметил, и понимала, что хочет, чтобы он вспоминал её. Хочет, чтобы ему было тепло. И это желание было таким сильным, таким неправильным с точки зрения её выстроенной логики, что она испугалась.

– Не против, – выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – И ты это… маме позвони. Сразу, как зарядка появится. Она, наверное, переживает.

– Обязательно! – пообещал Валера, расплываясь в улыбке. – И кефир ей куплю! Вы знаете, я только что вспомнил, она же просила кефир! А я чуть не забыл. Спасибо, что напомнили! Вы правда ангел!

Он помахал рукой, развернулся и, споткнувшись о бордюр, скрылся в подъезде, оставив после себя на асфальте несколько хлебных крошек и лёгкое, едва уловимое чувство, что мир стал чуточку добрее.