21:21

А в следующее мгновение, в самой точке разрыва, — ещё одна вспышка. Слово, оброненное когда-то в его мире: «…чужестранка…» Из пророчества о той, кто принесёт конец войне.

Память, притуплённая годами в этом мире, не сразу подсказала ответ. Но инстинкт — никогда не врал.

Он отпил воды, пытаясь заглушить внезапно обострившееся чутьё. Не страх. Любопытство. Жгучее, манящее.

«Дизайнер», —сказала её подруга. Враньё. Или правда, но не вся.

А если…

Мысли выстроились в чёткую, холодную цепочку. Он навещал дом примерно полтора года назад. Всё это время он намеренно не интересовался, что происходит при дворе.

Что же за это время там случилось? Получается, великое пророчество, эта постылая сказка про спасительницу, способную создать новый резонанс, всё-таки сбылось… и эта самая «избранная» … сбежала?

Прямо из-под носа у всесильного, вечно правильного Нингира?

Уголки его губ сами собой дрогнули в самой искренней улыбке. Это было не просто интересно. Это было восхитительно.

Значит, братец не только не убедил свою драгоценную избранницу, но и умудрился потерять её. И потерял так, что она материализовалась в его городе, на его вечеринке, в образе ледяной, яростной девочки, которая смотрела на него как на назойливое насекомое.

Великолепно.

Его первоначальный интерес, смесь личной интриги и щемящего дежавю, сменился стратегическим азартом. Она была не аномалией. Она была живым доказательством провала Нингира. Ходячей тайной. И, возможно, его козырем.

Как же её использовать? Пока неясно. Чтобы досадить брату? Или… посмотреть, как далеко сможет зайти тот, кто посмел бросить вызов самому Правителю Кишар-дуру и выжил?

Он подошёл к окну, глядя на своё отражение — лицо усталого земного айдола. Но на поверхности глаз, в самой осанке, уже проступало что-то древнее и непокорное. Принц. Бунтарь. Страж Врат, забывший о своём долге, но почуявший добычу.

Он почувствовал, как что-то внутри него — давно забытое, похороненное под слоями земной жизни, — начало шевелиться. Не память. Связь. Тонкая нить, тянущаяся через пространство и время обратно туда, где он был не просто идолом с двадцатью миллионами подписчиков, а тем, кем должен был стать.

— Ну что ж, «дизайнер», — тихо проговорил он в стекло. — Добро пожаловать в мой мир. Посмотрим, какую историю ты принесла в своём багаже. И… насколько она интереснее тех, что я уже видел.

Пятнадцать лет серой, пресной пустоты — растворились за один вечер. Как будто он только сейчас проснулся. Зародилось нечто новое — охота. Не со страхом, а с холодным любопытством наследника. Тот мир Формы, который он так долго игнорировал, только что бросил ему вызов в образе девушки с пепельными волосами. И он этот вызов принимал. Впервые он чувствовал себя живым.

Глава 14

Мышка и кошка.

POV Ли На

Недели после «Арены» растеклись в размеренном, почти мирном ритме. Паника первых дней, вечный ком в горле, вздрагивание от каждого стука — всё это понемногу растворилось в рутине. Как яд, разведённый в большом количестве воды. Никто не ломился в дверь. Никто не искал Полину Смирнову.

Ли На позволила себе выдохнуть. Опустить плечи. Перестать каждый вечер проверять замок по три раза.

Мэй, видя её состояние, перешла от стратегии «шоковой терапии» к плавной интеграции. Больше не было ураганных вылазок в самые горячие точки. Вместо этого — ланчи в тихих, но модных кафе Синса-дона, походы на выставки современного искусства (где все делали вид, что всё понимают), шоппинг в концепт-сторах, где цена не указана на бирке. Мастер-класс по жизни в Сеуле для богатых и беззаботных.

И Ли На, к собственному удивлению, втянулась. Она ловила себя на том, что смеётся над едкой шуткой Мэй про общего знакомого, спорит о достоинствах того или иного дизайнера, пробует странные десерты и морщит нос. Она позволила себе быть лёгкой. Не Полиной с её стальным стержнем и вечной готовностью к бою. Не беглянкой с глазами, полными ужаса перед системой. А Ли. Молодой девушкой из Шанхая, которая приехала, чтобы начать всё с нуля. Птичка, впервые расправляющая крылья после долгой зимы.

Её стиль изменился вместе с настроением. «Архитектор строгости» был отложен в шкаф — слишком серьёзно и оборонительно, слишком из прошлого. Вместо этого она с лёгкостью, которой сама не ожидала, надела то, что раньше сочла бы несерьёзным. В день их похода на весенний фестиваль в хипстерском квартале Мэй собрала для неё образ. Ли На ещё месяц назад от подобного отмахнулась: короткий топ небесно-голубого цвета, пудровые джинсы-карго, массивные красные кроссовки. Волосы — небрежный пучок, пронзённый шпильками с вишенками. Шею и запястья окутывала масса цепочек, которые звенели при каждом движении, как уличный оркестр.

Крутясь перед зеркалом на её губах, появилась искренняя, чуть смущённая улыбка. Она чувствовала себя немного глупо. И невероятно свободно. В этом наряде не нужно было ни от кого защищаться. В нём можно было просто быть. Полина умерла. А новая Ли На могла позволить себе быть какой угодно. Даже такой — текучей, изменчивой, живой.

Воздух в Синса-доне пах цветущей вишней и дорогим кофе. Ли На шла, размахивая брендовой сумочкой в виде фиолетового облачка и потягивала бабл-ти через трубочку. Она беззаботно наслаждалась. Днём. Солнцем. Бессмысленной болтовнёй с Мэй. Она была ровно тем, кем хотела быть в эту секунду — не играя ролей, не соответствуя статусам, не оглядываясь. Что это, как не свобода? Пусть и длиной в один хрупкий, солнечный день. Такие дни не длятся вечно. Но сейчас, в эту минуту, это не имело значения.

POV Пак Чон Рён

Он знал, что рано или поздно она появится снова. Сеул для таких, как она и Мэй, — большая, но очень тесная песочница. Все дороги для «креативного класса» ведут в одни и те же двадцать мест. Он не искал её нарочно. Но его внимание, отточенное годами наблюдения за толпой, теперь было настроено на один специфический канал. Он ждал. Как кошка, знающая повадки мыши и терпеливо караулящая у норки. Как Страж Врат, чувствующий малейшее колебание в ткани реальности.

И вот, на открытии какой-то поп-арт студии в Апкучжоне, среди толпы модно одетых людей, его взгляд зацепился. Сначала он её не узнал. Мелькнул силуэт: девочка-конфетка, которых здесь были десятки. Но потом она обернулась, смеясь чему-то, что говорила подруга, и он увидел ту же линию скул, тот же разрез глаз, но на этом лице было совершенно другое выражение. Не ледяная замкнутость, а раскрытость. Не гордая отстранённость, а детская, почти наивная улыбка. Она щурилась от вспышек камер, что-то живо обсуждала, и в её движениях была несвойственная лёгкость, будто она сбросила невидимый панцирь, позволив своей истинной природе слегка просочиться наружу.

Чон Рён замер, прислонившись к колонне, и следил, прищурив глаза. Его не интересовали окружающие. Только она.

Интересно, — подумал он. — Так какая же ты настоящая? Та ледяная фурия, сопротивляющаяся системе? Или вот эта… птичка, вылупившаяся из скорлупы, летящая по ветру?

Его первоначальный, стратегический интерес сместился. Появился оттенок детского любопытства, почти забавы. Она была неуловима не потому, что пряталась, а потому, что постоянно менялась. Как явление природы. Сегодня — шторм, завтра — солнечный безмятежный день. Непредсказуемая. И в этой её новой, беззащитной ипостаси было что-то… притягательное. Уязвимое. Настоящее. То, чего так давно не встречалось в его жизни.

Он видел, как она, увлёкшись разговором, чуть не налетела на официанта с подносом. Вовремя отпрыгнула и рассмеялась, поймав себя. Смех был звонким — смех того, кто не боится выглядеть неловко, кто чувствует себя в безопасности, кто забыл, что за ним охотятся.

Значит, мышка решила, что кошка ушла, — констатировал он, и в уголке его рта дрогнула тень улыбки. — И вылезла погреться на солнышке. Прикинулась птичкой. Ну что ж…

Он не стал подходить. Не стал разрушать её иллюзию безопасности. В этом не было необходимости. Охота только началась. И самое интересное в охоте — не момент поимки, а наблюдение. Наблюдение за тем, как жертва живёт своей жизнью, не подозревая, что за ней следят глаза того, кто должен был стеречь границу между её миром и его домом.

Он отпил из бокала, всё так же смотря на неё через толпу. Его симпатия (холодная, отстранённая, но симпатия) росла параллельно любопытству. Она была сложнее, чем он предполагал. И, возможно, увлекательнее любой статичной формы в Кишар-дуру.

Лети, птичка, — мысленно произнёс он, провожая её взглядом, когда та потянула подругу к выходу. — Покажи мне, на что ещё ты способна. Прежде чем я пойму, зачем ты мне на самом деле нужна. И почему твой резонанс будит во мне то, что я пытался усыпить годами.

Его внутренний Страж молчал, фиксируя координаты. Но принц и охотник в нём уже составили план. Нетерпение было роскошью, которую он мог себе позволить. У него было время. А у неё, похоже, была иллюзия, что оно принадлежит только ей.