Письмо для Златы

Злюся Романова

Письмо для Златы

Глава 1

Сентябрьский ветер, пахнущий увяданием, кружил за окном багряный хоровод, когда мои пальцы вновь наткнулись в почтовом ящике на жесткий уголок конверта. Белый, безмолвный, как клятва, произнесенная шепотом. Лишь мое имя было выведено на нем с изысканной каллиграфической точностью: Злате Зайцевой. Словно кто-то неспешно, с наслаждением выводил каждую букву.

Это был уже четвертый порыв этого странного ветра, четвертая весточка из ниоткуда. И я не просто знала — я чувствовала легким трепетом под сердцем, что найду внутри. Аккуратно, боясь нарушить магию ритуала, я вскрыла конверт.

Первый набросок застал меня врасплох: я, летящая по университетской лестнице, с развевающимися волосами и сияющими глазами. Второй — счастливая и беззаботная, с мороженым в кафе, с каплей сладости на губе. Третий... я и Сонька, в парке, залитом золотым светом, и на рисунке была не просто девушка с собакой, а олицетворение нежности. Кто-то видел не просто мои черты, а мои эмоции, мою душу.

Я развернула новый лист. И сердце замерло.

На нем была я — спящая в библиотеке. Но это не был просто набросок спящей девушки. Это был портрет беззащитной нежности. Мои руки служили подушкой, ресницы лежали веером на щеках, а в уголках глубоко спящих губ таилась едва уловимая улыбка. Свет, падающий из окна, был передан так искусно, что казалось, я чувствую его тепло на своей коже. Он видел меня в тот миг, когда я была абсолютно безоружна, убаюканная шепотом старых книг. И вместо того, чтобы испугаться, я почувствовала странное, щемящее чувство близости.

Жутковатый восторг сменился теплой волной. Это было не преследование. Это было... восхищение. Молчаливое, внимательное, почтительное. Кто-то, оставаясь в тени, дарил мне взгляд, полный такой бережной наблюдательности, на какую не способен ни один знакомый мне парень.

Глава 2

Тишину моих мыслей, сладких и тревожных взорвал оглушительный грохот на лестничной клетке. Это был стремительный и хаотичный вихрь, который мог принадлежать только одному человеку. Еще секунда — и на площадке первого этажа возник Артем, главный раздолбай и приколист нашего района. Его темные волосы были растрепаны ветром, а в карих глазах плясали озорные искорки. Он летел, кажется, не касаясь ступенек, а рядом, словно тень, стараясь не отставать, семенил его неизменный спутник — тихий Андрей.

— Привет, золото! — Увидев меня, Артем просиял еще шире и, перепрыгнув через три ступеньки, схватил в охапку, подняв в воздух и закружив в вихре своей безудержной энергии. От него пахло ветром, осенней листвой и беззаботностью.

— Отпусти, балбес! — попыталась я вырваться, но предательский смех выдавал мою притворную суровость. Голова закружилась, но это было приятное головокружение, словно от карусели.

— А ты все такая же злючка, — рассмеялся он, но все же поставил меня на ноги, оставив в ладонях тепло его рук.

— Привет, — раздался спокойный, бархатный голос.

Андрей стоял чуть поодаль. Его короткие темные волосы были аккуратно уложены, а зеленые глаза смотрели на меня с присущим им спокойствием и глубиной. Его улыбка была сдержанной, но взгляд — теплым и внимательным, словно он видел чуть больше, чем остальные. Он был полной противоположностью Артема — тихий островок спокойствия в его вечном шторме.

— Заходи к нам, Маринка страдает по очередной безнадежной любви, — весело подмигнул Артем. — Утрешь ей сопли, женушка.

Маринка была его сестрой и моей лучшей подругой по совместительству. В нашем дворе это никого не удивляло: мы росли почти одной стаей, постоянно кочевали из квартиры в квартиру, делили секреты, обиды, праздники и первые глупые влюблённости.

— Ну ты и шутник, — фыркнула я, но кивнула. — Ладно, зайду. По ком хоть страдает? По Владюше или Маратику?

Артем задумался, нахмурив лоб с комичной серьезностью. — По-моему, она говорила так: «Этот говнюк у меня еще пожалеет!» Значит, имя ее любви — Говнюк. — И он снова рассмеялся, заразительно и громко.

Потом он по-доброму потрепал меня по коротким волнистым волосам, и его пальцы зацепились за конверт, который я все еще сжимала в руках.

— О-о-о, что это у нас? — протянул он, и в его карих глазах вспыхнул озорной огонек. — Кто-то в любви признался? — Он нахмурил брови, изображая деланную строгость. — Смотри, женушка, я ревнивый!

Потом его лицо снова озарила улыбка, он послал мне воздушный поцелуй и, крикнув «Пока, золото!», ринулся из подъезда, увлекая за собой поток шума и веселья.

Я невольно улыбнулась, глядя ему вслед. Эти его шуточки... «Золото», «женушка»... Сколько я себя помнила, он только так и обращался ко мне. А однажды, когда мне было десять, а ему — двенадцать, он с важным видом заявил, что женится на мне, когда мне исполнится девятнадцать. Я тогда покрутила пальцем у виска, а он только рассмеялся. Я никогда не видела его грустным или унывающим — он был вечным двигателем, генератором идей. Помню, как он сидел на лавочке с разбитой губой, но все равно улыбался. «Ничего, золото, — говорил он, — я еще отыграюсь. Этот Колян у меня еще получит!» Кстати, Колян действительно получил и больше в нашем дворе не появлялся.

И всегда рядом, чуть в тени, был Андрей. Помню, он тогда, осмелившись, тихо сказал: «Если Артем передумает... тогда я на тебе женюсь». Я не стала крутить пальцем у виска во второй раз, просто назвала их обоих дураками и побежала с Маринкой играть в резиночку.

Андрей задержался на секунду. Его взгляд, зеленый и пронзительный, скользнул по моему лицу, будто пытаясь прочитать мои мысли, а затем опустился на белый конверт, который я все еще сжимала в руке.

— Всё в порядке, Злата? — спросил он мягко.

В его голосе не было назойливого любопытства, лишь тихая забота, от которой на душе стало тепло и как-то уютно.

— Да, — ответила я, инстинктивно прижимая письмо к груди. — Всё в порядке. Просто... осенняя почта.

Он кивнул, не настаивая, и его улыбка стала чуть заметнее, чуть загадочнее.

— Тогда до скорого, — сказал он и повернулся, чтобы уйти.

Я смотрела ему вслед, и в голове неожиданно пронеслась мысль, от которой сердце забилось чаще: а вдруг это Андрей мне присылает эти письма? Эти зеленые глаза, такие внимательные, могли ли они подмечать каждую мою черточку, чтобы потом перенести ее на бумагу?

Глава 3

Дверь открыла заплаканная Марина, с лицом, распухшим от слез, и с телефоном, намертво прилипшим к ладони.

— Он… он целовался с ней прямо в холле института! — выдохнула она, едва я переступила порог. — А теперь мне туда идти? Вся группа знает, что Влад бросил меня ради этой Таньки-гадины!

Я обняла ее, и она разрыдалась у меня на плече, рассказывая прерывистыми фразами о предательстве и своем позоре. Мне было ее искренне жаль — ее боль была такой громкой и настоящей, в отличие от моей тихой, сладкой и пугающей тайны.

Когда первые рыдания утихли, ее взгляд, красный от слез, упал на мои руки. Я все еще машинально сжимала злополучный конверт.

— А это что? — спросила она, с любопытством ребенка, ненадолго отвлекающим от горя. — От кого письмо?

Я колебалась секунду, но кому еще можно доверить такую странность, как не лучшей подруге?

— Мне уже почти месяц приходят такие, — тихо призналась я. — Все по понедельникам. Без обратного адреса. Там… там мой портрет. Карандашом.

Глаза Марины расширились. Она выхватила у меня из рук листок и развернула его. Ее лицо, еще минуту назад искаженное обидой, постепенно смягчилось, уступая место искреннему восхищению.

— Златка… Да он же гениальный! — прошептала она, водя пальцем по линиям. — Смотри, как он тебя передал… Ты спишь, а он смог уловить эту умиротворенность. Это же… это красиво.

— Но кто? — Марина оторвалась от рисунка, ее взгляд стал живым и анализирующим. — Кто может это делать?

— Я не знаю, — развела я руками. — Никаких зацепок.

— Андрей? — сразу предположила она, как будто ждала повода произнести его имя. — Он постоянно у Артема тусуется, запросто мог подкидывать. И он тебя знает сто лет. Может, давно влюблен? Молчаливый, спокойный… Как раз похож на романтика!

Имя прозвучало вслух, и от этого догадка стала казаться еще реальнее. Да, Андрей. В его спокойных зеленых глазах таилась глубина, способная на такую тонкую игру.

— А может быть Артем? — с внезапной ухмылкой спросила Марина, снова становясь сама собой. — Он же с детства твердит, что женится на тебе.

Я только рассмеялась, коротко и ясно.

— Марин, ну будь же реалисткой. Артем? — я покачала головой, представляя его несущимся по коридору с криком «Золото, я тебя нарисовал!». — Он не тот человек, который будет заниматься такой… ерундой. Ущипнуть за попу, крикнуть похабный комплимент через всю улицу — это он запросто. А вот романтика, тонкие материи, тайные признания… Нет. Это не про него. У него все громко, нарочито и без загадок.

Марина вздохнула, но согласилась. Мы сидели в ее комнате, заваленной учебниками и слезами неразделенной любви, и разгадывали куда более изящную и интригующую загадку. И пока она снова с восхищением разглядывала рисунок, я ловила себя на мысли, что мое сердце отчаянно надеялось на один-единственный, самый тихий и самый вероятный ответ.

Глава 4

Среда в институте выдалась на редкость беспокойной. После двух относительно спокойных дней неделя снова решила напомнить о себе, но уже не таинственными посланиями, а откровенной грубостью.

Я несла стопку книг из библиотеки, закрывавшую обзор, когда на меня налетели. Точнее, в меня врезался человеческий ураган, несущийся по коридору сломя голову, будто за ним гналась свора демонов. Удар был таким сильным, что у меня подкосились ноги. Книги веером разлетелись по грязному полу, а я сама грузно рухнула рядом, больно ударившись локтем о кафель.

— Эй, ты куда смотришь?! — вскрикнула я, поднимаясь и с отвращением отряхивая запачканные джинсы. Гнев пылал у меня на щеках.

Парень, высокий и долговязый, с нагловатым лицом, резко остановился, обернулся. Его глаза сверкнули раздражением.

— Сама смотри под ноги, дура! — рявкнул он, даже не попытавшись помочь собрать разлетевшиеся книги или просто извиниться.

От такой наглости у меня перехватило дыхание.

— Ты что, не видишь, что людей сбиваешь? Извиниться слабо?

— Извиниться? Перед тобой? — он фыркнул и грубо послал меня куда подальше.

В глазах потемнело. Мы стояли посреди оживленного коридора, и вокруг нас моментально сформировался круг из любопытных студентов. Десятки глаз, шепот за спиной, но ни один человек не сделал шага, чтобы вмешаться или остановить этот беспредел.

Парень, видя, что я не отступаю и публика его одобряет, сделал агрессивный шаг ко мне, его лицо приблизилось, и он начал орать, брызгая слюной. А потом он резко замахнулся, его рука сжалась в кулак — он явно собирался не просто толкнуть, а ударить.

Я инстинктивно отпрянула, зажмурившись, но толчка не почувствовала. Вместо этого между мной и хамом выросла чья-то спина в знакомой потрепанной куртке. И громовой, узнаваемый с полуслова голос прогремел под сводами, заставив вздрогнуть даже самых равнодушных зевак:

— Ты на кого руку поднял, мразь?!

Это был Артем. Его темные удлиненные волосы были всклокочены, а в карих глазах, обычно таких веселых и беззаботных, пылала настоящая ярость. Казалось, воздух вокруг него закипал.

Не успел наглый парень что-то понять или ответить, как резкий, точный удар в челюсть отбросил его назад. Началась драка — короткая, яростная и невероятно шумная. Кто-то кричал, кто-то звал охрану, кто-то снимал на телефон. А я, оглушенная, чувствовала, как по спине бегут мурашки от страха и выброса адреналина.

Вдруг чьи-то твердые, но бережные руки взяли меня за плечи и мягко, но настойчиво увели в сторону, отодвинули от эпицентра бури, прижали к стене, заслонив собой от летящих книг и неразберихи.

— Отпусти! Надо остановить их! — попыталась я вырваться, глядя, как Артем, получив ответный удар, лишь отряхнулся и с новой силой бросился в бой.

Андрей не отпускал. Он стоял рядом, его спокойствие в этой хаотичной ситуации было одновременно раздражающим и обнадеживающим.

— Не надо, — тихо, но так, что было слышно сквозь гам, сказал он. Его зеленые глаза были серьезны. — Темыч сам разберется.

— Но он же пострадает! — почти взвыла я, видя кровь на лице Артема.

— Не пострадает, — его голос был стальным. — Тем более, это его решение.

Все закончилось так же быстро, как и началось, с появлением охранников. Через пятнадцать минут мы втроем сидели на холодных каменных ступеньках перед входом в институт. Осенний ветер обжигал разгоряченные щеки и заставлял вздрагивать.

Артем, тяжело дыша, утирал кровь из разбитого носа моим же, некогда белым, а теперь алым носовым платком. Он был всклокочен, на его костяшках краснели ссадины, но в глазах, несмотря на боль, читалось странное удовлетворение.

— Эх, женушка, — хрипло пробасил он, покачивая головой и тут же поморщившись от боли. — Тебя ни на минуту одну оставить нельзя. А если бы меня рядом не было? С ума меня сведешь, честное слово.

Я молча смотрела на него — на этого взъерошенного, драчливого защитника. Потом перевела взгляд на Андрея. Он сидел на ступеньке пониже, и его зеленые глаза — глубокие, как лесная чаща — были неотрывно прикованы ко мне. В них было тихое, всепонимающее внимание, в котором тонуло моё смятение.

Глава 5

Последствия той дурацкой драки настигли нас с жестокой быстротой. Оказалось, тот наглый парень был сыном одного из деканов. И хотя правда была на нашей стороне, волна гнева и влияния обрушилась на Артема. Его отчислили.

В его доме начался ад. Родители, всегда гордившиеся сыном, не могли поверить в случившееся. Они рвали и метали, их голоса, полные разочарования и гнева, доносились даже сквозь закрытые двери. Я пришла к ним, чувствуя себя последней дрянью, желая все объяснить, взять вину на себя. Но Артем, встретив меня на лестнице, лишь улыбнулся и отмахнулся.

— Не бери в голову, золото. Ничего страшного. Отслужу год в армии и вернусь к тебе. Ты меня дождешься, женушка? — Он внимательно посмотрел на меня, и в его карих глазах не было привычного озорства, только непривычная, взрослая серьезность.

У меня защемило сердце. «Блин, Артем...» — начала я, чувствуя, как комок подступает к горлу.

— Нет, ты ответь, — перебил он, и в его голосе прозвучала сталь. — Мне важно это услышать.

— Но мы с тобой даже не пара... — прошептала я, пытаясь быть честной.

— Хорошо, — резко сказал он, не дав договорить. — Тогда просто дождись меня. Не обещай любви, не обещай ничего громкого. Просто не начинай ничего серьёзного, пока меня не будет рядом. Я вернусь — и сам всё скажу. Как положено. По-настоящему.

Я посмотрела на его лицо, на сбитые костяшки пальцев, на упрямый взгляд, и не смогла отказать.

— Хорошо. Обещаю.

Тогда я не поняла, насколько серьёзно он это сказал. Для меня это было почти детское обещание, странное, неловкое, вырванное болью и расставанием. А для него — надежда. Может быть, единственная, за которую он ухватился перед уходом.

Он протянул руку, и мы, как в детстве, соединили большие пальцы в замысловатом жесте, скрепляя договор. В его прикосновении была вся наша общая история.

А через два дня он улетел в далекий-далекий Владивосток.

Повестка у него уже была на руках. Пока он учился, его держала отсрочка, но после отчисления она слетела мгновенно, будто кто-то только и ждал удобного момента. Всё закрутилось так быстро, что я не успела даже толком осознать: ещё вчера он был рядом, шумный, живой, невозможный, а теперь его уже забирала чужая взрослая жизнь.

Мы провожали его втроем — я, Марина и Андрей. Недалеко от стойки регистрации, Артем крепко пожал руку Андрею и тихо, но я расслышала, прошептал: «Присмотри за ними. За обеими». Андрей лишь коротко кивнул, его молчание было красноречивее любых клятв. Потом Артем порывисто обнял сестру. С родителями он попрощался дома — они были настолько шокированы и раздавлены, что не приехали в аэропорт.

Хуже всех, наверное, чувствовала себя я. Гложущее осознание того, что из-за меня он потерял год учебы, из-за меня ему придется начинать все заново, было невыносимым.

Артем подошел ко мне в последнюю очередь. Его темные волосы были коротко острижены под машинку, и в его всегда веселых, чертовских глазах я увидела твердость, которой раньше в нем не было. Он порывисто обнял меня, и его голос прозвучал прямо у уха, горячий и влажный от дыхания:

— Не забудь о своем обещании, золото.

И прежде, чем я успела что-то ответить, я почувствовала прикосновение его губ к моим. Это был не нежный поцелуй, а что-то стремительное, обжигающее, полное боли, гнева и прощания. Он отстранился, резко развернулся и быстрыми, решительными шагами пошел к строю таких же новобранцев, не оборачиваясь.

Я автоматически подняла руку и стерла с щеки слезу. Я даже не почувствовала, как она покатилась. И стоя там, я не могла понять: щемит ли сердце от давящей вины или от этой внезапной, оглушительной пустоты, которую оставил после себя человек, бывший неотъемлемой частью моей жизни.