Цифирь и воля. Книга 3

Владимир Кожедеев

Цифирь и воля. Книга 3

Глава 1. Морозное утро

Зима в Белогорье пришла ранняя и злая. В ноябре уже выпал снег по колено, реки сковало льдом, и избы тонули в сугробах до самых кровель. Дым из труб стлался низко, нехотя поднимаясь к свинцовому небу, и казалось, что само время замедлилось, замерзло вместе с землей. Тишина стояла такая, что слышно было, как в лесу лопаются от мороза стволы старых сосен — сухой, резкий звук, похожий на выстрел. Птицы попрятались, зверье забилось в норы, и только волки выли по ночам, поднимая вой к низким, тяжелым звездам.

Анна Всеволодовна сидела в своей светлице, закутанная в теплую шубейку на лисьем меху, и перебирала записи. В печи потрескивали дрова, в реторте медленно кипела какая-то настойка, но мысли ее были далеко. Она ждала вестей из монастыря — Нестор должен был закончить расчеты для нового водоподъемного механизма, который должен был заработать с весенним паводком. Виктор, по обыкновению, растворился в тенях, но Анна знала, что он где-то рядом, наблюдает, фиксирует. Его браслет больше не подавал сигналов тревоги, и это было почти хорошо. Почти.

На столе перед ней лежали листы бересты с каллиграфическими записями Нестора. Он писал теперь ровно, без прежнего фанатичного нажима, словно обрел наконец покой в цифрах и формулах. «Расчет гидравлического сопротивления для нового водоподъемного колеса», — гласил заголовок. Далее шли колонки цифр, углы, коэффициенты. Анна перечитывала их в третий раз, пытаясь найти ошибку, но не находила. Нестор был точен, как швейцарские часы, которые она помнила по прошлой жизни, но которые здесь, в этом мире, никогда не существовали.

Она отложила бересту и взяла другую — свой научный дневник, тот самый, зашифрованный смесью латыни, греческих символов и английских сокращений. Вчера она закончила серию опытов по очистке воды углем и песком. Результаты были обнадеживающими: фильтр из березового угля и промытого речного песка, уложенных слоями, снижал содержание взвесей почти на семьдесят процентов. Но для массового применения нужны были средства. И время. И доверие людей.

«Обр. Θ (фильтр угольный) — эффективность 67,3%. Повторяемость стабильная. Рекомендация: внедрение в усадьбе, затем — в слободе. Проблема: убедить крестьян в необходимости. Суеверия сильнее аргументов».

Она усмехнулась, перечитав последнюю фразу. Сколько раз в ее прошлой жизни она сталкивалась с тем, что люди не верят в очевидное? Теперь это стало не просто академической проблемой, а вопросом жизни и смерти.

Тишину нарушил стук. Короткий, настойчивый, по дереву двери.

— Войдите, — сказала она, откладывая перо.

На пороге стояла ключница Устинья. Лицо ее было бледным, глаза красными, словно она не спала всю ночь или… плакала. В руках она теребила край платка, и пальцы ее дрожали мелкой, нервной дрожью.

— Боярыня, — голос ее дрогнул, сорвался на шепот. — Беда. У Прохоровых — всей семьей скосили. За ночь. Семеро, включая младенца. Лекарь был, говорит — порча. А люди бают — ведьма.

Анна медленно встала. Внутри похолодело, но не от холода. Она почувствовала, как кровь отлила от лица, оставляя ледяную пустоту в груди.

— Что за болезнь? Симптомы? Говори точно, не пропуская ни слова.

Устинья переступила с ноги на ногу, собираясь с мыслями. Глаза ее бегали, словно она боялась даже произносить эти слова.

— Сначала рвота. Страшная. Не могли остановиться. Потом слабость, лежали пластом, не вставали. А потом… — она всхлипнула, сглатывая слезы, — кровь из носу, из ушей. И синева. Синева под кожей, словно… словно их изнутри заморозили. Младенца синим нашли, будто он родился в этом цвете.

Метгемоглобинемия. Острая, тяжелая, с летальным исходом в течение нескольких часов. Анна помнила это из курса токсикологии на первом курсе университета. Так действуют нитраты, нитриты, некоторые тяжелые металлы. Но не в XVII веке. Не в такой концентрации. Чтобы убить семерых за ночь, нужна была смертельная доза, сравнимая с промышленным выбросом. Здесь не было заводов. Не было химических комбинатов.

— Вода? — резко спросила она, чувствуя, как ее голос становится жестче, требовательнее. — Что с колодцем у Прохоровых?

— Колодец… — Устинья замялась, словно не хотела говорить. — Говорят, вода в нем стала мутной, с привкусом железа. Соседи не брали, чуяли неладное, а они пили. Теперь боятся все, боярыня. Боятся колодцев. И тебя боятся.

— Меня? — Анна не поняла, но уже начала догадываться.

— Ты зельями разными занимаешься. Люди говорят, может, от твоих опытов порча пошла. — Устинья опустила глаза. — Прости, боярыня, но такое бают. И чем больше мрут, тем громче.

Анна сжала губы так, что они побелели. Она знала, что слухи ползут быстрее, чем мор. Люди не понимают науки, они видят лишь женщину, которая варит странные жидкости в своей светлице, и делают выводы, которые кажутся им логичными в их мире. Здесь ведьма — это не метафора. Здесь за это сжигают.

Но она знала и другое: это не ее вина. Ее реактивы хранились надежно, в железном сундуке, за тремя замками. Пробы воды, которые она брала для своих опытов, были чисты. Она проверяла их сама, не доверяя никому. И все же яд пришел откуда-то.

— Иди, Устинья, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Скажи людям, чтобы не брали воду из тех колодцев, где вода мутная или с привкусом. Пусть берут только из реки, из прорубей, и кипятят перед тем, как пить. И пришли мне Артема. Срочно.

— Сделаю, боярыня, — ключница поклонилась и исчезла за дверью.

Анна осталась одна в тишине, нарушаемой только потрескиванием углей в печи и равномерным бульканьем реторты. Она подошла к окну и провела пальцем по заиндевевшему стеклу, оставляя прозрачную полосу, сквозь которую было видно двор, занесенный снегом. Метет поземка, заметая следы, стирая границы между домом и внешним миром. Что-то незримое, смертельное просачивалось в их жизнь, как яд сквозь поры.

«Кто?» — спрашивала она себя. «Как?»

Это не могла быть случайность. Не в той концентрации. Не с такими симптомами. Кто-то целенаправленно отравлял колодцы в Белогорье. Но кто? Местные враги? Внешние недоброжелатели? Или… она похолодела при этой мысли… из будущего? Может быть, это «Система» прислала новую, более агрессивную проверку? Или конкуренты «Хроносферы», которые решили действовать грубее, через уничтожение?

Дверь снова открылась, и на пороге появился Артем. Он был в овчинном полушубке, с инеем на бровях, и от него веяло морозным воздухом.

— Звал, боярыня? — спросил он, снимая шапку.

— Артем, — Анна повернулась к нему, ее голос был тверд и холоден, как зимнее утро за окном. — Мне нужно доставить послание в монастырь. Срочное. Письмо для отца Феодосия, для Нестора — лично в руки. Никому больше. И еще — собери трех надежных мужиков, тех, кому я доверяю. Твоего брата Ерофея, Степана-плотника и старого Онуфрия. Нужно взять пробы воды из каждого колодца в округе. И из реки. И из ручьев. Всех, до единого.

Она подошла к полке, где стояли глиняные кувшины, и сняла один из них.

— Я дам тебе чистые склянки. — Она открыла сундук и достала несколько стеклянных сосудов с притертыми пробками — результат долгих торгов с приезжим мастером. — Делайте все скрытно, как будто проверяете колодцы на «лихую воду». Чтобы никто не знал, зачем вы это делаете. Если кто-то спросит, говорите — боярыня велит проверить, не замёрзли ли колодцы, не забились ли льдом. Понял?

— Понял, боярыня. — Он взял склянки, бережно завернул их в чистую холстину. — А что ищем?

— Привкус железа. Мутность. И любой странный запах. Если найдете что-то необычное — не пейте, не трогайте. Просто приносите мне. И запоминайте место. Важно запоминайте.

— Добро, — кивнул Артем. Он не задавал лишних вопросов, за это Анна ценила его больше всех. — Когда принести?

— Как только соберете все пробы. Может, к вечеру. Я буду здесь. И еще — Артем, будь осторожен. То, что убило Прохоровых, может быть не только в воде. Не пробуй ничего на вкус, не нюхай глубоко. Если почуешь запах — отходи.

Кузнец посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Но он лишь кивнул:

— Сделаем, боярыня. Не подведем.

Он ушел, оставляя за собой облако холода и запах мороза. Анна осталась одна в своей светлице, которая вдруг показалась ей тесной и душной, несмотря на раскрытую дверцу печи.

Она подошла к столу и посмотрела на записи Нестора. Цифры, расчеты, формулы — все это казалось таким далеким от того, что происходило сейчас. Люди умирали, а она сидела здесь, в безопасности, и перебирала бумаги. Где-то там, в морозной мгле, умирали люди, и их смерть была не случайностью.

Анна снова подошла к окну. Снегопад усилился, за окном уже ничего не было видно, только белая крупа, летящая в косых лучах низкого зимнего солнца. Где-то в этом белом безмолвии медленно умирала целая семья, и она не могла им помочь. Она могла только понять, что убило их, и остановить это.

Глубоко внутри нее зашевелился страх — тот самый, который она загнала в дальний угол сознания еще в первый день своего появления здесь. Страх того, что она не справится. Что ее знаний недостаточно. Что этот мир окажется сильнее нее.

Но следом за страхом пришло другое чувство — холодная, железная решимость, которую она знала по бессонным ночам в лаборатории, когда эксперимент шел не так, и нужно было найти ошибку. Она не поддастся страху. Она будет искать. Она найдет источник отравления. Она спасет этих людей.

И если это действительно «Система», она им покажет, что Белогорье — не легкая добыча.

Анна села за стол, взяла перо и начала писать письмо Нестору. Прямо, без шифра — времени не было. Только факты, только цифры, только расчеты. Ей нужна была его помощь. Ей нужны были его формулы.

В замерзшем воздухе светлицы, среди запахов трав и реактивов, рождалась новая битва — не с мечом и стрелами, а с невидимым ядом, который шел из самой глубины мира, который они пытались изменить.

Глава 2. Цифирь в темнице

Письмо Анны пришло в монастырь к вечеру того же дня. Монах-посыльный — молодой, шустрый, обученный Артемом основам конспирации — вручил его игумену Феодосию, тот, мелькнув встревоженным взглядом, передал сверток Нестору без лишних слов. С тех пор как «бесноватый казначей» стал приносить реальную пользу, Феодосий относился к нему с осторожным уважением, смешанным с холодным любопытством. Он не знал, что именно скрывалось за расчетами и чертежами, но видел результат: улучшенные печи давали меньше брака, водяные колеса работали эффективнее, и даже монастырская кузница выдавала инструменты, каких не видывали в окрестных селах. Феодосий был прагматиком — ему достаточно было того, что это работает.

Нестор сидел в своей просторной келье — уже не камере, но еще не свободе. Три шага от стены до стены, дубовый стол, заваленный чертежами, и узкое окно, сквозь которое сочился серый, скудный зимний свет. В углу, на отдельной полке, хранились его инструменты: циркуль, линейка, деревянные рейсшины, несколько точильных камней для перьев — все, что можно было получить, не вызывая подозрений. Его настоящие сокровища лежали в тайнике под половицей: калькулятор с мертвой батареей, кусочек углеродного волокна от снаряжения Виктора и несколько тетрадей с формулами, переписанными с его памяти в первые, самые безумные дни. Он хранил их как реликвии, как доказательство того, что его прошлая жизнь не была сном. Иногда по ночам он доставал калькулятор и водил пальцем по темному экрану, вспоминая, как когда-то светились эти цифры, как они подчинялись его воле. Теперь это был просто мертвый кусок пластика, но он все равно хранил его, как талисман.

Он развернул письмо Анны. Строчки ее были ровными, но она торопилась — это он понял сразу. Слишком мало чернил, слишком много сжатых фраз, слишком мало воздуха между строк. Он читал быстро, впитывая факты, как сухая глина впитывает воду:

«Семеро мертвы. Симптомы — метгемоглобинемия. Я почти уверена. Это не местное. Кто-то отравил колодец. Или несколько колодцев. Люди боятся. Меня — боятся. Мне нужна твоя логика. Нужны цифры. Мне кажется, это не случайность. Возможно, это связано с теми, кто был раньше — с призраками, или с кем-то еще. Я не знаю. Помоги.»

Он закрыл глаза и откинулся на спинку стула. В голове закрутились шестеренки — его любимый, привычный способ уйти от реальности в мир, где все подчиняется законам. Метгемоглобинемия. Нитриты. Отравление воды. Семеро за одну ночь. Значит, концентрация была высокой. Смертельной. Но как она попала в колодец? Колодец — это замкнутая система. Если бы яд попал в грунтовые воды, то пострадали бы все колодцы на этом участке. Но пострадал только один. Значит, яд был помещен туда целенаправленно. Или, что еще тревожнее, — был там раньше, но что-то заставило его выйти на поверхность именно сейчас.

Он взял чистый лист бересты и начал писать, размышляя вслух, но на бумаге:

«Если яд внесен в колодец, то он должен был быть в жидкой или порошкообразной форме. В жидкой форме он бы быстрее распространился, но его следы быстрее бы ушли. В порошкообразной — медленнее, но держался бы дольше. Отравление случилось за ночь, значит, либо доза была огромной, либо яд был жидким и хорошо растворимым в воде.»

Он перечитал написанное и задумался. Какие нитраты могли дать такой эффект? Аммиачная селитра? Натриевая селитра? Калиевая? В XVII веке их можно было получить только из природных источников — из навоза, из селитряниц, из старых выгребных ям. Но чтобы получить смертельную концентрацию в колодце, нужно было внести туда несколько фунтов чистого вещества. Где его взять в таком количестве? Разложение органики шло медленно, месяцами. А если бы яд был старым, то его концентрация была бы ниже, а симптомы — более стертыми. Здесь же все случилось стремительно.

Он начал новый лист:

«Источники нитратов в природе: 1) Разложение органики (навоз, моча, гниющие остатки) — дает низкие концентрации, медленно. 2) Селитряные залежи — но они редки, и чтобы из них получить яд, нужна переработка. 3) Искусственное производство — но для этого нужны заводы, которых здесь нет.»

Он остановился. Искусственное производство. Заводы. Здесь нет заводов, но может быть что-то похожее. Что-то, что оставляет следы. Что-то, что могло быть создано людьми, которые знают больше, чем должны знать. Он вспомнил о шлаке, который нашла Анна. Оплавленный камень с кристаллической структурой. Это было не местное. Это было из будущего. И если это из будущего, значит, оно связано с теми, кто оставил его здесь. И если они оставили шлак, они могли оставить и другое. Например, емкости с реактивами. Или отходы.

Он взял новый лист и начал писать ответ Анне:

«Анна, я думаю, ты права. Это не случайность. Это связано с теми, кто был здесь. Я предполагаю, что они оставили после себя емкости с реактивами или отходы, которые начали разлагаться, просачиваться в грунт и отравлять воду. Но здесь есть нестыковка: если бы это было просто разложение, то процесс шел бы медленно и концентрация была бы ниже. Смертельная доза за ночь означает, что либо яд был вброшен в колодец недавно, либо источник находится рядом и очень активен. Мне нужны пробы воды. И мне нужна точная карта колодцев и мест, где вы находили шлак. Пришли мне карту, я построю модель распространения.»

Но, написав это, он задумался. А что, если он ошибается? Что, если это не разложение, а что-то другое? Он снова взял письмо Анны и перечитал его внимательнее, обращая внимание на детали, которые мог пропустить в первый раз: «Семеро мертвы», «рвота», «кровь из носу», «синева под кожей». Метгемоглобинемия — да, это точно она. Но что могло вызвать такую острую форму? Обычно для этого нужно длительное воздействие, недели или даже месяцы. Чтобы убить за ночь, нужна была колоссальная доза. Значит, либо яд был очень концентрированным, либо организм жертв был ослаблен чем-то еще. Он задумался. Ослаблен? Чем? Голод? Холод? Болезнь? Он знал, что зима в этом году была суровой, и люди в слободе были слабее обычного. Может быть, это сыграло роль? Но даже ослабленный организм не умирает от такой дозы за несколько часов, если только яд не был смертельным с самого начала.

Он взял еще один лист и начал писать расчеты. Ему нужно было понять, как быстро нитраты превращаются в нитриты в воде, при какой температуре этот процесс ускоряется, и как долго они могут сохраняться в колодце, не теряя своей токсичности. Он работал как автомат, забывая о времени. В его голове цифры складывались в уравнения, уравнения — в графики, графики — в прогнозы. Он видел перед собой не буквы и символы, а живую картину: поток воды, просачивающейся через землю, растворяющей частицы яда, несущей их к колодцу. Он видел эту картину так ясно, словно сам стоял рядом и смотрел, как яд движется к своей цели.

Его прервал стук в дверь. Вошел монах-келейник, низкорослый и сутулый, с лицом, испещренным морщинами, как старая береста.

— Отец игумен велел передать, — сказал он, кланяясь. — К тебе гость. Из стольного города. Княжий гонец.

Нестор нахмурился. Святослав не присылал гонцов просто так. Обычно это были приказы или требования отчетов о «диковинных» механизмах. Но сейчас, в разгар зимы, когда дороги были заметены, гонец мог означать только одно: что-то случилось. Что-то важное. Он отложил перо и встал.

— Пусть войдет.

Гонец был молод, с обветренным лицом и покрытыми инеем бровями. Он снял шапку и низко поклонился.

— Княжич Святослав шлет тебе поклон и весточку. Он желает знать, правда ли, что в Белогорье мор? И правда ли, что боярыня Анна замешана в этом?

Нестор почувствовал, как холод пробежал по его спине. Так вот оно что. Княжич уже прослышал о смерти Прохоровых. И он уже связал это с Анной. Это было опасно — опаснее, чем любой яд.

— Передай княжичу, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо и ровно, — что в Белогорье есть болезнь, но она не от боярыни. Мы ищем ее источник. И скоро найдем.

Гонец посмотрел на него с недоверием, но кивнул и вышел. Нестор остался один, чувствуя, как пот выступает на лбу. Теперь у них было меньше времени, чем он думал. Если княжич пришлет своих людей, они перевернут все вверх дном и только навредят. Он должен был помочь Анне. И он должен был сделать это быстро.

Он сел за стол и продолжил писать, но теперь в его голове появилась новая цель: не просто понять, что случилось, но и найти способ доказать невиновность Анны. Он понимал, что это будет труднее, чем найти яд. Но он знал, что у них есть преимущество — знание. И цифры. Цифры не лгут.

Когда первая свеча догорела, и монах принес новую, Нестор уже сидел над картой Белогорья, которую он перерисовал с монастырских планов и дополнил своими отметками. Он нанес на нее все колодцы, которые знал, все ручьи, все овраги и все места, где находили шлак. Теперь ему нужно было соединить их линиями, показывающими, как яд мог перемещаться.

Он начал с главного: колодец Прохоровых. Где он находился? На восточной окраине слободы, рядом с оврагом. Как яд мог попасть туда? Если он был в жидкой форме, его могли просто вылить в колодец. Но это было бы заметно — кто-то должен был видеть, как кто-то приближается к колодцу. Если он был в порошкообразной форме, его могли бросить в воду, и он бы растворился постепенно. Но тогда отравление было бы медленным, а не таким быстрым.

Он задумался. А что, если яд был не в воде? Что, если он был в пище? Но тогда пострадали бы только те, кто ел эту пищу. Но пострадала вся семья, включая младенца, который пил только молоко. Значит, яд был в воде. Или в воздухе? Но нет, симптомы указывали на отравление через желудочно-кишечный тракт.

Он снова вернулся к своей карте. Колодец Прохоровых. Рядом с ним — овраг, где был найден шлак. Между ними — небольшой ручей, который зимой пересыхал, но летом мог быть полноводным. Если в овраге были отходы, они могли быть смыты в ручей, а ручей мог впадать в колодец? Нет, ручей тек в другую сторону. Он мог впадать в реку, а оттуда — в другие колодцы. Но тогда пострадали бы все колодцы, а не один.

Он провел пальцем по карте, следуя за изгибами ручья. И вдруг он заметил нечто, чего раньше не видел. На карте был отмечен небольшой пруд, рядом с домом Прохоровых. Пруд, который питался от ручья. И из этого пруда, вероятно, брали воду. Но пруд был замерзшим. Если яд был в воде, он должен был быть в пруду, а не в колодце. Но колодец был глубже, и вода в нем была чище. Так почему же пострадал именно он?

Нестор потер глаза, чувствуя, как усталость наваливается на него. Он уже несколько часов сидел над картой, и его мозг начинал отказывать. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В темноте перед ним возникли образы — реторты, колбы, цифры, бегущие по экрану. Он снова был в своей лаборатории, в том мире, который уже не существовал. Ему вдруг отчаянно захотелось вернуться туда, к своим приборам, к своей работе, к своей жизни. Но он знал, что это невозможно. Он был здесь. И здесь ему нужно было решить эту задачу.

Он открыл глаза и посмотрел на письмо Анны. Оно лежало на столе, напоминая ему, что кто-то ждет его помощи. Он не мог подвести ее. Он не мог позволить, чтобы еще кто-то умер.

Он взял перо и начал писать ответ, но не то письмо, которое собирался отправить. Это было письмо для себя — расчеты, догадки, предположения. Он записывал все, что приходило ему в голову, не останавливаясь, не редактируя. Он знал, что позже разберется в этом, выделит главное и отбросит лишнее. Но сейчас ему нужно было записать все.

«Предположение 1: Яд был в колодце заранее. Возможно, его туда положили несколько недель назад, но он не проявлял себя, пока не наступили холода. Когда вода в колодце замерзла, лед мог сконцентрировать яд, делая его более опасным.»

Он перечитал это и покачал головой. Это было маловероятно. Лед, концентрирующий яд? Теоретически это возможно, но для этого нужны были очень специфические условия.

«Предположение 2: Яд был в пруду, но затем попал в колодец через грунтовые воды. Однако, как я уже выяснил, грунтовые воды текут в другую сторону.»

Он вздохнул и отложил перо. Его мозг устал, и он знал, что продолжать сейчас бесполезно. Нужно было отдохнуть, чтобы утром начать все сначала. Он встал, потянулся и подошел к окну. За ним была темнота, в которой ничего не было видно, только изредка вспыхивали звезды, пробиваясь сквозь облака. В этой темноте скрывался ответ. Он знал это. Он чувствовал это. Ему просто нужно было дождаться утра.

Когда он уже собирался лечь спать, в дверь постучали. Снова. Это был тот же монах-келейник.

— Прости, брат Нестор, — сказал он, заглядывая в дверь. — Там еще один посыльный. От боярыни. Сказал, что срочно.

Нестор почувствовал, как сердце пропустило удар. Он подошел к двери и взял из рук монаха еще одно письмо. Это был ответ на его предыдущее письмо. Анна прислала карту колодцев и мест, где находили шлак, а также краткую записку: «Это все, что я нашла. Больше ничего нет. Но я думаю, что мы на правильном пути. Пожалуйста, помоги мне».

Он развернул карту. Это была грубая, но точная копия его собственной карты, с добавленными отметками Анны. Она указала, где именно был найден шлак, где были отравленные колодцы, и где находился дом Прохоровых. Когда он увидел карту, он понял, что его ошибка была в том, что он пытался строить модель, не имея всех данных.

Он взял перо и начал писать новое письмо, используя все, что узнал за этот вечер. Он был уверен, что теперь у него есть ключ.

«Анна, я изучил карту. Теперь я вижу картину целиком. Колодец Прохоровых — это не случайность. Он находится на пересечении двух потоков: грунтовых вод, которые текут с запада на восток, и поверхностных вод, которые стекают с холмов в низину. Если в овраге, где найден шлак, есть отходы, они могли быть смыты дождями в низину, а оттуда — в колодец. Но это не объясняет, почему пострадал только один колодец. Возможно, есть и другие, о которых мы не знаем. Нужно проверить все колодцы в радиусе версты от оврага. И еще — нужно взять пробы воды из пруда у дома Прохоровых. Я подозреваю, что именно там находится источник.»

Он запечатал письмо и отдал его посыльному. А затем, наконец, лег на жесткую кровать в углу кельи, чувствуя, как усталость накрывает его. Но даже в полусне перед его глазами стояла карта Белогорья, покрытая линиями и стрелками. Цифры и линии складывались в узор, который он не мог понять. Но он знал, что завтра он найдет ответ. Он всегда находил ответы. Это было его проклятием и его даром.