Хранители времени

Глинтвейн принесли в высоком прозрачном бокале, украшенном долькой апельсина и палочкой корицы, от которой поднимался тонкий, пряный дух. Аня взяла бокал обеими ладонями, согревая замерзшие пальцы, и сделала маленький глоток. Глаза ее довольно прищурились, на верхней губе осталась крошечная капелька, которую она тут же смущенно слизнула.

– Божественно, – выдохнула она. – Спасибо, что позвали. Я бы там, наверное, в сосульку превратилась.

– Не за что, – улыбнулся Леня и поймал себя на том, что не может отвести от нее взгляд. Как она держит бокал, как чуть склоняет голову набок, слушая, как ветер за окном, как поправляет прядь волос, падающую на лицо – каждое движение отзывалось в нем сладкой, щемящей нотой.

В этот момент дверь ресторана открылась, впустив клуб морозного воздуха и снежинок, и на пороге появилась девушка. Она была полной противоположностью Ане. Если Аня казалась тихим, уютным огоньком в камине, то эта девушка ворвалась в зал, как фейерверк. Длинные светлые волосы рассыпались по плечам медовым водопадом, короткая шубка из белого меха была распахнута, открывая взгляду облегающее черное платье, которое сидело на ней так, будто было сшито по меркам самим дьяволом. Высокие сапоги на каблуках цокали по паркету с уверенностью победительницы, а глаза – ярко-синие, с хитринкой – уже обшаривали зал в поисках добычи.

– Аня! – воскликнула она голосом, в котором звенели колокольчики и одновременно слышалась сталь. – Прости, ради бога! Я такое расскажу – ты не поверишь! Там этот таксист, кошмар…

Она подлетела к столику и только тут заметила, что Аня не одна. Взгляд ее синих глаз скользнул по Лене, задержавшись ровно на секунду – профессионально-оценивающе, – и переместился на Марата. Здесь он задержался дольше. Гораздо дольше.

– Оу, – протянула она с интонацией, которую невозможно было перевести иначе как «вот это да». – А я, кажется, не вовремя?

– Настя, познакомься, это Леня и Марат, – Аня чуть смутилась, но в голосе ее слышалась гордость, словно она хотела похвастаться новыми знакомыми. – Мы только что встретились на набережной. Замерзала там, как дура, а они спасли.

– Спасли? – Настя уже скинула шубку, оставшись в одном платье, и теперь садилась на свободный стул рядом с Маратом, грациозно, по-кошачьи, забрасывая ногу на ногу. – Какие рыцари! Прямо как в сказке. Только обычно принцы на белых конях приезжают, а вы, значит, пешком?

Она рассмеялась, сверкнув идеально белыми зубами, и взглянула на Марата из-под длинных накрашенных ресниц. Взгляд этот был полон обещания, вызова и легкой, дразнящей насмешки.

Марат, привыкший к женскому вниманию, тем не менее чуть растерялся. Таких женщин он знал хорошо – они вились вокруг его денег, вокруг его положения, вокруг его машины и часов. Но Настя была другой. В ней чувствовалась порода, но порода не денежная, а какая-то своя, дикая, непредсказуемая.

– Пришлось пешком, – ответил он с легкой усмешкой. – Белые кони в такую погоду скользят.

– А вы остроумны, – Настя прищурилась, разглядывая его запонки, часы, идеальный покрой пиджака. – Это приятно. А то вокруг одни скучные миллионеры, только и знают, что про биржу говорить.

Леня покраснел за Марата, но тот лишь рассмеялся – легко, искренне.

– Я постараюсь не говорить о бирже. Честное слово.

Аня смотрела на подругу с легким беспокойством. Она знала эту ее манеру – брать быка за рога, окружать мужчину таким плотным кольцом обаяния, что он и опомниться не успевал, как попадал в сети. Но Марат, кажется, и не думал сопротивляться. В его глазах загорелся азартный огонек – охотник встретил достойную дичь.

– А вы чем занимаетесь? – спросила Настя, подперев щеку рукой и глядя на Марата в упор. Вопрос был адресован ему, но взгляд ее на секунду скользнул по Лене, и в этом взгляде мелькнуло что-то странное – не жалость, нет, скорее любопытство. Как у кошки, увидевшей незнакомую птицу.

– Инвестиции, – коротко ответил Марат. – Немного недвижимость. Скука смертная, как видите.

– О, не скажите, – Настя качнула головой, и волосы ее блеснули в свете ламп. – В умелых руках даже скука может стать интересной.

Официант подошел к столу, и Настя, не глядя в меню, заказала какой-то замысловатый коктейль с шампанским и клубникой, при этом умудрилась ни разу не прервать зрительного контакта с Маратом.

Леня и Аня оказались словно в своем маленьком пузыре. Шумная, яркая Настя и спокойный, уверенный Марат создавали вокруг себя поле такой энергии, что они невольно отодвинулись друг к другу, ища убежища в тишине.

– Она всегда такая? – тихо спросил Леня, кивнув в сторону Насти.

– Всегда, – вздохнула Аня, но в вздохе этом не было осуждения, скорее нежная усталость старшей сестры. – Она моя подруга с первого курса. Мы как небо и земля, но почему-то вместе. Она меня вытаскивает из грусти, а я ее – из передряг.

– Из передряг?

– Ну… – Аня замялась. – Настя любит жить на полную катушку. Иногда это заканчивается приключениями.

За соседним столиком Настя уже рассказывала Марату какую-то историю про то, как они с Аней ездили прошлым летом на море и заблудились в горах, и жестикулировала так активно, что едва не опрокинула бокал. Марат слушал, улыбался и, кажется, наслаждался каждым моментом. Он давно не встречал такой живой, непосредственной женщины – обычно его окружение состояло либо из деловых партнеров, либо из светских львиц, отрепетировавших каждый жест.

– Она ему нравится, – заметил Леня, наблюдая за другом.

– А он ей, – откликнулась Аня. – Я Настю знаю. Когда она так смотрит… это серьезно.

– Марат тоже не из тех, кто разменивается по мелочам, – сказал Леня и вдруг почувствовал укол ревности. Не к Марату, нет. К тому, как легко и естественно эти двое нашли общий язык, как искрят их диалоги, как танцуют их взгляды. Он посмотрел на Аню – она сидела тихо, сжимая в руках остывающий бокал с глинтвейном, и смотрела на подругу с той особенной любовью, которая бывает только у настоящих друзей.

– А вы? – спросил он тихо. – Вы тоже любите приключения?

Аня повернулась к нему, и в глазах ее мелькнуло что-то новое – лукавство, которого он раньше не замечал.

– Смотря какие, – ответила она, чуть наклонив голову. – Прыгать с парашютом – нет, спасибо. А вот забраться на крышу и смотреть на город сверху – да. Или уехать в Выборг зимой, когда там никого нет, и бродить по пустым улочкам. Или…

Она запнулась, покраснела и отвела взгляд.

– Или что? – спросил Леня, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

– Или сидеть вот так, в тепле, за окном снег, и разговаривать с незнакомцем, который вдруг стал… не незнакомцем, – договорила она почти шепотом.

За соседним столиком Настя вдруг громко рассмеялась и хлопнула Марата по руке, требуя, кажется, еще один коктейль. Тот послушно подозвал официанта, и в этом жесте было столько мужской покорности, что Леня едва не рассмеялся. Никогда он не видел друга таким.

– Смотрите, – кивнул он на них, – кажется, мы здесь лишние.

– Ой, да они вообще забыли про нас, – улыбнулась Аня. – Настя, когда в ударе, заполняет собой все пространство.

– Может быть, нам тоже стоит… ну, не знаю… заказать что-нибудь? – предложил Леня, чувствуя неловкость от того, что они сидят почти молча.

– А может быть, – Аня вдруг решительно поставила бокал на стол, – может быть, нам выйти?

– Выйти? – не понял Леня. – Куда? Там же снег, холодно…

– Ну и что? – в глазах ее заплясали веселые чертики. – Вы говорили, что всю жизнь здесь живете. А я, между прочим, так и не видела, как выглядит Исаакий в снегопад. Или Дворцовая. Вы можете показать?

Леня смотрел на нее и не верил своим ушам. Она предлагала ему, ему, оборванцу в дешевом пальто, прогулку по зимнему городу? Она, такая красивая, такая утонченная, хотела идти с ним в снег?

– Но ваша подруга… – начал он, кивая на Настю.

– Переживет, – отрезала Аня. – Тем более, у нее теперь есть компания.

Она уже накидывала пальто, повязывала шарф, и алый берет снова занял свое место на темных волосах. Леня встал, чувствуя, как дрожат колени. Он подошел к Марату, который в этот момент что-то увлеченно рассказывал Насте, и тихо сказал:

– Мы прогуляемся.

Марат поднял глаза, перевел взгляд с Лени на Аню, стоящую в пальто у вешалки, и понимающе улыбнулся.

– Идите. Мы тут… посидим еще.

Настя проводила их взглядом и, когда дверь за ними закрылась, повернулась к Марату.

– Ну вот, – сказала она с притворной обидой. – Бросили нас. Что будем делать?

– Есть предложения? – Марат смотрел на нее в упор, и в глазах его было то самое выражение, с которым опытный игрок садится за карточный стол.

Настя улыбнулась медленной, опасной улыбкой.

– О, предложений много. Но боюсь, до утра не переслушаем.

А на улице, в снежной круговерти, Леня и Аня шли по набережной, и он, забыв о холоде, о своей неловкости, о потертом пальто, рассказывал ей о городе – о каждом мосте, о каждом доме, о каждой легенде. Она слушала, иногда останавливаясь, чтобы поймать ртом снежинку, и смеялась, и снег падал на ее алый берет, и Леня чувствовал, что это самый счастливый вечер в его жизни.

Они шли вдоль набережной, и город казался вымершим. Снег залепил окна старинных особняков, превратив их в слепые глазницы, фонари горели вполсилы, и только Нева тяжело дышала где-то справа, ворочаясь под ледяной коркой. Леня рассказывал о доме, где жил Довлатов, о квартире Ахматовой в Фонтанном доме, о том, как Бродский гулял здесь ночами, сбегая от тоски и от себя самого. Аня слушала, иногда останавливаясь, чтобы стряхнуть снег с ресниц, и в глазах ее горел тот особенный огонь, который зажигается только тогда, когда человек слышит родное.

– Вы так любите этот город, – сказала она тихо, когда они остановились у спуска к воде. – Это чувствуется в каждом слове.

– Это не я люблю, – ответил Леня, глядя на противоположный берег, где за снежной пеленой угадывались очертания Петропавловки. – Это он меня не отпускает. Я пытался уехать. После института, когда все рухнуло, думал – уеду в Москву, начну новую жизнь. А он не пустил. Поезда ломались, документы терялись, деньги пропадали. Я понял: это судьба. Я здесь умру.

– Не говорите так, – Аня коснулась его рукава. – Не о смерти. Особенно сегодня.

– А что сегодня? – Леня повернулся к ней.

Она молчала, глядя куда-то в сторону, туда, где за мостом начинались старые кварталы Васильевского. Снег падал на ее лицо, таял на щеках, и в этом мерцающем свете она казалась призраком, видением, которое вот-вот растает.

– Сегодня странный день, – наконец сказала она. – Я с утра чувствовала что-то не то. Воздух другой. И эта встреча… Вы верите в случайности?

– Не знаю, – честно ответил Леня. – Раньше верил. Теперь думаю, что случайностей не бывает. Просто мы не всегда видим нити.

– Нити, – повторила Аня задумчиво. – Хорошее слово.

Они пошли дальше, мимо старых домов с облупившейся штукатуркой и высокими, в рост человека, окнами первого этажа. В одном из таких окон горел свет – желтый, теплый, уютный, и на подоконнике стоял горшок с геранью. Леня замедлил шаг, глядя на этот островок жизни в снежной пустыне, и вдруг остановился.

– Смотрите, – сказал он, указывая куда-то в сторону арки.

Там, в глубине проходного двора, за чугунной решеткой, виднелся крошечный палисадник. Летом, наверное, там цвели цветы, а сейчас все замело снегом, и только один куст, похожий на сирень, торчал из сугроба голыми ветками. Но не это привлекло внимание Лени. Под кустом, в снегу, что-то светилось.

– Что это? – прошептала Аня, тоже заметившая свечение.

Они подошли ближе. Решетка была старая, кованая, с узором в виде переплетенных листьев, и кое-где прутья отходили от камня, образуя щель, в которую можно было протиснуться. Леня, не думая о последствиях, полез первым, пригибаясь, цепляясь пальто за ржавые завитки. Аня последовала за ним, и через минуту они стояли в палисаднике, засыпанном снегом по колено.

Свечение исходило от камня. Он лежал прямо на снегу, будто его только что положили сюда – черный, гладкий, размером с кулак, с одной стороны абсолютно матовый, с другой – пронизанный золотыми прожилками, которые пульсировали, как живые. От камня исходило тепло – не обжигающее, а приятное, ровное, от которого снег вокруг подтаивал, образуя маленькую воронку.

– Не трогайте, – почему-то шепотом сказала Аня. – Это может быть опасно.

Но Леня уже протянул руку. Пальцы его коснулись гладкой поверхности, и в тот же миг мир вокруг взорвался.

Он не почувствовал боли. Скорее, это было похоже на падение – бесконечное, головокружительное, когда тело летит в пропасть, а сознание цепляется за последние образы уходящего мира. Перед глазами замелькали картины, сменяя друг друга с бешеной скоростью: вот он маленький, бежит по двору, мама зовет обедать; вот школьная линейка, первое сентября, букет гладиолусов тяжелый, руки затекают; вот институт, первая сессия, бессонная ночь над учебниками; вот Марат, молодой, смешной, в растянутом свитере, читает его рассказ и улыбается; вот набережная, та самая, где они стояли час назад, но солнце, лето, жара, и они с Маратом пьют дешевое пиво и мечтают о великом.

А потом все остановилось.

Леня открыл глаза. Он стоял в том же палисаднике, но снега не было. Вокруг цвели кусты сирени, пахло землей и молодой листвой, и солнце светило сквозь кроны деревьев, разбрасывая по траве золотые зайчики. Рядом стояла Аня, но она была в легком платье, без шапки, с распущенными волосами, и смотрела на него круглыми от ужаса глазами.

– Где мы? – прошептала она. – Что случилось?

Леня посмотрел на свои руки. Они были чистыми, без шрамов и мозолей, молодые руки студента, который еще не знает, что такое работать слесарем. Он провел по лицу – гладкое, без морщин. Поднес руку к груди – сердце билось ровно, сильно, как в двадцать лет.

– Камень, – выдохнул он, оглядываясь. – Где камень?

Камень лежал там же, на земле, под кустом сирени, но теперь он не светился. Он был просто черным, холодным булыжником, какие валяются повсюду.

– Вы выглядите моложе, – сказала Аня, разглядывая его. – Намного моложе. И одежда… смотрите!

Леня посмотрел на себя. Вместо потертого пальто на нем была легкая куртка, которую он носил лет десять назад, и джинсы, купленные еще в те времена, когда джинсы были роскошью.

– Это не сон, – сказал он медленно. – Это происходит на самом деле.

Аня вдруг вскрикнула и схватилась за голову. Она смотрела на свои руки, на платье, на босоножки – все это было не ее, вернее, не то, в чем она пришла.

– Я помню этот день, – прошептала она. – Четвертое июня. Две тысячи пятнадцатый год. Я приехала в Петербург поступать, и мы с Настей гуляли в этом районе. И я потеряла сережку, мамину, старинную, здесь, в этом дворе… Мы искали, но не нашли.

Она машинально поднесла руку к уху. В ухе висела сережка – та самая, старинная, с голубым камнем.

– Значит, мы вернулись, – сказал Леня. – Камень вернул нас в прошлое. Но зачем? И почему мы оба помним то, что было?

– Может быть, потому что мы прикоснулись одновременно? – предположила Аня. – Вы держали камень, но я держалась за вас. За руку.

Леня посмотрел на их руки. Они и правда были сцеплены – видимо, в тот момент, когда он схватил камень, Аня инстинктивно ухватилась за него.

– Нам надо найти Настю и Марата, – сказал он. – Они там, в ресторане… то есть, они будут там только через семь лет. Но сейчас, в этом времени, где они?

– Настя здесь, – вдруг сказала Аня, глядя куда-то в сторону арки. – Я помню. Мы должны были встретиться у метро, но я опоздала, потому что искала сережку. А она пошла меня искать и нашла здесь, во дворе. Мы сидели на той скамейке, – Аня кивнула на старую деревянную скамью, – и ели мороженое.

– Значит, скоро она появится, – Леня все еще не мог прийти в себя. Он смотрел на этот двор, залитый солнцем, на цветущую сирень, на кошку, которая лениво потягивалась на крыльце, и не верил, что еще полчаса назад здесь была зима, снег, вечер, и он был старым, уставшим, почти сломленным человеком.

– Что мы будем делать? – спросила Аня, и в голосе ее слышалась паника. – Мы не можем просто… жить дальше? А наши семьи? А всё, что было?

– Я не знаю, – честно ответил Леня. – Но камень дал нам шанс. Зачем-то дал. Может быть, чтобы мы всё исправили. Чтобы я не бросил писать. Чтобы мама не болела, чтобы я успел сказать ей что-то важное. Чтобы ты… чтобы мы…

Он не договорил. В арке показалась Настя. Она была точно такой же яркой, как в ресторане, только моложе, без той легкой усталости во взгляде, которая появляется после многих лет большой жизни. На ней было короткое цветастое платье и смешные очки в красной оправе, а в руке – два стаканчика с мороженым.

– Анька! – закричала она издалека. – Ты где пропадаешь? Я уже всё обыскалась! Держи, тает же!

Она подбежала, сунула Ане мороженое, и только тут заметила Леню. Взгляд ее синих глаз скользнул по нему с тем же любопытством, что и в ресторане, но теперь в нем не было расчета – только живой, девичий интерес.

– Ой, а это кто? – спросила она, разглядывая Леню. – Познакомишь?

Аня растерянно посмотрела на подругу, потом на Леню. Как объяснить, что они знакомы уже семь лет? Что этот парень, стоящий перед ней в легкой куртке, через много лет будет сидеть в ресторане, пить чай и рассказывать ей о книгах? Что она видела его старым и уставшим, а теперь он молод, и глаза его горят тем огнем, который, наверное, всегда в нем тлел, но был засыпан пеплом быта?

– Это Леня, – сказала Аня просто. – Мы только что познакомились. Я искала сережку, а он помогал.

– Ага, – Настя прищурилась, переводя взгляд с подруги на Леню. – Помогал, значит. Ну-ну.

Она протянула Лене свободную руку.

– Я Настя. Будем знакомы.

Леня пожал ее руку и вдруг подумал: а ведь Марат сейчас где-то здесь, в этом же городе, в этом же времени. Молодой, еще не уехавший в Лондон, еще не построивший свою империю, еще просто студент, который пишет рассказы и мечтает о великом. И если камент вернул их сюда, может быть, он вернул их не только для того, чтобы исправить свои ошибки, но и чтобы встретиться с ним? Чтобы сказать что-то важное?

– Слушайте, – сказал он, обращаясь к обеим. – А вы не хотите… ну, погулять по городу? Я могу показать. Я здесь всё знаю.

Настя удивленно подняла бровь.

– Прямо всё? – спросила она с той самой интонацией, которая так зацепила Марата в ресторане. – Ну давай, показывай. Только предупреждаю – мы девушки требовательные.

Аня смотрела на Леню, и в глазах ее было столько всего – благодарность, растерянность, надежда и что-то еще, чему она сама не могла подобрать названия. Солнце светило сквозь листву сирени, падало на ее волосы, на плечи, и Леня подумал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее.

– Пойдемте, – сказал он, и голос его звучал твердо, как никогда.

Они вышли из двора на залитую солнцем улицу, и город встретил их шумом машин, голосами прохожих, звоном трамваев – всем тем, что составляет жизнь. А камень остался лежать под кустом сирени, черный и холодный, но где-то в глубине его, в самом центре, едва заметно пульсировала золотая искра, готовая в любой момент вспыхнуть снова.

Они шли по городу, и июньское солнце плавило асфальт, превращая его в подобие зеркала, в котором отражалось высокое, белесое от зноя небо. Липы на Невском стояли в пыли, поникшие, уставшие от жары, и только редкие порывы ветра с Невы приносили короткое, обманчивое облегчение. Леня смотрел на знакомые улицы и не узнавал их – слишком яркими были краски, слишком живыми лица прохожих, слишком громкими голоса. В его памяти Петербург остался серым, зимним, засыпанным снегом, а этот город кричал всеми цветами радуги, дышал, пульсировал, жил.

Настя щебетала без умолку, рассказывая о своем поступлении, о экзаменах, о том, какой замечательный у них курс и какие скучные преподаватели. Она то и дело касалась руки Лени, словно проверяя, настоящий ли он, и каждый раз в глазах ее вспыхивал тот самый огонек, который он уже видел в ресторане, только теперь обращенный на него. Леня чувствовал себя неловко – он помнил, как в будущем Настя смотрела на Марата, как искрило между ними, и не знал, как вести себя сейчас, когда Марата нет рядом.

– Ты какой-то странный, – вдруг сказала Настя, останавливаясь посреди тротуара и заглядывая ему в глаза. – Смотришь на всё так, будто видишь впервые. Или в последний раз.

– Наверное, и то, и другое, – ответил Леня, и это было чистой правдой.

Аня шла чуть поодаль, задумчивая, погруженная в себя. Она все еще не могла принять реальность происходящего – этот солнечный день, это лето, эта молодость, вернувшаяся к ней так внезапно. Она помнила всё: как семь лет спустя будет стоять на набережной в алом берете, как встретит этого человека, как сядет с ним в ресторане, как потом они пойдут по снегу и найдут камень. Но теперь снега не было, и будущее, которое она знала, рассыпалось в прах.

Они свернули с Невского в переулок, где было тише, где дома стояли плотнее друг к другу, загораживая солнце, и сразу стало прохладнее. Здесь пахло сыростью и котами, и на подоконниках первых этажей сохло белье, вывешенное заботливыми руками. Где-то играла музыка – Высоцкий, старые записи, хриплый голос пробивался сквозь открытое окно: «И помни, что главное – чтобы тебя не съели…»

– Стойте, – вдруг сказала Аня, останавливаясь так резко, что Настя едва не налетела на нее.

– Что? – Настя обернулась.

– Тень, – прошептала Аня, глядя куда-то в конец переулка. – Смотрите.

Они посмотрели. В конце переулка, там, где он упирался в глухую стену старого дома, не было ничего, кроме мусорных баков и чахлого деревца. Но тень от этого деревца вела себя странно – она росла, ширилась, заливала стену чернильной темнотой, хотя солнце стояло высоко и никаких других теней вокруг не было.

– Это не… – начал Леня, но договорить не успел.

Тень отделилась от стены.

Она поднялась, как поднимается тяжелое, густое тесто, формируясь в человеческую фигуру – высоченную, неестественно худую, закутанную в плащ, который струился черным дымом. Лица не было – только два провала глаз, в которых горели багровые угли, и рот – широкая, рваная щель, полная тьмы.

– Бежим! – крикнул Леня, хватая девушек за руки.

Но ноги не слушались. Они приросли к асфальту, будто корни пустили, и с ужасом смотрели, как фигура приближается – медленно, плавно, не касаясь земли, паря в паре сантиметров над мостовой. От нее тянуло холодом – не таким, как зимой на набережной, а могильным, глубоким, пронизывающим до костей.

– Не бойтесь, – прошелестел голос, похожий на шелест сухих листьев и скрежет ржавого металла. – Я не причиню вам вреда. Пока.

Фигура остановилась в трех шагах, и теперь они могли рассмотреть ее лучше. Под плащом угадывалось тело – или то, что когда-то было телом, – иссохшее, сморщенное, с длинными пальцами, на которых поблескивали перстни с черными камнями. Лицо… лица не было. Там, где должны быть глаза, нос, губы, колыхалась тьма, и только глаза-угли горели ненавистью и голодом.

– Вы взяли то, что принадлежит мне, – сказала фигура, и в голосе ее послышался металлический скрежет. – Камень времени. Я ждал его тысячу лет. Тысячу лет искал. А вы, жалкие смертные, взяли его просто так, играючи.

– Мы не знали, – выдохнула Аня, вжимаясь в Леню. – Мы случайно. Он лежал в снегу…

– В снегу? – переспросила фигура, и в голосе ее послышалось недоумение. – В снегу? Но сейчас лето. Тысячу лет лето. Я не чувствую зимы уже тысячу лет.

Леня вдруг понял. Он понял всё.

– Мы из будущего, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Там была зима. Две тысячи двадцать третий год. Мы нашли камень, прикоснулись, и он перенес нас сюда. В две тысячи пятнадцатый.

Тишина повисла в переулке такая густая, что слышно было, как где-то далеко капает вода из прохудившейся трубы. Фигура замерла, и багровые глаза ее расширились – насколько вообще могло расшириться то, что их заменяло.

– Вы из будущего, – повторила она медленно. – Значит, камень работает. Значит, проклятие снято. Значит, я могу…

Она не договорила. Вдруг воздух вокруг нее сгустился, закрутился воронкой, и фигура начала меняться. Черный дым рассеивался, открывая иссохшее тело, которое вдруг стало наливаться плотью, расправляться, молодеть. Тьма сползала с лица, и под ней проступили черты – человеческие, даже красивые: высокий лоб, тонкий нос, губы, сжатые в жесткую линию. Глаза – теперь уже не угли, а живые, человеческие глаза, темно-карие, почти черные, – смотрели на них с такой тоской, что у Лени перехватило дыхание.